Часть 50

К дому Мухаммеда мы выходим уже затемно. Я запоминаю имя человека, у которого мы будем просить помощи, только с третьей попытки. Вот настолько меня вымотали последние события. Наверное, не смогу даже нормально объяснить, как вообще пережила перелет, пересадки и бесконечную дорогу через незнакомый город. Все это слиплось в один длинный, мутный день, в котором слишком много шума и мыслей. Хотя прошло, конечно, больше суток. В самолете я вроде бы даже засыпала несколько раз, уронив голову Сереже на плечо, но каждый раз дергалась от любого шороха. И никак не получалось отделаться от ужасающего зрелища, так и стоящего перед глазами. Как огромная башня, символ обретенных и потерянных надежд, вновь и вновь рушится. Сейчас тоже слегка потряхивает. То ли от недосыпа, то ли от жары. Воздух здесь совсем другой. Тяжелый, сухой, пахнущий пылью. В жилых кварталах к нему примешиваются специи и что-то сладковатое. Видимо, из-за того, что неподалеку рынок. Хоть сейчас и вечер, но тепло такое, что куртку захотелось снять уже минут через пять после выхода из машины. Я не стала этого делать. И так, несмотря на песочно-коричневую одежду ощущаю себя здоровенным белым пятном посреди узких, пыльных улочек. Незачем привлекать лишнее внимание. Только легкий шарф стянула с головы, предварительно спросив у Олега. Местные правила в голове пока еще не уложились. В конце концов, спустя почти полчаса мы выходим на нужную улицу, которая мало чем отличается от предыдущих. Такая же узкая и тихая. Невысокие дома стоят почти вплотную друг к другу, свет льется только из редких окон. Где-то вдалеке лает собака, слышатся голоса, потом все снова затихает. Я шепотом спрашиваю у Волкова, почему тут так мало людей вокруг. Он отвечает, что дело во времени. Рабочий день у большинства еще продолжается, да и жара только-только начала спадать. К тому же Олег точно не знает, успели ли занять тут все дома. Во время боевых действий эта улица тоже попала под удар. Мы останавливаемся возле светлой стены с деревянной дверью, и Олег коротко стучит. Я машинально оглядываюсь на Сережу. Он выглядит уставшим. Очень. Волосы приглажены кое-как, футболка помята после дороги, под глазами залегли тени. Но это хотя бы именно он. Не Птица. И хорошо. Я не знаю, как вести себя с двойником, не могу ни понять, ни решить. В хаосе побега нужно было думать совсем о другом, но… Я пока не готова давать окраску новым эмоциям, вспыхнувшим вместе со злосчастной башней. И уж точно не готова признавать, что они не новые, а просто мой план с фиктивной влюбленностью уже некоторое время планомерно двигается к черту. Нет, совершенно точно сейчас не время для всего этого. Шура садится прямо на земле у стены, морщится, запрокинув голову назад. После нескольких обработок раны ему чуть получше, но цвет лица все еще пугающий. Леша мнется рядом, сонный, непривычно угрюмый и совершенно потерянный. Иногда мне кажется, что он до сих пор не верит в происходящее. Дверь приоткрывается. Сначала вижу только полоску теплого света, потом силуэт. Вроде женский. Я шагаю ближе. Девушку за дверью видно плохо. Смотрит она на Олега и вроде бы даже слегка улыбается. Узнает? Да, скорее всего. Олег негромко говорит что-то по-арабски. Она явно знает его и вроде бы даже рада видеть, но дверь шире все равно не открывает. Они беседуют несколько секунд, но я не понимаю ни слова. Потом девушка качает головой. — Мухамемда нет дома, — переводит Олег уже нам. — На работе. Шура тихо выдыхает сквозь зубы и трет лицо ладонью. — Прекрасно. Девушка снова что-то говорит, теперь еще тише. Олег слушает и кивает. — Она одна дома, — поясняет он. — Нас впустить не может. Леша неловко переступает с ноги на ногу и быстро бормочет: — Да мы не… Мы можем на улице подождать. Ты вообще должен был дома сидеть. Я проглатываю эту фразу, потому что толку от нее нет. Во-первых, он уже здесь. Во-вторых, мое мнение по этому поводу было высказано ранее. Дважды. Или трижды. Возможно, больше. …Машина тормозит так резко, что мы все подаемся вперед. Колеса с хрустом проходят по гравию, где-то рядом скрипит ржавый металл, и только после этого двигатель наконец глохнет. Несколько секунд никто не двигается. Снаружи темно. Настолько, что заброшенный завод вокруг кажется не настоящим местом, а декорацией к дурному сну в стиле Сайлент Хилла. Бетонные коробки цехов, черные провалы окон, покосившийся забор. Не хватает маньяка, который прячет за углом. Мы своего на всякий случай привезли. В ушах до сих пор стоит грохот взрывов. Башня рушится снова и снова, мозг зациклило на одном-единственном кадре. Огромный кусок стекла, летящий вниз, грохот, пыль. Люди внутри. Гром. И ощущение, что в тот момент вместе со зданием схлопывается вообще вся моя жизнь. — Выходим, — коротко говорит Олег и первым выбирается наружу. Следом лезет Шура, тихо матерясь себе под нос. Птица выходит молча, я следом за ним на ватных ногах. Воздух здесь холоднее, чем в центре города. А еще очень тихо. Леша обходит машину и неожиданно крепко смыкает пыльцы на моей руке. Безапелляционно заявляет: — Ты едешь домой. Я моргаю, не сразу понимая, о чем он вообще. — Что? — Домой, Ася, — тихо повторяет брат. — Сейчас же. Он выглядит так, будто еще немного, и его начнет трясти. Лицо белое, глаза совершенно дикие. Я никогда не видела у него такого выражения. — Леш… — Нет, подожди. — Он проводит ладонью по лицу и подталкивает меня дальше в сторону. — Ты вообще понимаешь, что происходит?! Эти психи взорвали здание! Вас теперь вся страна искать будет! Да их и так ищут! — Там все неоднозначно… — Да мне плевать, что там у тебя неоднозначно! — почти срывается Леша. — Ты сейчас поедешь со мной, я не собираюсь оставлять тебя с этими отморозками! Последние слова он буквально выплевывает, бросая взгляд сначала на Олега, потом на Птицу. Шура негромко цыкает и приваливается к машине, явно не желая участвовать в этом разговоре. Двойник тоже молчит, только смотрит внимательно. Я устало закрываю глаза на секунду. Господи. Точно сюр. Только этого сейчас и не хватало. — Леша, — медленно начинаю, стараясь говорить спокойно. — Тут такое дело. Я вообще-то с одним из этих «отморозков», как ты выразился, в отношениях. Близких. О-о-очень близких, Леша. Он смотрит на меня так, словно я только что призналась в убийстве. — Ты шутишь, — с надеждой говорит произносит брат. — Ты же про синего? — Нет. Я соврала про него, извини. — Нет, Ася, подожди. — Он даже смеется нервно, неверяще. — Нет. С кем тогда? С этим?! Палец резко указывает на Олега. — А то, — отзывается тот. — Скоро в ЗАГС пойдем. — Да заткнись ты нахрен! — Леша! — резко одергиваю я. Он разворачивается ко мне обратно, и в глазах у него уже не только ужас. Обида тоже. Раньше я делилась с ним почти всем, а теперь огромный и важный пласт моей жизни пришлось хранить за семью печатями. Волков в полголоса желает мне удачи и помогает Шуре подняться. Вместе они идут ко входу в здание. — Все дело в Разумовском, — тихо сообщаю, бросив быстрый взгляд на Птицу. Его наши дрязги мало волнуют. — Ты серьезно сейчас? Серьезно, Ась? Ты с ним связалась?! Да он же… Ты и в Грома стреляла… — Он вы нас тоже. Это все еще сложнее. — Сложно было не западать на террориста?! — Он не… Я осекаюсь. Сейчас, посреди заброшенного завода спорить о формулировках особенно бессмысленно. Леша выдыхает и, кажется, замечает это тоже. — Господи… — шепчет он, хватаясь за голову. — Да тебя же вообще нельзя было одну оставлять. — Мне двадцать пять лет. Я приняла решение. — Подохнуть? — Леша! Он снова начинает заводиться. — Нет, ты послушай себя! Ты хочешь остаться с людьми, которых ищет вообще вся полиция страны?! — Мы в таком положении уже несколько месяцев. Я не брошу их. — А я не брошу тебя! Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я вижу, что он напуган до смерти. Не злится даже по-настоящему, а именно боится. За меня причем. От этого чувствую себя еще более виноватой. Да, возможно, со стороны все действительно выглядит так, будто я окончательно сошла с ума. Вернувшийся Олег подходит к нам и говорит: — Леша. Тот резко оборачивается. — Что? — Ты должен лететь с нами. — С чего бы… — начинаю было я, но Волков перебивает: — Теперь он тоже мишень. Тишина падает мгновенно, мы стоим, то и дело переглядываясь. Даже ветер стихает. Леша хмурится. — Чего? — Гром видел тебя рядом с нами, — терпеливо поясняет Олег. — Возможно, уже пробил, кто ты такой. Если нет, то пробьет в ближайшие часы. — Да с чего ему вообще… — Потому что ему нужны мы, — устало напоминает Волков. — И легче всего до нас добраться будет через нее. Он указывает на меня. — Да черта с два, — мрачно заявляю, скрестив руки на груди. — Я ему ничего бы не сказала, он не может этого не понимать. — Тебе, малыш, не обязательно говорить. Ему достаточно тебя взять, и мы явимся к нему на порог. Леша открывает рот, но ничего не отвечает. Я тоже не нахожусь, что сказать. О таком раскладе как-то не задумывалась. Олег делает еще шаг ближе. — Если он доберется до твоего брата, то начнет давить через него на тебя. На нее. Это в лучшем случае. В худшем, — он смотрит прямо на Лешу, — ты просто исчезнешь где-нибудь по дороге домой. Не знаю, выжил ли он, но этот вариант нельзя исключать. Кто-то из людей Хольта точно жив, и они все доложат хозяину. У меня холодеет внутри. Волков не пытается нас пугать, нет, он говорит совершенно серьезно. Леша тоже это понимает. — Нет, — тихо говорю я спустя несколько секунд. — Нет. Это бред какой-то. Мы не можем его тащить, нужно придумать что-то другое… Так нельзя. Еще вчера он жил нормальную жизнь, нельзя вот так рушить все. Одно то, что сейчас он стоит здесь, посреди промзоны рядом с террористами, наемниками и людьми, которых давно уже объявили в розыск по всем каналам… Я не могу так поступить со своим младшим братом. Нужно придумать что-то другое. — Куда вы ее тащите? — спрашивает Леша, кивнув на меня. — Во-первых, ее никто и никуда не тащит, — терпеливо говорит Олег. — От нее едва ли можно отвязаться. Во-вторых, маршрут… Варьируется. Но тебе временно придется поехать с нами. Хотя бы на время, пока все не уляжется Леша переводит взгляд на меня. — Мы найдем другой выход, — обещаю, слабо улыбнувшись. — Чтобы не отрывать тебя от привычной жизни. Должны быть еще варианты. — А ты поедешь с ними, — резюмирует Леша. — Да. Это давно решено. — Тогда можешь не искать никаких больше вариантов, — решительно заявляет брат. — Черта с два я тебя отпущу одну с этими всеми. Он разворачивается и направляется в сторону распахнутых металлических дверей. Я растерянно смотрю ему вслед. — Грозно, — усмехается Олег. — Пойдем, поможешь мне с Шуриком. Эти слова отлично сгоняют оторопь. Я оборачиваюсь на подозрительно тихого Птицу. Он молча следует за мной… — Именно это и сделаем, — спокойно отвечает Олег, возвращая меня в насущные проблемы. Ни раздражения, ни удивления в его голосе нет. Будто все совершенно нормально. Я слишком мало знаю об этой культуре. Некстати вспоминаю, что в нормальном отпуске до бегства во Вьетнам не была годами. Сережа тоже никак не комментирует, только медленно опускается рядом с Шурой прямо на теплую плитку у стены. На секунду прикрывает глаза. Я дергаюсь, чтобы подойти, сесть рядом и привычно потянуться к такому родному теплу, но останавливаюсь. Олег просил сдерживаться еще в аэропорту, не привлекать внимания. «Руки при себе, малыш. Вы в мусульманской стране, а не у тебя на кухне. Чем меньше смотрят, тем лучше. А если продолжите, как обычно, то смотреть будут все.» Тогда я чуть не послала его к черту. Не того было. Сейчас уже понимаю, что он прав. Мы здесь гости. И это странно. Стоять всего в метре от Сережи и даже не иметь возможности просто подойти к нему, привычно уткнуться лбом в плечо, почувствовать, что он рядом. После всего, что случилось, потребность в этом почти физическая. Особенно после того, что случилось. В груди уже привычно за эти дни ноет. Еще вчера у него была эта треклятая башня, пусть уже не его, но она все равно оставалась символом надежды. И раньше… Огромная компания, кабинет с панорамными окнами, люди, которые ловили каждое слово. А сейчас? Мало было Форта и прочего, так теперь он сидит на земле в чужой стране, скрываясь от полиции, Рубинштейна, Гром, Хольта… Да от всех, если так посмотреть. Я почти решаюсь подойти и завести хотя бы разговор, когда дверь снова приоткрывается. Чуть пошире. Девушка смотрит уже прямо на меня, потом что-то тихо говорит Олегу. — Она может пустить тебя, — переводит он. — Но пока только тебя. Я моментально качаю головой. — Нет. Останусь здесь. — Ася, — вздыхает он. — Нет, Олег. Это тупо. Я не… — Тупо — сидеть здесь из принципа, — устало заявляет Волков. — Иди в дом. — Но вы… — Мы не развалимся. Давай. Тебе тоже сейчас не надо сильно светиться. Я беспомощно перевожу взгляд с него на Сережу. Тот сидит, прислонившись затылком к стене, и смотрит куда-то в темноту улицы. Олегу приходится повторить для него суть нашего спора, потому что он все прослушал. Слишком вымотался или просто у него в голове сейчас разглагольствует Птица? Сережа встает и делает шаг ко мне, а я к нему. Волков многозначительно кашляет. Мы замираем. Разумовский ловит мой взгляд и слабо улыбается. — Иди. С нами все будет нормально. Правда. Тебе нужно отдохнуть. — Все, топай. — Олег машет в сторону двери. — Нечего тут лицом торговать. Я все еще стою в нерешительности. Мне не хочется оставлять их здесь. Ни одного. После всего произошедшего сама мысль о том, чтобы разделиться, кажется неправильной. Но девушка за дверью ждет, и я прекрасно понимаю, что она уже делает для нас больше, чем обязана. И Волков все-таки прав. Из всей компании внимание привлеку именно я, а это нам совсем не нужно. Поэтому все-таки медленно подхожу к двери. Девушка открывает шире, пропуская меня внутрь, потом сразу же захлопывает ее. Первое, что я чувствую, — прохладу. Мы оказываемся в небольшом дворике, и здесь очень много зелени. Она вьется по навесу, бросая тень на деревянные ставни, по одной из светлых стен, растет в маленьких и больших горшках. Рядом стоит низкий столик и несколько табуреток. Из дома тянет запахом мяты и чего-то пряного. Сейчас это ощущается почти нереально. Позади слышатся голоса. Олег что-то негромко говорит, Леша отвечает. Шура, кажется, кашляет. Я машинально дергаюсь в сторону двери, но девушка, успевшая нырнуть в глубину дома, возвращается со стаканом воды. — Привет. Пей, — произносит она, протягивая его мне. Я удивленно поднимаю голову. — Ты говоришь по-русски? — Немного, — отвечает она смущенно. –Жена брата учить меня, когда я была маленькая девочка. Потом Олег жил с нами. Здесь — это в Сирии? Или вот прямо здесь, в их доме? Я знаю, что он спас ее, но больше почти ничего. Невольно представляю Волкова здесь, в маленьком дворике, среди светлых стен и старых ковров. Не с винтовкой и взрывчаткой, а просто… Просто. Странная картинка, невозможная, даже. — Амина, — произносит она, коснувшись ладонью груди. — Ася. Она немного улыбается и впервые смотрит прямо мне в лицо с явным любопытством и тут же стеснительно отводит глаза. Красивая. Очень. Темные волосы спрятаны под платком не до конца, черты мягкие, но вот взгляд… Внимательный и слишком взрослый для такого молодого лица. Амина указывает на небольшой табурет у стены и говорит: — Сиди. И только сейчас я понимаю, насколько сильно устала. Осторожно опускаюсь на край, все еще чувствуя себя немного чужеродно в этом тихом, теплом пространстве. После бесконечного шума, сирен, выстрелов и грохота взрывов тишина здесь кажется неправильной. Слишком спокойной. Я вновь оглядываюсь на дверь. Амина замечает это и заверяет: — Мухаммед скоро. Если он дома, можно входить они. В ее голосе нет ни оправданий, ни неловкости. Это просто правило, для нее совершенно нормальное и привычное. И почему-то именно такая интонация заставляет меня окончательно перестать воспринимать происходящее как временную декорацию. Мы действительно в другой стране. В чужой жизни. Со своими законами, своим порядком, своей нормальностью. Я делаю глоток воды. Холодная. Господи. Кажется, ничего вкуснее в жизни не пила. — Среди нас раненый, — тихо говорю, опустив стакан. — Я опасаюсь на его счет. Амина о чем-то думает несколько секунд, а затем, аккуратно поправив длинный рукав платья, зовет меня в дом. Усадив теперь на диван, сама проходит через арку в совсем небольшую кухню, начинает открывать ящики. Свет лампы делает комнату золотистой, мягкой. Здесь нет ничего дорогого. Старый стол, потертые подушки, глиняные стены с мелкими трещинами, занавеска вместо двери в кухню. Но все выглядит обжитым, и уютным. Настоящим. Безопасным. Я закрываю глаза. Мы выбрались. Хотя бы ненадолго можно выдохнуть. Амина возвращается в комнату, ставит на стол деревянный поднос и четыре кружки. — Я готовить еду, — говорит она в ответ на мой вопросительный взгляд. — А ты дашь ее и воду. Она снова разглядывает меня и тут же отводит глаза, как только замечаю. Я медленно провожу ладонями по лицу и киваю. Девушка возвращается в кухню, а я, не утерпев, встаю и прохаживаюсь по комнате. Тишина начинает давить, заставляет возвращаться мыслями туда, за дверь, поэтому спрашиваю первое, что пришло на ум: — Вы давно знакомы с Олегом? — Четыре года, — отвечает Амина. — Он спас меня. Она произносит это очень просто, будто для нее то страшное событие — давно обыденность.От этого слова звучат еще тяжелее. Волков не уточнял, как все случилось, говорил про завалы вскользь. Но едва ли было легко. — Взрыв, и мой дом упал, — продолжает Амина после короткой паузы. — Я оказалась внутри. Олег вытащил. Мухаммед очень благодарен. Я невольно вспоминаю Волкова несколькими днями ранее, в черной куртке, с ножом в руке, перешагивающего через труп так буднично, будто идет за хлебом. И одновременно легко представляю его разгребающим камни, возможно, даже голыми руками. От этого сочетания становится не по себе. — Он хороший человек, — тихо говорит Амина, словно прочитав мои мысли. Я нервно улыбаюсь, отворачиваюсь. Если бы все было так просто. Впрочем, мне ли камни теперь кидать? Давно уже нет. Амина оборачивается и спрашивает: — Ты хочешь еда? — Не очень, — признаюсь и решаюсь стащить куртку. — Когда вернуться Мухаммед, будем ужинать. Я закончила с едой для твоих друзей. Здесь финики и лепешки, отдай, и иди мыться. Тебе нужна платье? — У меня есть. Я поднимаю дорожную сумку, с которой пришла. Амина бросает на нее неуверенный взгляд. — Закрытая одежда тоже есть, — спешу заверить ее, улыбнувшись. — Не знаю, достаточно ли закрытая, так что поможешь мне, ладно? — Идем, — кивает она. — Я помогу. …Комната, которую Олег с Шурой заранее подготовили на этом на заводе, когда-то, видимо, была чьим-то кабинетом. Сейчас от него остались только облупленные стены, старый металлический шкаф в углу и продавленный диван, на который даже смотреть страшно. Напольные походные лампа лучше атмосферу не делают. Где-то за стеной капает вода, от сырости уже начинают неприятно мерзнуть руки. Шура сидит на расстегнутом спальнике, привалившись спиной к стене, с абсолютно серым лицом в таком освещении. Футболка уже насквозь пропиталась кровью. Меня начинает мутить каждый раз, когда смотрю на это, но выбора особого нет. — Ась. Голос Олега вырывает из оцепенения. Я моргаю и понимаю, что уже секунд десять стою с бинтами в руках и просто пялюсь на кровь. — Да… Да, я здесь. — А похоже было на вертикальный обморок, — сухо замечает Шура. — Заткнись, — автоматически огрызаюсь я. Олег уже стаскивает с него остатки окровавленной ткани, выглядит спокойно и сосредоточенно, будто занимается чем-то совершенно бытовым. От этого становится чуть легче держаться самой. Хотя руки все равно дрожат. Я опускаюсь рядом на колени, пытаюсь сосредоточиться на чем-то конкретном. На аптечке. На бинтах. На запахе антисептика. На чем угодно, кроме воспоминания о том, как несколько часов назад все вокруг рушилось к чертовой матери. — Сквозное, ты была права, — негромко произносит Олег, осматривая рану. — Повезло. — Ага, охренеть как, — бормочет Шура. Я сглатываю и отворачиваюсь на секунду. Плохая идея. Взгляд цепляется за Птицу. Он сидит в стороне, на старом ящике. В полумраке лицо кажется еще резче. Тени под глазами, острые скулы, тяжелый взгляд. Я легко могу представить силуэт черных крыльев за спиной, когти. Он все еще слишком тихий. Почти не вмешивается в разговоры, не язвит, не улыбается привычной хищной ухмылкой. Вообще находится где-то далеко отсюда. Смотрит в пустоту и думает о чем-то своем, будто после взрыва в нем тоже что-то надломилось. А может, гораздо раньше. — Ася. Я снова вздрагиваю. Олег берет мои ледяные пальцы вместе с пачкой бинтов и коротко сжимает — Помнишь, что надо делать? — Да. Да, все нормально. Давай начинать. — Откуда ты помнишь? — спрашивает доселе молчавший Леша, занявший уцелевшую сторону дивана. — Помогала меня шить, — коротко отвечает Волков. Леш хмыкает. — Раз уж мы тут все вместе собрались, спрошу. Пожар в квартире как-то связан со всем этим? Он обводит нас рукой. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы посмотреть на Птицу, и отвечаю: — Да. За нами гнался очень опасный человек и решил начать с меня. Как и Гром. — А Гром почему такой бешеный? Я думал, что вся та шумиха вокруг него — фейк. — С ним что-то сделали, — говорю я, поежившись. Пальцы неприятно щиплет от антисептика, которым их обработали. — Это… Тоже долгая история. — У тебя короткая есть? — Больше нет. — Сожми края, — говорит Олег, не отвлекаясь. — Вот так, молодец. — Не начинай, — бурчу я, пытаясь не думать о том, что у меня сейчас снова дрогнут руки. — Что именно? — Разговаривать со мной как с ребенком. — И не пытался, малыш. Шур, обезбол действует? — Не так, как хотелось бы, — сквозь зубы цедит наемник. — Да ладно тебе, Волков. Она держится лучше, чем я ожидал. В прошлый раз вообще зеленая вся сидела. — Спасибо огромное, — мрачно отвечаю я. — Всегда пожалуйста. — Леша, — зовет Волков. — Нагрей воду. Горелка вон там. Видел, как я делал? Брат, оправившийся от первичного ужаса, с готовностью поднимает пятилитровую бутылку, которую Олег притащил из тайника. Как выяснилось, вещи, которые мы собирали в дорогу, они с Шурой тоже спрятали здесь. Жаль, что до походного душа не додумались. Шура тихо шипит сквозь зубы, когда я случайно слишком сильно нажимаю на кожу. — Извини, — покаянно шепчу, глянув на него. — Да ничего. — Он запрокидывает голову к стене и прикрывает глаза. — Бывало хуже. — Не хочу знать, когда именно. — И правильно… Мы вытаскиваем поднос с едой и стаканами во двор, а оттуда я передаю все Олегу. Тот почти сразу командует мне вернуться в дом. Слушаюсь, только сначала смотрю на Разумовского. Тот повторяет слова Волкова, но мягче. Все еще он. Птица почти не появлялся с момента взрыва, и это беспокоит. Не потому что он может замышлять гадости, а… Просто беспокоит. Когда мы заканчиваем, Амина проводит меня через короткий коридор и останавливается возле низкой деревянной двери. Она опять цепко меня разглядывает и улыбается украдкой. Наверное, я совсем не похожа на всех, кого она знает. Свет здесь совсем тусклый, можно даже представить, что не электрический вовсе, а от старых ламп с нагретым стеклом. Девушка толкает дверь ладонью, и я невольно замираю на пороге. Ванная маленькая, каменная и до предела странная и непривычная. Светлые стены неровные, как если бы их лепили вручную, в углу темнеет ниша с душем, откуда капает вода. Воздух прохладнее, чем в остальном доме, но это даже хорошо. Амина открывает небольшой шкафчик, достает оттуда полотенца и кладет их на низкую табуретку. — Горячая вода становиться холодно быстро, — предупреждает она. — Но должно быть нормально. Я киваю, все еще оглядываясь. После ночевки в заброшенном доме сразу после взрыва и череды почти непрерывных перелетов это место кажется настоящим раем. — Спасибо, — негромко говорю я. Амина улыбается чуть теплее прежнего. Когда она не прячет взгляд, выглядит очень юной, совсем девчонкой. — Ты хочешь спать. Я сделаю кровать. Она разворачивается к двери, но вдруг замирает и вновь смотрит на меня. Робко уточняет: — Ты замужем? — Нет. Официально нет. Амина качает головой. — Мухаммед не разрешит тебе спать с Олегом. Понимаешь? Нет. Вернее, умом-то понимаю и не в Волкове как раз дело, но мне даже представить страшно, что ночью я окажусь не рядом с Сережей. С момента побега из Форта мы были постоянно вместе, и это ощущалось, как самая естественная и правильная вещь на Земле. А теперь… Я отвечаю, что Олег мне все объяснил, и Амина оставляет меня одну. А еще Олег сказал, что это ненадолго. Мы останемся у Мухаммеда до того, как наемник найдет подходящий дом, который станет новым временным убежищем. Нужно отсидеться немного перед тем, как лететь в Мексику, разведать обстановку. Возможно, придется искать новую конечную точку. Я стаскиваю с себя одежду. Пальцы двигаются неловко, разучившись делать самые простые вещи. Стоит только остановиться, как тело начинает ощущаться чужим и тяжелым одновременно. Последние двое суток я держалась исключительно на адреналине, упрямстве и страхе за своих спутников, а теперь все это медленно выходит из крови, оставляя после себя дрожь и пустоту. Несколько секунд просто стою посреди ванной, не двигаясь. Где-то снаружи слышатся голоса, опять далекий лай собаки, звяканье посуды или чего-то вроде. Волосы пахнут дымом. Мы жгли костер в заброшке. Это ощущение прошибает неожиданно сильно. Дым. Перед глазами на мгновение снова вспыхивает башня. Огромные окна, из которых вырывается огонь. Грохот. Дрожащая земля под колесами машины. Птица, смотрящий на пожар так спокойно и голодно одновременно. Что-то изменилось, щелкнуло, переключилось, и речь пошла не о здании, не о доме, а о сломанной игрушке. «Я делаю это для того, чтобы защитить тебя.» Я резко отворачиваюсь к стене и сжимаю край раковины так сильно, что белеют пальцы. Нет. Не сейчас. Я не хочу снова думать об этом. Не хочу разбирать по кускам тот взгляд, то спокойствие, то, как внутри у меня что-то болезненно дрогнуло вместо правильного ужаса. Не раньше, чем мы с Птицей об этом поговорим. Я дергаюсь в сторону двери, делаю один шаг, второй. Заставляю себя остановиться, взявшись за металлическую полукруглую ручку. Стоп. Точно стоп. Если я выскочу сейчас во двор в чем мать родила… Да даже если оденусь, ничего хорошего из этого не выйдет. Не буду же я трясти Сережу и требовать вытащить наружу Птицу. Нет. Мы все обсудим, когда придет время, когда оба будем готовы. Судорожно выдохнув, возвращаюсь, захожу в нишу и включаю воду. Встаю под душ сразу, не дожидаюсь, когда вода потеплеет, надеясь смыть вместе с пылью и грязью все остальное. Вода становится горячей быстро, на мое счастье. Застонав от облегчения, прислоняюсь лбом к прохладной стене. По коже бегут мурашки, напряженные мышцы начинают медленно оттаивать. Вместе с водой вниз стекает грязь, пыль, мелкие следы крови. Не моей. На плече проступает темный след от ремня безопасности, впившегося в кожу после удара о ворота. На коленке синяк, который даже не замечала раньше. Я закрываю глаза. И почти сразу слышу взрыв снова. Не настоящий. только в памяти, но этого хватает. Грохот настолько отчетливый, что я вздрагиваю всем телом и резко распахиваю глаза. Сердце колотится где-то в горле. Несколько секунд уходит только на то, чтобы понять: я не в машине. Не в башне. Не бегу по лестнице вверх под чужие шаги позади. Я в Сирии. В маленьком доме с внутренним двориком. Арабская девчонка возится на кухне. Снаружи сидят Сережа, Олег, Леша и Шура. Живые. Я тщательно все это шепотом проговариваю. Закончив, медленно сползаю по стене вниз, прямо на теплый каменный пол душевой, подтягиваю колени к груди и закрываю лицо ладонями. Вода шумит сверху, течет по волосам и плечам. Перед глазами всплывает Леша с пистолетом в руках. Шура, бледный от кровопотери. Олег, спокойно нажимающий кнопки на телефоне, пока за спиной рушатся этажи. И Сережа… Нет, не только Сережа. Птица. Я вижу его слишком отчетливо. Желтые глаза в отсветах огня, абсолютную уверенность в собственной правоте. Ни тени сомнения. Почему он не сомневался? Сам говорил, что башня значит для него слишком многое, так почему же?.. «Есть ты. И есть все остальные.» Меня снова прошибает холодом, несмотря на горячую воду. Это ненормально. Я закрывала глаза на многое, когда играла, но сейчас… Неправильно. Я резко втягиваю воздух и щипаю себя за руку. Нет. Не думать сейчас. Если начну, то придется признать слишком многое. Например, что граница между ними двоими давно перестала быть такой четкой, как мне хотелось. Я не могу смотреть на Птицу исключительно как на монстра, которого нужно очаровать, чтобы выжить. И это пугает меня сильнее всего. Где-то далеко раздается протяжный вечерний азан и сразу за ним тянутся другие голоса. А Амина молится? Звуки плывут над улицами, мягко растворяясь в теплой темноте города. Я замираю, прислушиваясь. Никогда раньше не слышала ничего подобного так близко. В этом звуке есть что-то странно успокаивающее. Мир вокруг продолжает жить по своим законам, несмотря на то, что мой собственный окончательно рухнул вместе с башней. Но это место не осталось пустым. Я сижу так еще несколько минут, пока вода постепенно не начинает остывать. А, ой. Заставляю себя подняться и выключить ее. Медленно вытираюсь, достаю из сумки чистую одежду и неожиданно долго перебираю ее. Что взять? Это сейчас действительно важно. Более менее понятно и просто. В итоге останавливаюсь на свободных темных брюках и бежевой рубашке, так и не вспомнив, можно короткий рукав или нет. Потом переспрошу, пока будет длинный. Волосы собираю влажными кое-как, фена нигде не вижу, но он не нужен, в такой духоте они и так высохнут быстро. Когда смотрю на себя в маленькое мутное зеркало, едва узнаю отражение. Лицо осунулось, под глазами тени. Взгляд какой-то слишком уставший. Ничего. Все это поправит сон. Обязательно. Я выхожу из ванной босиком и почти сразу слышу голоса со двора. Мужской смех. Негромкий, хрипловатый. Значит, Мухаммед вернулся. …Спустя какое-то время воздух в комнате начинает казаться невыносимым. Шура засыпает очень быстро, скорее просто отключается, после очередной дозы обезболивающего. Лешу положили рядом с ним на полу, и ему очень повезло, что наемники — народ запасливый. Спальников это тоже касается, их на два больше, чем нужно. Олег спать вообще отказался, сославшись на то, что ему нужно следить за обстановкой. А Птица… Птица исчез, оставив вместо себя Сережу, так что поговорить с двойником не вышло. С Разумовским, впрочем, тоже. Я устала, и он мгновенно это увидел, несмотря на все попытки отыграть бодрость духа. Так что пришлось ограничиться дежурным «как ты?» и ответом «все хорошо, поговорим позже». Не помню, как уснула, но главное, что рядом с ним. А потом проснулась и теперь никак не могу выключиться обратно. Думаю. Про Лешу. Он закончил сессию? Если да то, совру родителям, что внезапно мы решили поехать вместе путешествовать на лето. А Полина? Она ж нас из-под земли достанет за такое. И родители… Я начала было паниковать, но Олег с Сережей сказали, что все предусмотрели, и заранее позаботились о том, чтобы нанять охрану. Я так и не решила, успокоило меня это или нет. Так и не заснув, сажусь и осторожно выбираюсь из спальника. Оглянувшись, вздрагиваю, обнаружив Олега, сидящего в углу. Коротко сообщаю, что хочу на улицу подышать и поднимаюсь, стараясь никого не тревожить, беру фонарик и выхожу в коридор. Снаружи оказывается намного холоднее, чем я ожидала. Я медленно опускаюсь на бетонный блок возле обрушившейся стены. Руки подрагивают почти незаметно, но остановить эту дрожь не получается. Я потираю их друг о друга и поднимаю взгляд в темное небо. В голове пусто и слишком шумно одновременно. Башня снова рушится перед глазами, Леша с пистолетом, Гром, в которого я стреляю. Птица, спокойно говорящий: «Взрывай.» Я резко выдыхаю и закрываю лицо ладонями. Меня пробивает нервный смешок. Потрясающе. Не так я себе представляла наш побег, вообще не так. Сзади слышатся шаги. Я разворачиваюсь, свечу фонариком чуть в сторону. Волков. Прикуривая сигарету и становится рядом. Несколько секунд просто мы молчим. Ветер треплет волосы, я заправляю из-за уши и спрашиваю: — Шура спит? — Спит. — Ему же станет лучше? — Если повезет, да. Очень оптимистично. Наверное, это отражается у меня на лице, потому что Олег коротко усмехается. — Нормально все будет. Я снова опускаю взгляд на свои руки. Еще несколько секунд проходят в молчании. Потом слова вдруг вырываются сами: — Мне кажется, я схожу с ума. — Из-за чего именно? Я нервно провожу ладонью по лицу. — Из-за всего. Особенно из-за того, что Леша теперь втянут в это дерьмо. — Разберемся, — коротко обещает Олег. — К сентябрю вернем грызть гранит науки. Надеюсь. — Слушай внимательно, родная, — вздыхает Волков. — Сейчас у тебя башка работает на чистом стрессе. Это не то состояние, в котором стоит самоедством заниматься. — Наверно. Какой у нас маршрут? — Сначала доберемся до Сирии. Там пересидим, посмотрим, что будет вокруг происходить, и решим по обстоятельствам. Сначала остановимся у знакомого. Я тебе рассказывал. Который научил меня по дереву вырезать. Я спас его сестру, а к таким долгам они относятся очень серьезно. Поможет, не выдаст. Здесь нам понадобится еще один день на подготовку. Олег замечает, как я ежусь от ветра, и без лишних слов снимает куртку. — Надень. — А ты? — А я большой и волосатый. Я невольно фыркаю. — Очень убедительный аргумент. — Работает же. Он накидывает куртку мне на плечи прежде, чем я успеваю отказаться еще раз. — Пойдем обратно, малыш. А то Серый проснется и решит, что ты меня похитила. Я прячу нервный смех в кулак. Да, это самый очевидный вариант… Короткая фраза на арабском, потом скрип двери. Сердце мгновенно ускоряется. Организм до сих пор не понял, что не каждый новый человек сейчас означает опасность. Я машинально ускоряюсь. Во дворе уже стоит Олег. С тем самым выражением лица, которое у него появляется после слишком длинного дня, спокойным, но каким-то каменным. Рядом с ним высокий мужчина лет сорока, высокий, с резко очерченными чертами лица. Он что-то быстро говорит Амине, скользнув по мне взглядом. И этот взгляд мне не нравится сразу. Не злой даже, просто тяжелый. Настороженный даже. Я инстинктивно замедляюсь и двигаюсь ближе к Волкову. Олег замечает это моментально, поворачивается ко мне и кладет ладони на плечи. Жест теперь уже привычный, заземляющий. — Все нормально, — говорит он по-русски, чуть склонившись ко мне. — Это Мухаммед. Он поможет. Я киваю, хотя напряжение до конца не уходит. Наверное, потому что слишком устала, чтобы быстро переключаться между страхом и доверием. Еще несколько дней назад любой новый человек был просто человеком. Сейчас каждый незнакомец воспринимается потенциальной угрозой. Мухаммед снова смотрит на меня. Потом переводит взгляд на Олега и что-то спрашивает. Тот отвечает коротко, спокойно. Мужчина слушает, медленно кивает и наконец произносит уже по-русски, с заметным акцентом: — Добро пожаловать в мой дом. Это звучит не очень тепло, скорее как констатация факта. Но враждебности я тоже не слышу, и от этого немного отпускает. — Спасибо, — отвечаю тихо. Он кивает еще раз и сразу спрашивает что-то у Амины. Та начинает быстро говорить в ответ, указывая в сторону кухни. Пока они общаются, Олег устало проводит ладонью по лицу. Он вымотан и сильно. Весь этот побег почти целиком лег на его плечи, Волков почти не спал. Под глазами тени, движения чуть медленнее обычного, но держится он все так же собранно. Возможность развалиться раньше времени у него вообще не предусмотрена. — Как Шура? — спрашиваю я. — Живой, чего ему сделается, — хмыкает Олег. — Пытается шутить, значит не помрет. Я с беспокойством смотрю на дверь. Он замечает это и чуть сжимает пальцы на моем плече. — Сейчас скажу, чтобы заходили. Не дергайся. Волков отходит к двери, открывает ее. С улицы доносится голос Леши, потом недовольное ворчание Шуры: — Да не трогай ты меня, я сам могу идти. — Ага, вижу я, как ты можешь, — огрызается Леша. Я невольно улыбаюсь. Дверь открывается шире, и первым внутрь действительно вваливается бледный, помятый, злой на весь мир Шура. Одной рукой он держится за стену, второй пытается отпихнуть Лешу, который продолжает страховать его сбоку. Следом заходит Сережа. Он поднимает голову поворачивается, будто чувствует мой взгляд раньше, чем видит меня. В теплом свете дворика его лицо кажется еще более уставшим. Волосы после улицы снова растрепались, футболка прилипла к плечам от жары. Не Птица. Хорошо. Это хорошо. Меня накрывает таким сильным облегчением, что на секунду становится трудно дышать. Сережа явно замечает это тоже. Уголок его рта едва заметно дергается вверх, и он делает шаг в мою сторону почти машинально. Я тоже. И сразу вспоминаю слова Олега, останавливаюсь буквально в полуметре. Это ощущается ужасно глупо. После всего, через что мы прошли, стоять вот так и делать вид, что мне нельзя просто к нему прикоснуться… Выматывает. Но Волков просил, так что я не сокращаю оставшееся расстояние. Сережа, кажется, думает о том же. Несколько секунд смотрит на меня, потом все-таки негромко произносит: — Тебе лучше? Я киваю. — Тут есть вода. — Завидую, — хрипло усмехается он. Мухаммед что-то говорит Олегу, бросив короткий взгляд сначала на нас, потом на Шуру. Волков отвечает уже серьезнее. Они быстро переходят на арабский, и атмосфера во дворе снова становится деловой и напряженной. Я ничего не понимаю из разговора, но вижу, как Мухаммед хмурится все сильнее. Сережа тоже замечает. — Он нам не рад, да? — спрашивает Разумовский, шагнув ко мне чуть ближе. — Мне тоже так показалось. — Логично вообще-то, — отзывается он. — К нему среди ночи заявились четыре подозрительных мужика, один раненый, второй выглядит как наркоторговец… — Это кто? — Олег, конечно. — Нет, нет, — вдруг оживает стоящая неподалеку Амина. Она подходит ближе и неожиданно твердо произносит: — Мы всегда рады Олегу и его друзьям. — И нахмурившись, добавляет немного ворчливо: — Иначе я оставила бы тебя на улице. — Извини, — говорю я, виновато улыбнувшись. — Мы устали и стали слишком подозрительными после некоторых событий. — Да, — соглашается Разумовский. — Мы не хотели тебя обидеть. — Наши двери для вас открыты, — кивает Амина и отходит. Я вновь улыбаюсь ей и поворачиваюсь к Сереже, вглядываюсь в его лицо. С ним мы случившееся в башне тоже не обсуждали, не до того было. Да и в одиночестве нас не оставляли. Сейчас тоже вряд ли получится, но я все равно спрашиваю: — Как ты? — Готов проспать часов тридцать, — признается Разумовский. Я собираюсь уточнить, что говорю про башню, но не знаю, стоит ли упоминать здесь взрывы и прочее. Сережа без труда считывает все на моем лице, тянет руку, чтобы коснуться, но вовремя останавливается. Опустив ее, твердо произносит: — Я согласился с его решением, Ася. — Почему он вообще это решение принял? Я не понимаю. — Это… Не было легко. Совсем. Но нам надо было спасти тебя, — говорит Разумовский, пожав плечами. А Птице так не все равно, выживу я или умру? Меня будто метлой по затылку бьет. Вон, как раз одна в углу стоит. Ему не все равно. Черт возьми, ему действительно совершенно не все равно. Ему. Не. Насрать. Сбоку сквозь зубы ругается Шура. Я оборачиваюсь, подхожу к нему ближе. Наемник отталкивается от стены, но его почти сразу ведет в сторону. Не думая, я спешу подставить плечо и удержать. — Тебе сейчас харам объявят, — скорбно сообщает он, навалившись на меня. — Блин, — шепчу и смотрю на Олега с Мухаммедом. Последний ничем не дает понять, что я сейчас нарушила все, что только можно. Волков, глянув на нас, что-то говорит ему, тот не сразу, но кивает. Наемник направляется к нам и сообщает: — Я сказал, что тебе нужно обработать раны, и мне нужна Асина помощь, потому что никого другого из присутствующих ты к себе не подпустишь. — Ага, — бормочет Шура. — Тебя послали, и ты будешь валандаться со мной сам? — Нет. Он согласился на время закрыть глаза на это. Но лучше не злоупотреблять больше. Сейчас все нормально сделаем, и потом я буду сам. Пойдем, уложим тебя на диван. Ощущение кошмара все-таки ломается. Не полностью. Где-то внутри все еще сидит липкий страх, усталость, грохот рушащейся башни. Но сейчас, стоя посреди маленького сирийского дворика, среди теплого света ламп, запаха специй и голосов живых людей, я чувствую нечто, похожее на передышку.