Глава 3. Первый раз.

Утро у Леви спешное: Ханджи долбит в дверь спозаранку, говорит, срочное что-то. Ясно, что завтрак ему не светит, единственное – забегает в столовую на минуту, отдает уже нафасованный пакетик с чаем и настрого велит одному из более-менее молчаливых поварят заварить тот Микасе. На тренировку приходит вымотанный как собака: в желудке противно сосет, а пара крекеров, которые Ханджи откопала у себя в офисе, лежали там, наверное, дольше, чем он погоны капитанские носит. То, что Микаса смотрит на него так, будто он ее драгоценным шарфом столешницу вытер, не помогает совсем. Чай не понравился? Ну слила бы и взяла себе столовского пойла. Но сигнал ясный – близко не подойдет, значит. Сердце ноет… больно так, противно, даже сплюнуть хочется, будто поможет. И член, кажется, не встанет уже больше никогда. Леви ходит между солдатами, смотрит за ходом спаррингов без внимания, никого не ругает и поправлять не хочет. К Аккерман не приближается намеренно, а когда понимает, что подойти все же надо, для вида хотя бы, к нему подбегает солдат и говорит, что Ханджи опять срочно вызвала к себе. Ну и славно. По пути как раз осколки разбитого сердца вытряхнет. Бросает на Микасу последний взгляд, побитый такой, жалобный слегка – по его кирпичному лицу один хер непонятно будет. Замечает только угрюмость и злость в ответ. А и хрен с тобой, решает по пути к лабораториям. Не мой, так другие найдутся – да и свой найдет куда приткнуть, а то как будто свет клином на тебе сошелся, пускай и больше тридцати лет ждал. Ханджи, ожидаемо, опять грузит его какой-то херотой. Леви кипит и думает о том, что после обеда у них еще и эта блядская лекция опять. Словно почувствовав направление его мыслей, ученая мажет взглядом по стеклянной емкости с криво наклеенной этикеткой "мужская сила". На кой черт та стоит так близко на столе Ханджи он даже думать не хочет, но намек понимает прекрасно. Придется идти. К лекции он переодевается в светлую рубашку и галстук – не привлекательности ради, а чтобы если что, прям там и повеситься. Деликатный цитрусовый лосьон после бритья попадается ему на пути из комнаты совершенно случайно.

***

– Тактильность, – говорит Эрен тихо, и Леви трет виски, локтями опираясь о кафедру. Сегодня стоять не хочется, взял себе стул, посидит сбоку, пока тот вещает. Над темой похихикали, разумеется, как обычно, но слушают внимательно, подход у Йегера интересный. Серьезный. – Это очевидно, но важно, – вещает он, а Леви хочется поспорить. Пощупать он и сам себя может, к чему эти игрища лишние, когда делом бы заниматься, раз дают? Мысли какие-то горькие, вымученные, как будто сам над собой язвить хочет, только больно слишком, не получается, натужно выходит. Микаса как в аудиторию зашла, бросила очередной злой взгляд, разочарованный даже, что ли, только что еще ей от него нужно? Понял же прекрасно, даже в сторону ее не дыхнул с утра. Не дурак, ну. Внимание только гляделками своими лишнее привлекает. Его внимание. Ни капельки ей не нужное. Зачем напоминать? И без того удавиться хочется. Эрен взводит вверх руку и медленно трет палец о палец. Огурец Ханджи и то повеселее смотрелся, а это что за демонстрация? – Мы не отдаем себе в этом отчет, но, вообще-то, способность чувствовать прикосновение к чему-либо одна из самых главных, – говорит он спокойно. – Тем более, в сексе. Вот… сомкните ладони. Кто-то так и делает, остальные сидят как сидели. Леви фыркает. – Чувствуете? – ему неуверенно кивают. – В том и дело, что ощущение привычное, оно не вызывает эмоций. Когда вы касаетесь другого человека, вы… ну, считываете его. Как будто бы по-своему даже общаетесь с ним. Изучаете. Даете почувствовать себя. Больше всего это работает в сексе. Леви поднимает на него недоуменный взгляд. – Текстура кожи другого человека кажется вам незнакомой, – продолжает Эрен. – И если вы испытываете желание, а то и более сильные эмоции, то… ну, получается чувственно. Вы можете поглаживать друг друга, просто касаться, и… делать другие вещи. Поцелуи – это тоже прикосновения. И передавать ими можно совершенно разное. Брови Леви, кажется, сейчас заболят от напряжения. Что за херню он несет? Эрен откашливается. – В общем и целом, и в особенности если мы говорим о первом разе, тактильностью пренебрегать не стоит. Мужчинам с этим проще: если девушка нам нравится, мы готовы сразу. Девушки же… им нужно расслабиться. Почувствовать, что они нам нужны. Что они желанны – настолько, что их не просто быстро возьмут, а немного, ну… поухаживают, что ли. Только ухаживать будут в постели. У Леви голова готова лопнуть от таких премудростей. Сначала просто ухаживать, а потом еще и в постели? Это как? – Вообще-то, это называется "прелюдия". Ну, знаете, когда целуетесь долго, массируете друг другу плечи, поглаживаете там, где… приятно. Так-то мужчинам тоже такое нравится, и распространяется это не только на первый раз, но тут уж у кого какие вкусы, – мудрствует Йегер, и у Леви от кучи противоречивых сведений в желудке все сводит. Так важны мужикам эти ласки или нет? С пол-оборота-то и правда, вроде, заводится, но достаточно ли? И как именно делать массаж? Почему по его крепкому стояку непонятно, насколько она ему нужна? И как понять, где ее поглаживать можно? Вопросов больше, чем ответов. Но не спрашивать же… Ему вот уже и незачем вроде. Оглядывает аудиторию, думает. Какой вот первый раз у Микасы был? Хороший хоть? Были ли у нее эти "предварительные ласки" или ей всунули от нетерпения так, что по щам огребли? Леви хоть больно и горько, и отвращение за такие мысли испытывает к самому себе, а все же честно признает: сам бы точно не удержался, вставил резко и по полной – если бы от нервяка раньше не отъехал. Йегер рассказывает что-то там еще, про нежность, про то, что мужчина внимателен должен быть и в идеале "подготовить" девушку, но слушать Леви уже не может. В голове слишком много образов: горестных и горячих, хочется поскорее свалить нахрен с этой аудитории, поплакать и, может даже, подрочить напоследок. Если получится. Член и правда сдох как будто – мысли азартные были, а даже не дернулся. Вот так, Аккерман теперь не только та, что "стоила сотни солдат", но и та, что "раздавила потенцию сильнейшего". Достойная кончина, чего уж. Не так, как он представлял, конечно, но… Йегер чего-то подытоживает, и за кафедру встает Браус. Вот уж представление на все времена. Леви подумывает, что, в принципе, вот его шанс уйти, только та вдруг обращается к нему напрямую. – Капитан, вот вы намеки понимаете? – спрашивает резко, воодушевленно, и Леви вскидывает на нее недовольный взгляд. Это еще что за новости? – Говори прямо, чего хотела, – цедит он. – Во-от! – Довольно провозглашает она. – А если я вам скажу, что в случае чего разделю с вами последнюю картофелину в мире, что вы подумаете? Леви пожимает плечами: – Подумаю, что у тебя, наконец, появилось благоразумие и уважение к боевым товарищам. Хватит этой херни, ты лекцию вести собираешься или будем дальше еду обсуждать? – Вот! – снова восклицает Саша и совсем теряет к нему интерес, поворачиваясь к классу. – И так со всеми мужчинами! Без обид капитан, – Леви хмурится. – Они совершенно не понимают намеков! М-да, вот про это он, кажется, что-то слышал. Интересную себе Браус часть урока выбрала, не поспоришь. В военном деле, вообще-то, намеки не особо-то нужны, если ты не в тылу у врага, а уж там Леви чуял все несказанное идеально. На кой хрен юлить в отношениях только, он не понимал. Ну нравитесь вы друг другу – чего надо еще? Признались да пошли в койку, зачем возню лишнюю разводить? Браус продолжает. – Вы можете сколько угодно есть перед ними картошку, всегда сдабривая ее солью, брызгаться только цветочными духами, носить веселые подтяжки или читать одного автора, но они никогда не додумаются запомнить ваши привычки и подарить вам то, что нравится, – говорит она совершенно спокойно, но Леви такие обвинения не нравятся. Вот знает он, что каждый из его солдат любит, чего теперь, каждого трахнуть хочет по-серьезке? – Еще хуже, когда вы пытаетесь сами привлечь их внимание. Знаете, когда смеетесь над тем, над чем нормальный человек смеяться не будет. Когда специально для них одеваетесь во что-то менее формальное… говорите, что им надо больше отдыхать и даже невзначай замечаете, что сегодня вашего соседа по комнате не будет ночью. Они не понимают. Не. Понимают. Саша говорит как будто со знанием дела, и это поражает. Девушки в аудитории серьезно кивают, и Леви опять останавливается на Микасе – та смотрит на него уже даже не сердито, а как-то… настойчиво. Как будто вот сейчас сама ему намек шлет, а он не понимает нихрена. Но а что он понять-то должен? И раз это намек, то чего, не кончено между ними все, получается? А и начиналось ли? Ведь нет вроде… Или да? Леви не выдерживает, эти женские игры разума действуют ему на нервы – трет лоб и бормочет: – Ближе к делу, Браус, дальше-то что? Мужская часть аудитории как будто бы выдыхает, что этот вопрос кто-то озвучил. Леви ни разу не видел в свою сторону столько благодарных взглядов одновременно. Обидно даже. – А ничего, – разводит руками Браус и достает откуда-то заныканную после завтрака картошку. – Есть мужчины посообразительней, но, вообще-то, с ними лучше в лоб. Всегда. Леви в целом с ней согласен, но сомневается, что его эго бы пережило прямое признание. Ну, если бы он понимал, сколько намеков проигнорировал. Эрен тянет руку и говорит: – Вообще-то, я бы все же советовал… ох, как бы это ни звучало, – он ерошит волосы и усмехается, – применить женскую хитрость. Не надо совсем в лоб, лучше смягчить. Ну и… мужчинам вообще приятно, когда это они добиваются. Даже если все не так. С губ Леви срывается странный звук, то ли бульканье, то ли рык. Ну и бред эти отношения: там просчитывать, похоже, хлеще чем расходы в накладных Ханджи надо. Эрен хмурится: – Ну серьезно, капитан, разве нормально, когда девушка сама отношения инициирует, и оба об этом знают? Глупо как-то, как будто ты болванчик, и решение не твоим было. В словах Йегера есть здравое зерно: с его подачи это и правда звучит так, будто мужика за хвостик взяли да загнали в стойло, только если ты считаешь, что решением твоим не было, насколько ж ты бесхребетная тля? – Почему мужчина должен ущемляться, если ему правда нравится женщина? – цедит Леви со вкусом. – Покажет все свои чувства после, да и все. Глаза Микасы загораются, и он, чувствуя, как дергается в груди сердце, тушуется и, пожав плечами, договаривает: – Если решение не твое, то тут уж вопрос, в кого ты такой неразборчивый в связях… Выходит даже не ядовито как-то, но дернувшийся уголок губ Микасы позволяет ему не слишком-то себя за это корить. Наблюдает за ней краем глаза, упивается робкой надеждой – вон, даже Саше выговор за сворованную еду сделать забывает. Звенит колокол. Леви пожимает плечами: – Свободны. Вопросы можете задать Йегеру и Браус напрямую. Ждет, пока все рассосутся, понимает, что Микаса слишком уж медленно собирается, задерживается в аудитории, дверь даже прикрывает… идет к нему… Леви поворачивается. – Я же вроде сказал, что вопросы лучше адресовать Йегеру и Браус, – выходит не то чтобы грубовато, напуганно как-то даже. Микаса щурится на него; еще немного сердито, но в то же время и весело. Леви ждет. Чего вот она его нервничать заставляет? – Ты вчера не понял, да? – спрашивает мягко, но решительно, и капитанское сердце пропускает удар. Чувствует, что важное что-то, но не понимает, что именно. Смущается. – Не понял что? – уточняет тихо, позволяя себе немного уязвимости. Может ли быть, что она то пресловутое "в лоб" сделать подошла?.. Его же удар хватит прям тут… – Я сказала, что стала ближе к вам. К тебе, – говорит она, делая шаг ближе, и Леви сглатывает. Вот вроде расстояние между ними есть еще, а его уже горячка бьет, помнит ведь, что на губы она его смотрела, а он… – …а я сказал, что в постели все равны, – винится хрипло, помня, что не ударила она его, но и знака ободряющего не сделала. Микаса молчит, смотрит на него – уже мягко совсем, сочувствующе. Леви себя чувствует беспомощным идиотом, ну пусть скажет уже что-то, не понимает он – глупенький стал. – Я сказала, что пошла в постель, – наконец, подсказывает она, и он сперва моргает. Ну пошла спать, да, вроде ничего нового. Все туда собирались. Только вот… Его глаза расширяются, когда он понимает, какой это мог быть намек. И словами ведь теми же. Да чтоб его… – А тебе… понравился чай утром? – решается спросить он, как бы пытаясь убедиться, что ее злость была вовсе не на его своевольность, а за то самое, что дурак он, не понял ни черта. – Понравился, – говорит Микаса, хмурясь на то, что перевел тему. – Ты правда сейчас хочешь поговорить о чае? У Леви в глотке пересыхает. Нет ведь. Совсем нет. – Нет, я… можно прямо? – уточняет, а сам думает, что все это не может происходить взаправду, как-то тупо и легко получается. Микаса кивает. – Поцеловать тебя хочу, – бурчит смущенно. Не особо понимает только, как. – Ты, вроде, человек дела… – уже открыто дразнит она, сдвигаясь вбок и опираясь бедром о кафедру. У Леви внутри все клокочет, заставляя вновь сглотнуть да склониться к ней. Как там Йегер говорил? Медленно, не спеша… губы к губам… Он прикасается к ней аккуратно, будто боится, что Микаса рассыплется, а может, и рассыплется он сам. В мозг бьет импульс, кончики пальцев прошибает дрожью, и, чтоб его, может, мальчишка в этом что-то да понимает. Когда Микаса приоткрывает рот и робко кладет ладонь ему на щеку, очерчивая большим пальцем скулу, ему кажется, что все его тело парит. Не может быть так хорошо от одного поцелуя… от того, как она тягуче, невесомо ведет подушечкой по его коже… как его язык, неловко, неумело сталкивается с ее языком… Микаса стонет. Леви весь дрожит и стонет тоже. Член оживает, набухает и упирается в ткань, как оказалось, не таких уж удобных брюк. Он целует ее еще, еще и еще – пока хватает дыхания, а подбородок и губы не становятся слишком уж слюнявыми. – Я сегодня… снова буду ночевать в своей постели, – говорит Микаса сбивчиво, даже не потрудившись вытереться, и Леви стирает собственные слюни с девичьей кожи вместо нее. Вытирается сам, дышит часто, кислорода и крови в голове явно не хватает – думается тяжеловато. – Я… я тоже, – отвечает ошалело. – И у меня чисто, тихо и… хороший вид из окна… еще… есть чай?.. – вопросительно добавляет он, как будто бы для Микасы это может стать решающим аргументом. – А пожевать что-то будет? – спрашивает она, и Леви теряется. Шутить про член не станет, вдруг еще окажется из этих извращенцев, похуже Браус. Он же не знает еще толком, что ей нравится. Но узнать хочет. – Раздобуду что-нибудь, – обещает искренне. Надо будет – всю столовую вынесет. Микаса раскраснелась, как будто не она его только что соблазняла, а Леви на месте прыгать хочется – того и глядишь, воспарит безо всякого УПМ. – Значит, у тебя, – соглашается она и разворачивается, чтобы уйти, а он вдруг чувствует себя так неуверенно-неуверенно, и вроде слова стынут в глотке, и спросить-то надо, и… – Микаса, – тихо зовет вслед, и когда та вскидывает голову, уточняет. – А это, гм… будет свидание? Секс?.. Ни разу в жизни он еще не звучал столь нелепо. И еще ведь противно так, умоля-яет как будто. Микаса, видимо, даже по его суровому ебальнику все понимает. Не усмехается, даже жалостливо не смотрит. Делает шаг обратно, к нему, приглаживает ворот его рубашки, будто бы и сама смущается даже, пальцами ведет по шелковистой ткани черного галстука. – Свидание, – отвечает перед тем, как коротко чмокнуть его в губы и двинуться к выходу. А перед тем, как толкнуть дверь, добавляет: – И секс. Остаток дня все тело Леви, кажется, поет и светится.