Часть 8. Справедливость через боль

Поспать для него было самым великим счастьем. Мягкая и холодная подушка, одеяло и покрывало - он любил их самой теплой любовью и чувствовал себя лучше всего на свете, находясь на них и под ними. Под одеялом он чувствовал так близкое его сердцу тепло, что он бы целыми днями предавался сну. Это было и не так удивительно, учитывая, сколько невероятного холода он чувствует в себе с самого детства и как отчаянно он пытается согреться. Дать ему волю, так он был везде ходил в одеяле да с подушкой под боком. В постели он чувствовал безопасность и тепло. А как только эти два чувства наполняли его, он мог погружаться в сон, который для него был словно ещё одним уровнем внутренней любви и внутреннего тепла. Если он где-либо мог заснуть, это означало большое доверие его окружению в данный момент. И хотя друзья его могли воспринять сей акт с непониманием и даже оскорбиться, он сам наоборот, считал, что таким образом словно бы оказывает честь. Порой казалось, он готов был возвести целую крепость вокруг своей кровати. И ведь действительно, кровать в его комнате напоминала центр его мира - она стояла почти посередине одной из стен, вокруг неё были шкафы, а над ней - множество длинных полок. В этих шкафах часто была не только совсем не интересующая его одежда, а какие-нибудь инструменты, запчасти от чего-то там, и даже игрушки. Причём они были у него по всей комнате - в шкафу, на большом подоконнике и на тех самых полках над кроватью. Он их очень любил и периодически брал что-то с полки или с подоконника, чтобы подержать в руках, покрутить, разглядывать и воображать себе что-нибудь воодушевляющее и невероятное. В любой игрушке он мог увидеть целый сюжет неплохой книги. И чем дольше он играл и смотрел на игрушку, тем сложнее и глубже становился этот мир. И намного интереснее, чем эта ваша серая реальность с вашими обязанностями, уроками, уборками, учёбой и работой. Пф. Существовать столько лет и не придумать ничего более интересного, воодушевляющего и поистине достойного такого создания, как человек? Эти вонючие крысиные бега навязываются с самого детства, ещё когда сознание не обрамлено социальными установками, не зашорено пыльными и ржавыми убеждениями о правильности жизни, которыми так и несёт ото всего взрослого мира, каким этот мир себя величает с своего собственного позволения. Почему надо было придумать такой скучный миропорядок - с утра до полудня сидеть в каком-то здании с незнакомыми людьми, втискивать в свою голову то, чему там не место. И это 6 дней в неделю! На протяжении целых 15 лет…А потом ещё и заниматься полнейшим абсурдом в таком же непонятном здании в окружении неизвестных людей, выполнять требования каких-то людей, не обеспечивающих тебя чем-то таким же ценным и уникальным, как то, что ты отдаёшь от себя им. В итоге все друг друга ненавидят, включая самих себя. Неужели такую непостижимую серость и мерзость придумать смогли, а способ летать, лечить любую болезнь и жить счастливой жизнью так и не смогли? Насколько же деградирует самый совершенный вид на планете. И как же ему хотелось положить этому конец. Он очень яростно боролся с этим в своей жизни - мальчик с невероятно светлой головой с удивительной лёгкостью пропускал огромное количество занятий, чуть ли не доходило до отсутствия аттестаций. Его заставляли учиться, он не хотел. Его заставляли ходить на занятия, он не хотел. Чем больше на него наседали, тем больше он сопротивлялся. Напряжение то нарастало, то временно спадало, то нарастало с новой, ещё большей силой, ещё большей разрушительностью. Пока наконец этот сгусток напряжения не набрал неизбежно критическую массу. В своём неповиновении и утайке всех своих мотивов, чувств и желаний, маленький Джениус отправился в очередную ночную прогулку, ни о чём никому не сообщив. Да и с какой стати? Он свободный человек, и хватит уже кому-то отчитываться. Радостный, окрылённый мыслями о предстоящем приятном времяпровождении с близкими друзьями, он ещё не знал, что его судьба уже буквально неслась на него. Трёхтонный грави-кар налетел на мальчика, когда тот переходил дорогу. Лишь мельчайшая доля секунды, когда он видит его буквально перед собой. А затем - темнота. Темнота и пустота. Пока наконец глаза не открылись. Множество непонятных фигур вокруг. Всё расплывается, как в мультике. И невероятная боль. На самом деле, он ничего не чувствовал. Но слишком сильно ничего не чувствовал. И оттого плакал. Плакал так сильно, как только мог ребёнок 12 лет. Он сам не любил вспоминать это более подробно. Вернее, если кто-то искренне интересовался, он охотно делился этим тёмным эпизодом из своего прошлого, но вот дальше всё обрывалось. По какой-то даже ему не до конца понятной причине, он не хотел ничего рассказывать дальше. Может, даже и вспоминать не хотел. И хоть это было уже довольно давно, вся боль давно утихла, а здоровье его восстановилось. Но те, кто искренне смотрел в его глаза, мог разглядеть, что он помнит всё - каждую капельку боли, что ему пришлось испытать. Так, в душе ребёнка появилось понимание невероятно сильно физической боли. Такой боли, которую даже взрослым не желаешь испытать, не говоря уже о столь малом возрасте. Но он запомнил не только океан физической боли тогда. Что-то в нём изменилось. Что-то надломилось, но что-то и родилось. Эти 3 тонны металла не только не убили его, но и укоренили в нём зачаточные представления о справедливости. До того дня маленький Джениус грезил пойти по стопам своего деда - великого конструктора, способного своими собственными руками сделать всё - от ручного инструмента до роскошного жилого дома и настоящего боевого самолёта. Вот и Джениус хотел мастерить что-нибудь удивительное и невероятное. Однако удар. Боль. Долгая потеря сознания. И он возжелал связать свою жизнь совсем с другим. Он захотел помогать людям, защищать справедливость, защищать тех, с кем обошлись плохо. Ничего удивительного - пилота, управлявшего тем грави-каром, в итоге так и не наказали, а виноватым в этом происшествии следствие признало мальчика. Маленького мальчика! Где-то нашёлся свидетель, показавший, будто бы мальчик сам выбежал на путь следования грави-кара. А кто-то до сих пор считает, что дети ничего не понимают. Совсем наоборот - понимают, и намного лучше взрослых. Маленькому мальчику хватило ума сообразить, что так называемое общество со всеми его правилами обошлось с ним весьма и весьма несправедливо. Разве он чем-то заслужил в столь юном возрасте испытать столько боли? А даже если бы и не в юном - чем он заслужил? Его корни неприятия всех устоев и порядков получили очень плодородную почву, на которой, однако, рядом проросли и семена справедливости, быстро взявшие верх. Ведь мальчик верил в высшую справедливость, которой всё-таки можно добиться. Сколько наивности было ещё в столь юной голове. Он всё ещё верил в добро. И ото всей несправедливости этого мира он очень умело научился скрываться в собственной кровати. Никто не мог его по-настоящему понять, лишь только он сам. И самому себе он давал утонуть в своих же грёзах и вымышленных мирах, где он был всесилен, а справедливость торжествовала, никто не обижал слабых. Наивная идиллия. А почему нет? Он был бы счастлив участвовать в строительстве общества будущего, в строительстве всеобщего благополучия, а не толкаться в грави-гондоле среди других таких же озлобленных на жизнь людей, жаждущих не дальше собственной тарелки. Может, они бы тоже хотели? А почему тогда ничего не меняют? Погодите. А что же тогда сам Джениус ничего не меняет? Раз ему так претит вся эта серость и зашореность. Что же мешает ему самому? Может быть, как раз теперь уже ничего…?