Глава 4. Традиционный секс, позы.

Леви трахает ее сумбурно, спешно – потеет как собака, но продолжает двигаться, уже почти привычно, вкладывая все свои чувства. Микаса выгибает спину, вжимается в него ягодицами, как может, подаваясь навстречу; Леви шипит и стонет, продолжает скользить в нее, такую тугую и мокрую, чувствуя, еще немного, уже почти-и… – Какая же ты охуенная, – бормочет он, припоминая, что она просила не молчать. Микаса то ли фыркает, то ли стонет, ее восхитительные сиськи трясутся в такт его толчкам, и Леви тя-янется, обхватывает одну, сжимает мягко, как ей нравится; чувствует, его девочку пробирает дрожью. Как он, сука, вообще жил без этого? Смазки так много, что она стекает с их бедер прямо на простыни. Леви плевать. Вот сейчас они оба кончат, выдохнут, а потом… Микаса так сильно дергает задницей ему навстречу, что он чуть не спускает прям так. Сжимает ее ягодицы покрепче, делает глубокий вдох, тычется носом в ее мокрое плечо и возит губами по коже, то ли просто чтобы чувствовать больше Микасы, то ли кое-как целовать. Та протестно стонет – уже на грани ведь, зачем остановился. Леви знает, все-е знает. Думает, сейчас, дай мне секунду, сделаю хорошо нам обоим, только подожди… Микаса поворачивает голову вбок и смотрит на него с мольбой. – Леви?.. – Да, я здесь, – бормочет еле слышно, возобновляя движения. В ней он, и никуда уйдет – надо будет, слипнутся как две собаки, хрен оттащишь друг от друга. Пускай весь мир подождет. Если надо, до конца их жизней. Слишком уж это все… охренительно. С ней. – Ох-х, – задыхается Микаса, и как же он хочет кончить, но держится; засаживает ей по самые яйца, двигается надрывно – но держится. – Здесь… в тебе… – бормочет он какую-то сентиментальную хрень, когда дыхание Микасы сбивается, и она все громче стонет на каждый толчок. – С тобой… ни отдам никому… ни за что ни отдам… Ее спину сводит судорогой, а член Леви знакомо сжимает, будто выдоить из него все соки хочет. Он не против: его девочка кончает, и сдерживаться необходимости больше нет – делает еще толчок-другой, и позволяет оргазму накрыть себя, присоединяясь к Микасе. Хорошо с ней как, а – заебись ведь просто. Он тяжело дышит, будто километров двадцать пробежал, и целует ее спину. Член еще пульсирует внутри нее, уже лениво так, вдоволь насытившись. Долгая у них была ночка… может, даже и не закончилась еще… если Микаса опять захочет. Она медленно расслабляет руки и опускается лицом в подушку. Леви даже завидует: та прохладная, а они оба перегретые и мокрые. В душ бы сейчас, только третий раз мыться, чтобы потом снова вспотеть, он не хочет – лучше грязную простынь чуть потерпит, все равно все свое, свеженакапанное. Неохотно выходит, ложится рядом да тянет Микасу ближе, уже собственнически почти, только нихрена до конца не веря, что не сбежит, что не играется с ним. – Завтра утром лекция стоит… – сонно бормочет она, и Леви понимает, что надо бы ее хоть подвинуться попросить, чтоб он простынь перестелил. Двигаться, правда, и самому до ужаса лень, так что он пока молчит, думает, что ей ответить. – Не только лекция, – дышит прям в ухо, благо, в постели и правда вполне себе равны, пускай разница в росте и доставляет некоторые неудобства – так интересней даже. – Напишу потом рапорт, что ты со мной на тренировке была, пусть сами развлекаются, переживут… Микаса поворачивается к нему лицом и забрасывает на него ногу – ну знает же, что не любит он, но терпит ради нее. Маленькая собственница. – Не ты ли говорил, что Ханджи тебе стимулятора сыпанет, если отлынивать будешь? – спрашивает со смешком, а Леви, если честно, так насрать, что даже Ханджи, если бы понимала масштаб, наверняка расплакалась бы от умиления. Трется носом о нос Микасы – тактильность как она есть – усмехается сам. – Пускай сыплет что хочет, с тобой я вряд ли разницу замечу, – говорит интимно, низко, и правда так считает – те три дня, что они из койки вылазят только для виду (непозволительно много, надо сказать), у Леви стоит получше любого часового. Как потрахаются – передохнул пару минут, и снова за работу; Микаса, надо сказать, ничем не лучше него. С голодного края оба, даром, что она молодая и горячая, а он вытрахивает все, что за жизнь накопилось. Но – с любовью, или, по крайней мере, с чувством. Не уверен, правда, понимает ли это Микаса, но… пока решает не уточнять. Слишком хорошо, чтобы все портить. – Если ты настаиваешь… – совсем расслабленно тянет она. – Ну если ты так хочешь послушать теорию вместо практики… – решает подразнить ее он, за что удостаивается тычка в грудь и усмехается. – Так я и думал. Микаса только жмется сильнее и закрывает глаза. В комнате пахнет сексом и ей. Леви ведет носом по черным, слегка отдающим персиком волосам, и отъезжает сам. А и хрен с ними, с простынями.

***

Первый раз, вообще-то, у них проходит довольно неловко. Леви весь изводится, пока ждет ее – и непонятно, придет ли, и на кухню сходил четыре раза, каждый раз находя что-то новое, что можно притащить в свою комнату и что не испортится. В итоге, когда Микаса, наконец, стучит в его дверь, сам Леви – бледная тень себя. Ворот свежей рубахи измят, а рабочий стол весь заставлен тарелками да упаковками; там и печенье, и бутерброды, и какие-то батончики питательные, новомодный аналог сухпая. Все для нее. Микаса переступает порог спокойно, как будто они не трахаться собрались, а так, документы пообсуждать. Леви думает, может, он дурак? Правда ж, ладошки от ее присутствия потеют и дыхание перехватывает – ненароком думает, что от такого нервяка еще и член не встанет, то-то смеху будет… Сглатывает, жестом приглашает на стоящую у стены койку, все удобней ей там сидеть, тем более, кроме стула-то его места нет. – Ты была на ужине? Я тут… вот… – машет рукой в сторону стола, показывая, вот, мол, какой я у тебя обязательный – организовал закуски, как обещал. Чайку тоже налью, да и все остальное докину, коль захочешь. Сам на ужин не ходил, не до того было: какая тут пища для желудка, когда живая женщина вот-вот в себя погостить пустит. Микаса снимает сапоги, проходит, садится на краешек кровати и разглаживает плед. – Да, была. Ты сам-то ел? – волнуется, значит. Вот эта вот самая женщина, которая скоро будет его – волнуется! От эйфории сносит крышу, но Леви сглатывает слюну и качает головой: – Перехватил немного бутербродов, пока еду таскал. Как-то ужинать уже и не хотелось… Трахаться потому что хотелось! Тра-хать-ся! Так и сказал бы, ей-богу, если б точно знал, что не убежит. Вот если все хорошо пойдет, так и будет ей потом прямо говорить: еда, вода – куда там, тебя бы только в руках держать. Сильно Леви поплавило, мысли будто и не его вовсе: извилина только одна работает, и та не в голове. – Иди сюда, – зовет Микаса, и он, что ему еще остается, подчиняется. Садится рядом, будто и не на свою кровать. Дышать боится. За руку бы ее взять, поцеловать, может… а дальше оно как? Леви ж не знает. Сказать, может, прямо? Микаса смотрит на него выжидающе, но мягко, он чувствует – не поцелует, она спросит. Стыдно уже, ну знает ведь, что делать! И к нему она пришла, вариантов тут нет, дверью явно не ошиблась – куда еще перед собой юлить-то. Тьфу ты. Не может женщина за него всю работу делать. Не так он воспитан… Наклоняется и целует. Пускай неловко, а сам – такой вот он с детства самостоятельный. Микаса облегченно выдыхает, отвечает ему, языки опять сталкиваются неуклюже, но Леви приноравливается: кончиком задевает едва-едва, когда может, а так держится поодаль, предоставляет свободу ей. Руки, черт пойми как, оказываются на ее талии, а ее – в его волосах, так и валятся на матрас с гулким звуком, словно мешки пыльные; друг от друга не отцепляются, Микаса даже рубашку его дергает, раздевать начинает… вот оно, уже скоро. ..Неужели уже скоро?.. У Леви кружится голова. С нее рубашку он снимает ловко – пальцы дрожат, но работают; собственные брюки Микаса стряхивает самостоятельно, со своими Леви тоже справляется сам. Подрочить до ее прихода думал, но не смог – разбирало так, что прикасаться к себе смысла не было. Целует ее, жарко дышит в шею, признается: – Я… не продержусь долго, – Микаса фыркает, будто льстит ей это, а и правда ведь – она виновата, чертовка. Леви не удерживается, шепчет пылко, – хочу тебя… очень… Она толкает его в грудь – он покорно опускается на спину, позволяет стащить с себя трусы, и член обхватывает изящная, незнакомая, еще незнакомая рука. Она двигает ей быстро, неумолимо – сразу набирает скорость, и Леви задыхается, корчится на одеяле от удовольствия и очень, слишком, непозволительно быстро кончает. Грудь вздымается как бешеная, сердце вот-вот выскочит, а Микаса смотрит на свою руку, измазанную его спермой, задумчиво так, и водит ей по еще пульсирующему члену ме-едленно, будто только сейчас пробуя, какой он; примеряясь, привыкая… ну, он надеется, что привыкая. Очень уж даже это, даже банальная дрочка ее хрупкой, смертоносной рукой была прекрасна. Как и сама Микаса. – Ты… великолепна, – шепчет он и смущается. Ну вот кто такие вещи говорит после того, как ему подрочили? Он, вестимо. – Вообще… В целом… Не только когда… ты понимаешь. Бля, самое время ему заткнуться. Микаса только качает головой, проводит большим пальцем по еще чувствительной головке, и Леви вздрагивает. Член падать и не думает – ощущения смешанные, не остыл еще, но к продолжению уже готов. – Где у тебя тут… вытереться можно? – спрашивает она, а щеки ро-озовые, и Леви прикрывает глаза, сдается на ее милость, двигает плечом в сторону и выдыхает. – Там, в столе… Тряпки чистые… платки. Дверь в душевую ведет. Микаса заботится о нем; и руку свою вытирает, и член его обтирает аккуратно так – тряпки смочены теплой водой, чтобы дискомфорта не доставить. Леви лежит как у себя дома, где, в общем-то, и находится, только смотрит на это все и думает – а не охуел ли он часом? Ведь он девку обхаживать должен, а оно вон как; настолько нужен он ей, что ли, что и сама намекать начала, и здесь с ним возится. – Брось в раковину, иди сюда, – зовет он, приподнимаясь на кровати, соображая, наконец, что если она сейчас еще и отстирывать их начнет, совсем цирк получится. Микаса выходит из его душевой в топе и трусиках: член Леви дергается, и ему только и остается, что смотреть на нее как на богиню. Чего вот она ждет от него? Нихрена не умеет ведь, надо белье снять попросить хотя бы… – Останешься?.. – срывается с его губ глупое. – Разденешься?.. Хочу… видеть тебя, – признается, толком не понимая, когда открытым таким стал. Микаса кусает губы, тут же смахивает с себя белье – лучшая награда. Не будешь тут болтливым, когда слово скажи, такие вещи творятся. Леви подается вперед, обнимает ее за талию, целует шею, плечи – кожу целовать проще, не так неловко, как губы, ошибиться здесь не выйдет. Придерживает за талию, чувствует, что Микасе нравится, бормочет куда-то над ее упругой грудью: – Как хочешь?.. Микаса только и позволяет ему мазнуть губами по соску, когда отталкивает от себя, снова припечатывает спиной в матрас – разум Леви паникует, а та уже седлает его сверху, упираясь ладонью в грудь. – Так хочу, – говорит она, и от ее голоса и темно-синей радужки, едва виднеющейся из-за расширившихся значков, Леви развозит. Хорошо, думает он, а сам дышит еле-еле, вот-вот кончится капитан, так дурманит ее близость. Член пульсирует и дергается как ненормальный – нечасто такое было, Леви тянется придержать, только Микаса отталкивает его руки и обхватывает ствол сама. Ведет по нему, медленно, успокаивая как будто чуть, а после направляет… куда-то туда… к себе… к горячему и влажному… мягкому такому… Леви, честно, уже нихрена не соображает, понимает только, что вот-вот снова станет охренительно хорошо. Где-то вдалеке мелькает дурной, но закономерный вопрос, а почему она вообще его выбрала. – Почему я?.. – бормочет хрипло, зная, момент совершенно не подходящий, только куда уж теперь, когда Микаса двигается очень-очень медленно, будто больно ему сделать боится. Насаживается понемногу, с каждым разом все больше, и ему ощущений додавая, и привыкая к нему, наверное, соображает он. Она стонет, цепляется ногтями за его грудь, замирает, смотрит серьезно совсем. – Захотела. Решила, так будет интересно, – отвечает с непривычной для нее хитрецой, но у Леви нет сил выяснять, что интересного она нашла в том, чтобы нагло ворваться в его жизнь и потащить в мир секса. Собственник внутри скребется и отчего-то глупо и жалобно спрашивает: – А у тебя… было уже?.. – знает ведь, что было, какая девственница бы стала его так обхаживать хладнокровно и еще дрочить с ходу? Седлать вон сверху… На вопросы тупые отвечать… Микаса слишком занята тем, чтобы медленно, как будто бы мучительно опуститься на его член до упора, и, наконец, пробно качнув раз-другой бедрами и сорвав с его губ совсем не мужественный всхлип, на выдохе отвечает: – Было. Потом найдет ее бывших ебырей – найдет и убьет, но перед этим пожмет руку за то, что это привело ее к нему. А сейчас – ему хорошо, она сама кладет его ладонь себе на ягодицы, и Леви запоздало, едва-едва понимая, что делать, тянется к ее груди, целует, лижет, посасывает аккуратно, пробно. Микаса дергается, стонет – хорошо, значит, это он запомнит. Продолжает свои манипуляции чутко, насколько может в таком состоянии – благо, от него сейчас только член и нужен. Придерживает за шею, тянет к себе, целовать ее хочет, дурную… извращенку мелкую… не прекращала лишь бы, уж он быстро научится… с ней – точно… – Говори, если подстроиться надо, – бормочет в губы, целуя чувственно, но без языка – просто вкладывая свои чувства в прикосновения, но не обслюнявливая их обоих зазря. Микаса коротко стонет, забирает рукой его волосы на затылке, и двигается быстрее, ускоряясь потихо-оньку так, но очень и очень ощутимо. По тому, как она хнычет ему в губы и начинает дрожать, Леви знает – хорошо ей, скоро совсем хорошо будет; набирается смелости и мнет одной рукой грудь, пока другая удерживает и чуть поглаживает ее аппетитную задницу; членом подмахивает даже немного – как ни крути, приятно в процессе участвовать, пускай и без него бы обошлась. Микаса стонет, он ловит этот звук губами, в ответ на него рычит сам – исступленно, собственнически; не понимает, кончила она или нет, но сжалась вокруг него на совесть, дыхание сперло и хочется отъехать и самому. – Тебе… хорошо?.. – бормочет, продолжает целовать губы, щеки, подбородок, и Микаса слабо кивает, дышит часто, обмякает будто бы на нем вся. Леви понимает это однозначно – кончила; обеими руками сжимает ее зад, пробно толкнувшись, выясняет, что больно ей не сделает – и насаживает ее без зазрения совести, много ему не надо. Минута, может, меньше – кое-как ссаживает ее с себя, да кончает в кулак; семя горячее, липкое, стекает на живот неприятно, но это меньшая из его проблем. У него. Только что. Был секс. С Микасой, чтоб его, Аккерман. Помирать уже не так жалко, получается? А впрочем, зная, что может быть еще – пожалуй, и жалко будет; все возьмет, никому не оставит. Целуются неловко, хрен ли тут скажешь, Леви не по этим делам. Бормочет ей что-то, извиняется, оба в ванну бредут отмываться… На ночь остается, под утро он сам ее будит, чтоб к себе в комнату улизнула – на обеде юркает к нему на неебически важное совещание… вечером – чай попить, лучший в корпусе, между прочим… А вообще-то, если кому и интересно, с чего вдруг у них столько общих дел, ебать это никого не должно. Дела офицерские. Пошли все на хуй, вот он своему применение уже нашел. Кто настырный – идет говно на конюшне чистить. Точка. Хорошо ему с Микасой. Заебись просто. Мысли эти крутятся у него в голове несколько дней кряду – книжку даже запылившуюся в библиотеке находит про позы в сексе, листает между делом, пробует оттуда чего попроще, Микаса не жалуется. Уточняет как-то, нормально ли ей с ним – его эго раздувается, когда она отвечает его же словами, делая редкое исключение. Уши краснеют: чтоб такая да сматерилась, пускай и ехидно?! Что ж он такого сделал, чтоб это заслужить? – думает Леви восхищенно, и даже если не заслужил, то вообще ни разу не жалуется. Его покрасневший и стершийся от частых утех член – тоже.