Часть 47

Дверь за Сережей закрывается тихо, почти осторожно, как если бы он боялся хлопнуть ею громче, чем нужно. Я все равно вздрагиваю. Некоторое время смотрю на темное окно, где отражается крыльцо, ступеньки и мы с Олегом. Он снова берет нож и деревяшку, но работает уже медленнее. Неровный срез, тихий скрип металла по древесине, — все показывает, что фигурка его теперь мало интересует. Я кручу пустую кружку между ладонями. Пять лет. Цифра не укладывается в голове. Слишком большая, слишком… Просто слишком. — Это… Я замолкаю, так и не придумав, что сказать. Олег, не поднимая головы, говорит: — Я мог бы подкинуть пару слов. Но при тебе так выражаться не хочется. Портишь меня. Он счищает ножом тонкую стружку, стряхивает ее вниз. Я вздыхаю и откидываюсь назад, опираясь локтями о ступеньку выше. Камень пока еще теплый от солнца, но вот-вот начнет остывать. Олег еще некоторое время молчит, затем негромко произносит: — Мы начали подготовку к отъезду. Это займет некоторое время. У нас примерно две недели, если все получится. Я подумываю о том, чтобы рассказать про ту занимательную беседу с Птицей, но все-таки решаю пока этого не делать. Сначала лучше снова с ним поговорить и обсудить ситуацию с Сережей. — Пока есть время, я хочу, чтобы Шура еще раз пробрался в Форт, — добавляет Волков. Я выпрямляюсь, поправляю вечернее платье. Кремовый атлас заметно испачкался внизу. — Зачем? — спрашиваю, настороженно наблюдая за Олегом. — Пусть поищет новые сведения. Не просто так же этого мента отпустили. Хочу узнать причину. — Рубинштейн знает, что мы под него копаем. Это опасно. — Уверен, Шурик оценит твое беспокойство о его благополучии. — Кто-то должен, потому что вам, очевидно, на себя насрать. — Я не прошу его о том, с чем он бы не справился. Пусть посмотрит. Возможно, у Рубинштейна все-таки появились идеи, как вылечить эту заразу. — Это не зараза, — возражаю раньше, чем успеваю обдумать свои слова. Олег прекращает терзать деревяшку и одаривает меня очень тяжелым и не менее многозначительным взглядом. Я обхватываю свои обнаженные плечи и хмуро смотрю на ступеньки внизу. — Думаю, все… Несколько сложнее. Возможно, если дать им с Сережей время, они сами придут к чему-нибудь. Они ведь друг с другом давно, верно? — Верно, — помедлив, соглашается Волков. — И ни к чему хорошему это не привело. — Может быть, им нужно больше друг с другом говорить? Олег открывает рот, чтобы высказать явно не самые позитивные впечатления от моей идеи, но я поворачиваюсь к нему и взглядом указываю на дверь. Волков возвращается к своему занятию, сжав челюсть так, что зубы вот-вот треснут. — Ты думаешь, появились еще подопытные? — спрашиваю, чтобы перевести тему в более безопасное русло. — После Грома? — Не исключаю. Если хотя бы один из тех людей прожил с этим так же долго, у него могут быть ответы. Или хотя бы опытом поделится. Мы замолкаем. Я еще немного сижу на ступеньках, слушая, как Олег вытачивает свою деревяшку, но ничего больше на ум не приходит. Тема исчерпана, а все остальное обсуждать здесь и сейчас небезопасно. Разговор и так получился слишком тяжелым, и мне кажется, что если продолжить, то мы оба начнем произносить вслух вещи, которые пока лучше оставить недосказанными. Солнце окончательно скрывается, и становится прохладно. По коже проходит озноб, и тогда я наконец решаюсь, забираю пустые кружки и поднимаюсь. Нужно поговорить с Разумовским. Или хотя бы узнать, хочет ли он сам выговориться. Если нет, то отвлечь. Это у меня неплохо получается. В доме тихо. Я ставлю стаканы в раковину и на секунду задерживаюсь у окна, глядя на темный двор. Лампочка над крыльцом бросает мягкий круг света на ступеньки, где сидит Олег. С этой стороны он выглядит почти мирно. Обычный человек, который просто проводит вечер за каким-то тихим ремеслом. Только и всего. Я меняю палочки в диффузоре на столешнице и медленно иду по коридору к спальне. Что сказать, если новая информация у самой в голове не укладывается? Пожалуй, я могу просто быть рядом. Иногда ему этого более чем достаточно. Дверь приоткрыта. Внутри горит только настольная лампа, и в ее желтом свете фигура у стола кажется темнее и резче. Осанка другая, движения тоже. Птица сидит, слегка ссутулившись, и печатает. Судя по звуку, опять раздраженно. Пальцы стучат по клавиатуре без жалости, иногда с паузами, будто он что-то стирает и набирает заново. Еще не поздно повернуть назад. Я думала, что здесь Сережа. Черт. Пожалуй, лучше и правда вернуться в гостиную. Я тихо стучу костяшками по косяку и захожу. — Не помешаю? Он не сразу отвечает. Заканчивает строчку, нажимает клавишу, потом откидывается на спинку кресла и наконец смотрит на меня. Желтые глаза в свете лампы кажутся почти янтарными. — Ты редко задаешь этот вопрос до того, как войти, — говорит он, хмыкнув. Я пожимаю плечами, подхожу к шкафу, пробормотав: — Привыкаю к вежливости. Он чуть усмехается, но без особого веселья. Я оборачиваюсь. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. — Мы немного поговорили с Олегом по поводу Форта, — сообщаю, открывая дверцу. — Я слышал. Я бросаю быстрый взгляд на монитор, где высвечивается несколько окошек, транслирующих все, что видят камеры в доме. Ясно. Отвернувшись, возвращаюсь к выбору одежды, достаю розовые пижамные штаны и белую футболку. Молча, стараясь не смотреть на Птицу, иду в ванную. Пытаюсь расстегнуть молнию. Она, как в дурацких романтических и не очень фильмах, не поддается. Кажется, зацепила часть ткани. Чертова собачка сдвинулась всего на сантиметр. Я верчусь перед зеркалом, тяну ее и так и эдак, но все тщетно. Олега попросить, что ли? Ага, есть значительная вероятность, что Птица в него потом еще раз выстрелит, приняв это за флирт. Заканчивается шаманский танец тем, что две мои уходовые баночки летят на пол из-за столкновения с локтем. Застыв, прислушиваюсь. Вроде тихо. Стоит мне наклониться за упавшими предметами, как дверь распахивается. Я запоздало думаю о том, что надо было починить щеколду. Это наша личная ванная, и Шура с Олегом сюда не заходят вот так. — Что у тебя здесь? — спрашивает Птица, с сомнением наблюдая за моими манипуляциями. — Молния заела, — коротко отвечаю, возвращая на место флакон с тоником и какой-то крем для ног. — Пыталась расцепить ее и столкнула банки. Двойник больше ничего не говорит. Но и не уходит. Останавливается в дверях, складывает руки на груди и заинтересованно смотрит на меня. Мы оба понимаем, чего он ждет. Я даю себе еще пять секунд на стадии отрицания, по одной на каждую, а потом заискивающе улыбаюсь и спрашиваю: — Можешь помочь? Есть ощущение, что я бы охотнее попросила об этом росомаху. Ну, хоть выстегиваться не пытается. Молча подходит, и я поворачиваюсь к нему спиной. В зеркало стараюсь не смотреть. А если он решит, что это прямое приглашение к чему-то еще? Я, закусив губу, напоминаю себе, что нужно держать лицо. Птице мой профиль в зеркале отлично видно. — Насколько тебе дорого это платье? — деловито интересуется двойник. — Его Сережа подарил. Так что… — Какая незадача, — с усмешкой в голосе протягивает он. Я закрываю глаза, когда раздается еле слышный треск ткани. Козел. Молния теперь легко ползет вниз, приходится придерживать платье спереди. Дело сделано, но Птица уходить не торопится. Его пальцы проходятся по спине, прослеживая путь проклятой застежки. Вздрогнув, закрываю глаза. Прикосновение не заканчивается, мягко ползет вдоль позвоночника вверх. Я знаю эти руки, подарившие мне столько ласки, но сейчас они ощущаются иначе. Не сказать, что чужими, но… Если представить, что там Сережа… Нет. Это отвратительная мысль. Так нельзя поступать по отношению к нему. К ним. Да и к себе тоже. Но что если он зайдет сейчас дальше? Как я буду отмазываться? Или просто сдамся, закрою глаза и… Впрочем, у них одно тело. Можно выключить свет. Не должно быть так уж сложно. Я все объясню Сереже. А еще заодно придумаю, как объяснить себе, почему мурашки от этих прикосновений бегут далеко не из-за страха, хотя я прекрасно осознаю, кто стоит сзади. Птица убирает руку с моего плеча, едва задев тонкую лямку, и отходит. Спустя пару мгновений я слышу, как закрывается дверь. В зеркале вижу только себя, растерянно тру покрасневшую щеку. Плохо. Он, конечно, заметил, что я не стала льнуть к его рукам, как это было бы, окажись рядом Разумовский. Все это заходит слишком далеко. Если я сейчас выйду из ванной, и Птица обвинит меня во вранье? Придется врать еще больше. Что-нибудь, что угодно. Я скидываю платье на пол и лезу в душ. Нестерпимо хочется отмыться от всех этих мыслей и от совсем уж неуместных уколов чувства вины. Скажу, что просто очень устала и сегодня не готова. Прополоскать бы гелем для душа мозг. Закончив, одеваюсь и смываю макияж. Очень медленно. Только потом выхожу. Птицу нахожу все в том же кресле, он лениво наблюдает за какими-то процессами на экране. Где-то под ребрами зудит желание заговорить первой, сгладить откровенно неловкую ситуацию. — Что ты думаешь о новой вылазке в Форт? — спрашиваю, принявшись расправлять постель. — Ты идешь? — прохладно интересуется Птица. — Нет. Олег хочет Шуру отправить. — Тогда мне плевать. Пусть делают, что хотят. Я сажусь на кровать, а Птица поворачивается на стуле, опираясь локтем о стол, окидывает меня очень уж внимательным взглядом. — Олег думает, что после Грома появились еще пациенты, — говорю я, хотя он это и так слышал. — Возможно, у них мы могли бы узнать что-то. Помочь им выбраться, чтобы получить больше свидетельств против Рубинштейна. Несколько секунд он молчит, потом тихо хмыкает. — Мышиная возня, — резюмирует двойник. — Вы гоняетесь за призраками, чтобы совесть отмыть. Волков так точно. Сделали все, чтобы избавить беднягу от зловредной шизы. — Это совсем не так. — Именно так. Я качаю головой. — Мы просто думаем, что если узнаем больше о замыслах Рубинштейна, то это поможет оградить Сережу от него. Я замечаю, как в этот момент меняется выражение лица двойника. Почти незаметно, уголок губ чуть опускается, взгляд становится холоднее. Если бы в комнате был градусник, то температура бы точно опустилась на пару делений вниз. — Сережу, — повторяет Птица. Я не сразу понимаю, что именно сказала не так, судорожно перебираю в голове варианты. — Ну да. Ты же знаешь, что для него эта тема… — начинаю было я, но Птица перебивает: — Знаю. Я там был. В его голосе появляется металлическая нотка. Я моргаю. Так. Та-а-к, каким-то образом мои слова толкнули меня на очень опасную точку. Кивнув, осторожно замечаю: — Я помню. — Правда? Двойник медленно встает. Кресло тихо шуршит по полу, когда он отодвигает его ногой. Я стараюсь сидеть прямо и не вжимать голову в плечи. Сегодня косячу, не переставая. Птица проходит несколько шагов по комнате, останавливается у окна и смотрит на темный двор. — Интересно получается, — говорит он почти лениво. — Когда речь идет о том, что пережил он, это трагедия. Ужасная травма. Бедный Сережа и его страшный год в клинике. — Птиц… Он резко оборачивается. — А я там, видимо, был на курорте? Понятно. Или не очень. Но хотя бы теперь вижу, чего он взбеленился вдруг. Вздыхаю и поднимаюсь с кровати, спокойно напоминаю: — Я не говорила этого. — Но думаешь именно так, — цедит Птица, мрачно наблюдая за тем, как подхожу к нему. — Нет. — Да. Он садится на подоконник, не отрывая от меня взгляда, в котором появляется знакомый, неприятно острый огонек. Надо что-то придумать. Срочно сгладить момент, чтобы… Чтобы что? А если попробовать не придуриваться и не подлизываться? — Знаешь, что самое забавное? — тихо продолжает он, когда я останавливаюсь перед ним. — Меня там тоже лечили, душа моя. Кололи. Держали на ремнях. Ставили эксперименты. И почему-то никто не считает это важным. Я скрещиваю руки на груди. Ну знаете ли. — Потому что ты остался там по своей воле, — честно говорю, нахмурившись. — У тебя был шанс уйти. Когда Олег пришел впервые. Несколько секунд в комнате стоит абсолютная тишина. Я близка к тому, чтобы попросить дать мне минуту перед казнью, чтобы придумать себе эпитафию. Птица смотрит на меня так, будто я только что сказала что-то очень глупое. — Ну разумеется, — тянет он. — И оставить все? — Что именно? Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — У меня был план, мышка. Ты знаешь это. Я качаю головой. — Тот самый план, который должен был закончиться тем, что ты снова станешь народным героем? — Именно. — За счет десятков трупов? Его глаза вспыхивают, я отступаю на шаг. — За счет того, что город наконец увидел бы правду, — говорит он, презрительно скривившись. — Да, — тихо отзываюсь, сглотнув. — Я помню. Слова звучат упреком помимо воли. Напряжение между нами становится почти осязаемым. — Я остался там не потому что мне нравилось сидеть в клетке, мышка, — раздраженно произносит Птица. — Я остался, потому что это было необходимо. — Только вот план развалился. И теперь нам приходится разбираться с последствиями. В его взгляде на секунду мелькает усталость. И злость, направленная уже не на меня. Двойник отворачивается и проводит ладонью по лицу. — Да, — тихо говорит он и отворачивается. — Приходится. Между нами воцаряется тишина, настолько тяжелая, что от нее дышать трудно. Я подумываю отступить, но вместо этого рассматриваю Птицу. Сейчас он кажется старше, чем обычно. Не злее, не опаснее, а просто… Уставшим. Разговор зашел туда, куда он не хотел его вести. И, если честно, я тоже не планировала. Отвлекла, называется. Нельзя сделать вид, что ничего не было. Не только из-за опасений того, что он придушит меня во сне из вредности. Не хочу оставлять все так. Оставлять его… Так. Я делаю два шага и оказываюсь к нему совсем близко. — Птиц, — зову, виновато потупившись. — Прости. Он ничего не говорит, поэтому продолжаю: — Я… Не думала, что тебя тоже задевает. Извини за то, что говорю так, будто это все происходило только с Сережей. Птица слегка поворачивает голову, но взгляд все еще направлен мимо меня. — Потому что именно так вы все это и видите, — говорит он без какой-либо интонации в голосе. Я осторожно касаюсь его локтя. Двойник не отстраняется. — Я знаю, что ты тоже прошел через тот же ад, — тихо говорю, затолкав подальше желание в подробностях расписать, в чем он был не прав. — Просто ты не любишь об этом говорить, и мне почему-то казалось, что ты пережил все немного легче, чем он — Это не имеет значения, — морщится он. — Имеет. — Для кого? Я пожимаю плечами, сокращаю последний шажочек, отделяющий нас друг от друга, и теперь стою между его коленей. — Для меня, например. Я, знаешь ли, могу быть очень понимающей, если со мной разговаривать. Птица наконец перестает буравить взглядом точку где-то за моим плечом. Смотрит внимательно, будто пытается понять, серьезно я это сказала или просто пытаюсь его умаслить. Честно говоря, второе тоже присутствует. Я чуть улыбаюсь и, не убирая руки с его локтя, аккуратно провожу пальцами вниз к запястью. Птица перехватывает мою ладонь, тянет к себе. Я не сопротивляюсь, обнимаю его другой рукой, уткнувшись носом в щеку. Вторая так и остается в плену его пальцев, будто мы готовимся к танцу. — Мышка, — произносит он с долей привычной насмешки. — Ты сейчас пытаешься меня задобрить? — Немного. Хорошо, что мы выяснили новые границы, но я не хотела тебя злить или обижать. Он чуть склоняет голову. Я, повинуясь секундному порыву, касаюсь губами его щеки. Напряжение в его плечах немного спадает, хотя полностью и не исчезает. — Я решила, что могу быть с тобой откровенной, — добавляю уже совсем тихо. — Ты сам говорил, что не собираешься причинять мне боль. — Говорил. Он поворачивается, и до поцелуя остаются какие-то жалкие пара сантиметров. Двойник не торопится их убирать, смотрит на меня, и в его глазах снова появляется тот самый знакомый блеск. Смесь иронии и чего-то еще, более темного. Более… Личного, о чем я не готова думать. — Ты порой ужасно прагматична, — замечает он. — Разве? — И на всякий случай, мышка, — ухмыляется Птица, — в следующий раз, когда будешь выяснять границы, не начинай с того, что я сам виноват. Невольно улыбаюсь, но пытаюсь серьезно ответить: — Учту. Он целует меня первым. Легко, без уже привычного с ним давления. Ждет отклика, и когда я отвечаю, тихо выдыхает. Знала бы хуже, решила бы, что ожидал отказа. Его рука ложится мне на поясницу, притягивая ближе, и теперь между нами не остается даже сантиметра воздуха. Ладонь скользит выше по спине, оставляя за собой теплый след из мурашек. Ласка медленная, почти ленивая. Птица слегка отстраняется, и я, забывшись, целую его снова, сама. Что-то в нем иначе, что-то изменилось, и я, кажется, пропустила этот момент. Прервавшись, опускаю голову, прижимаюсь лбом к его щеке. Нужно пойти спать. Сослаться на усталость и прочее. Но я продолжаю стоять, закрываю глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении близости, забыть на время о том, что он запросто убьет меня. Хочется сказать что-то легкое, разрядить все еще потрескивающий воздух, но слова застревают где-то в груди. Я определенно пропустила что-то важное. Или не стала замечать. А если?.. — Знаешь, что самое смешное? — говорит Птица, переплетая наши пальцы. — Что? — чуть слышно спрашиваю, хотя на самом деле ничего больше обсуждать нет желания. Другая его рука вновь опускается мне на поясницу, пробирается под футболку, касаясь голой кожи. Я неосознанно подаюсь ближе к нему. — Когда они меня там ломали, — произносит он спокойно, даже слишком спокойно, — они были уверены, что лечат его. Я застываю на несколько секунд, пытаясь понять, правильно ли расслышала. Что ж, это отличная, очень отрезвляющая тема. Как ушат ледяной воды. — Рубинштейн первое время думал, что у него получится вытащить меня. Убрать. Потом, видимо, планы поменялись. Я чувствую, как по коже пробегает холодок. Отодвигаюсь, чтобы посмотреть на него. — Но… Он сам говорил, что это не обычное ДРИ. — Но я все еще был симптомом. Болезнью. Ошибкой, которую нужно исправить. Он думал, что если достаточно долго давить, колоть, ломать, то он… — Птица картинно закатывает глаза, — починится. — Это Рубинштейна не оправдывает. — Я говорю это к тому, что если уж с его методами не получилось… То у вас тоже вряд ли получится. — Я не пытаюсь даже. О чем ты? Птица улыбается, наклоняет голову набок. — Решил напомнить. — Вся моя жизнь перед тобой на ладони. Я не пытаюсь тебе навредить. Птица переводит взгляд на наши сцепленные руки, внимательно рассматривает мою. Будто и не было этих последних слов, спрашивает: — Не болит? — Нет, — растерянно отвечаю и собираюсь отойти. Эти перепады настроения сбивают с толку. Он не дает. Я не пытаюсь настаивать, только говорю: — Я устала, Птиц. Хочу лечь спать. Эти мероприятия выматывают. — О, я видел, — говорит двойник. — Наблюдал за тобой. Я вскидываю брови. — Когда? Он одним лишь взглядом дает понять, что вопрос кажется ему наивным. — Камеры, — резюмирую я обреченно. — Не думала, что тебе это интересно. — Занимательное зрелище. Ты там как рыба в воде. — Я этому училась. Это часть моей работы — продавать. Чтобы получалось хорошо, нужно уметь лавировать. Он снова смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то внимательное, почти изучающее. — Я видел. — Его рука перемещается с моей поясницы на щеку, легко гладит. — Как ты входишь в разговор. Как выбираешь момент. Кому улыбнуться, кому сказать пару слов, а кого аккуратно обойти стороной. Как ты гасишь конфликт еще до того, как он начнется. Или решаешь его. Он говорит спокойно, без малейшего намека на насмешку. От этого только хуже, потому что я начинаю понимать, куда ведут эти речи. — Мне нравится быть в окружении людей, — осторожно говорю, улыбнувшись. — Я умею и люблю с ними общаться. — И ты делаешь это легко. Он чуть прищуривается. — Улыбка. Пара правильных слов. Легкое прикосновение к руке. И человек уже думает, что вы лучшие друзья. В его голосе нет укора, но я все равно чувствую, как внутри неприятно сжимается. Слишком уж знакомо это звучит. Такие разговоры легко превращаются в обвинения в неискренности, манипуляциях и прочем. И здесь мне будет нечего возразить, только опять врать. — Если ты пытаешься намекнуть, что я притворяюсь… — Я ни на что не намекаю, — перебивает он спокойно, почти мягко. — Только констатирую факт. Я знаю, что в начале ты с нами делала ровно тоже самое. Со мной. — Послушай… Я тогда тебя не знала. Только как Чумного Доктора. Я не играю сейчас. Я вообще не понимаю, что делаю сейчас, если честно. — Почему ты сразу бросаешься защищаться? — спрашивает Птица, прищурившись. — Да потому что я это слышала неоднократно раньше. Начиналось все с обвинения в лицемерии, а заканчивалось обвинениями в неверности и поиске лучшей партии. Я опять пытаюсь отойти, и на этот раз Птица меня не удерживает. Сев на кровать, угрюмо смотрю на свои голые ступни. Потом перевожу взгляд на тапочки, что остались стоять у зеркала. Я их… Не надела? Двойник опускается рядом. Желтые глаза сначала тоже задерживаются на моих ногах. — На самом деле, я не собирался обвинять, — говорит он. — Я хотел выразить восхищение. Было бы интересно, если бы мы раньше встретились. До всего. Ошалеть как интересно. Я встаю и иду за тапочками, с ними возвращаюсь к кровати. Но не надеваю, просто оставляю рядом. Вздохнув, решаю расставить некоторые точки и говорю: — Я не готова к близости с тобой. Пауза несколько затягивается, но потом Птица удивленно спрашивает: — Что? — К сексу, — обреченно поясняю, уставившись на свои коленки. — Я не готова к сексу с тобой. Я люблю тебя. Да. Но я боялась тебя довольно долго, и мне нужно время, чтобы перестроиться. Чтобы расслабиться, и это было не спонтанно, а именно так, как я хочу. Для меня это важно. Буду очень благодарна, если ты проявишь понимание и немного терпения. В конце концов, то, что я хожу рядом с тобой с голыми ногами… Не знаю, слышал ли ты наш с Сережей разговор об этом или нет, но… — Слышал, — коротко отзывается Птица. — Хорошо. Одно это играет значительную роль. Я даже при сестре так не хожу. Я тебе доверяю. Но мне нужно еще немного времени. Если для тебя это принципиальный вопрос, то ладно. Я подстроюсь. Вязкая тишина служит ответом. Птица молчит, и я тоже. И глаз не поднимаю. Опасаюсь, что увижу. Я решила, что можно быть честной хотя бы отчасти, выторговать возможность разобраться, привыкнуть даже и уложить в голове мысль о том, что фактически готовлюсь к измене. Но, возможно, я просто потеряла бдительность, и сейчас мне влетит. Все эти разговоры про мои игры с людьми… Он уже подозревает. Наверняка. Я с готовностью прыгнула в кровать с Сережей, когда стало можно. Но с Птицей даже крошечного шажочка в эту сторону не делаю. Лучше сейчас выставить себя дурой, чем укрепить подозрения. Я просто не готова. Оставим за кадром, что не знаю, буду ли готова хоть когда-нибудь. Птица встает и направляется к столу, а я наконец поднимаю голову, смотрю, как он что-то печатает в своей программе. Та, мигнув, выдает кучу символов. Двойник разворачивается, наши взгляды встречаются. Его не выражает ничего. — Интересно, — протягивает он, присаживаясь на край стола. — Видимо, твое мастерство, мышка, распространяется и на меня. Ну приехали, начинай сначала. — Я не… — Потому что мне не все равно, — продолжает Птица, задумчиво разглядывая меня. — Ничего не стоит взять, что я хочу. И одновременно… — Он отталкивается от стола, неспешно приближается. Наклонившись, негромко говорит: — Я убью любого, кто причинит тебе боль. — Что?.. — Ты меня слышала. Он даже не повышает голос. — Птица… — Я не шучу. Я уже делал это. Теперь чувствую себя настоящей мышью перед хищником. — Он поднял на тебя руку, — продолжает двойник так спокойно, что дрожь берет. — И я эту проблему решил. — Ты не можешь вот так решать, кому жить, а кому нет, — тихо говорю я. Он наклоняется ближе, из-за чего мне приходится отползти дальше, чтобы мы не столкнулись лбами. — Могу, — совершенно обыденным тоном произносит Птица и повторяет: — Любой, кто тебя обидит, умрет. — Он садится на кровать, двигается дальше, практически нависая надо мной. — И так уж вышло, душа моя, что я и сам не хочу делать тебе больно. Бери свое время, мышка. У тебя его достаточно, потому что ты никуда от меня не уйдешь. Он смотрит мне в глаза еще несколько мгновений, не двигаясь. Его лицо совсем рядом, настолько близко, что я различаю каждую мелкую деталь, каждую родинку и каждый шрамик. И тень усталости под глазами. Напряжение, которое до этого висело между нами плотной, почти осязаемой стеной, постепенно начинает оседать. Я первой отвожу взгляд, а потом тянусь к нему, чтобы обнять. Он позволяет. — Спасибо, — говорю, уткнувшись ему в шею. — Я просто… Не привыкла. Это в кино или в книжках так любят. Других любят. Не меня. Впрочем, тут о любви никто и не говорил. Это что-то другое, болезненно острое и совсем нездоровое. И все же, если не думать про убийства, то даже притягивает. За меня редко заступались мужчины. Само собой, идею пристрелить любого я не поддерживаю. Минутная слабость. Как восхищение книгой, но при этом ты отлично понимаешь, что главный герой наглухо отбитый. По крайней мере, меня вроде бы никто насиловать не собирается. Уже не тот сюжет. Теплая ладонь на мгновение задерживается на моем плече, спускается на спину, прижимая к себе ближе. Сережа? Нет, совсем не то движение. Вздохнув, обнимаю двойника крепче. Сюр, честное слово. Я запуталась совсем. Но нужно что-то решать, потому что несмотря на все эти слова, он подозревает меня в неискренности, я уверена. Вот тебе и шахматная партия, вот тебе и цугцванг. Играю еще хуже, чем Птица в телестудии. А он тогда все еще под транквилизаторами был. Где-то в отдалении слышу, как распахивается входная дверь. Вот и повод слинять. Тем более когда Шура громко сообщает: — Ночная пицца! Кто не жрет ананасы — тот лох!