Часть 3

Дзиро порой вспоминался этот момент с бабочкой, хотя он не мог объяснить, почему. Что-то в такой бессмысленной жестокости его удивило, но, в целом, ему показалось, что Содзе с той поры стал более злым и агрессивным, и, несмотря на изрядно возросшую болтливость, он стал еще более замкнутым, ни с кем ничем не делясь. Это было заметно и позже, когда они стали подростками и вступили в банды; порой о том, что ему досталось в какой-то драке, они узнавали случайно, если доставляли документы тогдашнему боссу Содзе, и тот упоминал это вскользь. Но когда они выросли, то это работало даже на руку, потому что слабости и секреты Содзе знал только он. Хотя, конечно, близнецы хорошо помнили детство. Шрамы на спине можно было скрыть под чернилами татуировки, но они-то знали, что там скрывалось на самом деле. Как и многое, что было на душе. Может, так действовало на босса вечно опасное окружение, где никому нельзя было доверять. Если вечно бить собаку, то она озлобится, это была старая истина, известная каждому. А в деревне, где они сейчас скрывались в доме деда, ничего такого не было. Самым опасным была разве что соседка, которая могла спонтанно нагрянуть и попросить починить прохудившуюся крышу, но разве это была настоящая опасность? В самом деле. Спокойная атмосфера расслабляла, и Дзиро показалось, что босс постепенно перестал выглядеть так, будто был готов вцепиться в глотку каждому встречному. Он даже чаще смеялся над их нелепыми шутками. Может и хорошо, что они все бросили. Полезно было сменить род деятельности, немного отдохнуть. Просто дать себе передышку. Может быть, это был шанс наконец узнать, что именно тогда — ближе к концу войны, когда после он приполз к их дому, едва живой — случилось. Он обговорил все с Итиро, и тот неловко потер затылок, но согласился, что можно было попробовать. Что бы тогда не произошло, это явно изменило что-то в боссе, слишком сильно. Потому одним днем, когда они сидели на веранде и чистили книги с чердака от пыли, он вдруг спросил: — Ты никогда не рассказывал, что тогда случилось. — Тогда? — Ты знаешь, о чем я. Когда умер Наруми. Дзиро показалось, что стоило ему произнести этот вопрос, как лицо Содзе потеряло цвет; может, то была лишь иллюзия освещения. Они и правда никогда не говорили на ту тему. Дзиро и Итиро считали, что лезть в душу босса — глупо, а Содзе не был из тех людей, что запросто вываливал самое сокровенное, только если это не была какая-то идиотская фигня. Он, на самом деле, запросто мог терпеть многие невзгоды, это рядом с ними, в безопасности, он мог начать ныть, мол, ой, как же жить без сигарет, и так далее, потому что знал, что они только поржут, а так… Но такое — это не просто желание покурить. Такое… Дзиро подозревал, что это были не самые приятные воспоминания, потому он никогда не лез туда, но они больше не были грозными столпами подполья, так, просто тремя парнями, что доживали свои жизни на краю мира. Это тогда не стоило искать слабости босса, а сейчас Содзе им, в общем-то, даже боссом не был, они так, по привычке его подобным образом скорее называли. Потому Дзиро и решил задать интересующий его вопрос. Он честно ждал, что Содзе как-то отмахнется от темы или откажется говорить, и это было бы нормально — это не та вещь, о которой ты легко заговоришь, они достаточно ветеранов войны видели, и там было нечто похожее — но слишком уж все вело к этому вопросу. Тот инцидент в клинике в день аукциона, прошлые воспоминания… Дзиро неотрывно наблюдал за Содзе, как тот смотрел куда-то вверх, не вставая никуда с веранды. Сначала тот будто и вовсе проигнорировал вопрос, но потом резко опустил глаза на него и нахмурился. — С чего это вдруг? — Да мне просто интересно, — он пожал плечами. — Ты, твою мать, мой друган с детства. А я даже не знаю, что тогда случилось. И что тебя гнетет. Непорядок. Лицо у Содзе сделалось совсем глупым. — Гнетет?.. Че? Дурак, что ли? Ничего меня не гнетет, — он рассмеялся. — Я тебе че, из тех драматичных придурков, что будут свою травму сто лет обсасывать? Это так давно было. Так, пара неприятных воспоминаний. Ладно, хватит рожи корчить… — он сел, а Дзиро наоборот, лег на веранду рядом с ним. Из-за дверей показался и брат, явно слушавший их диалог вполуха с кухни. — Тебе реально интересно? Ржака. Ладно. Нечего там особо рассказывать. Я просто увидел, — произнес Содзе совершенно ровным тоном, — один из клинков в действии. То был один из довольно жарких деньков, и глава их детской банды, ублюдок Цунеки, которому тогда было уже шестнадцать, отправил их снова охотиться за чем-то, что можно было украсть, а потом продать. В тот день Наруми остался с ним, потому что главарю нужно было быстро прочитать какие-то документы (много их, а лишних рук почти не было), а Наруми хорошо умел это делать, но Содзе было все равно; он присоединился к группе из двух ребят, которых уже не помнил по именам, а потом вместе с ними отправился на исследования. Главарем той группы он не был, но его мнение, в отличие от многих разов, тут слышали, потому он мог дать совет. И когда они зашли на границу столицы, сильно пострадавшей от пожаров и атак противников, начались размышления, куда же им двинуться. Ранее они достали карту из какого-то чудом уцелевшего, но уже заброшенного туристического магазинчика, и на ней рисовали места, где уже были, и куда им соваться не стоило, потому что там, например, были свои охотники за сокровищами, или же там действовали банды взрослых. В тяжелые времена преступность процветала; Содзе понял это уже потом, когда стал ее частью, почему так происходило, но в детстве он просто злился, что те взрослые отнимали у них возможность получить хоть какие-то средства к выживанию, что можно было бы обменять на еду. Никому не было дела до сирот, страна еле выживала, и только недавно с появлением шестого клинка Рокухиры Кунисигэ все начало меняться. — Ну и куда пойдем? — спросил один из мальчишек, и они втроем задумались. На карте многие зоны уже были перечеркнуты, как обследованные, а черным были закрашены те части города, до которых еще дотягивался противник, и куда Цунеки строго-настрого запретил им ходить. Иногда в нем просыпалась ответственность за кучу детей. — Может, на запад?.. — Лучше на север, — заметил Содзе. — На севере, говорят, еще идут сражения! — Но там мы почти не были, — возразил он. — И там, — робко добавил один из мальчиков, — могут быть мечники. Разумеется, как и любой ребенок, в детстве Содзе тащился по мечникам. Они были как герои из телевизора, сошедшие в реальный мир. Магия была еще довольно новым словом, потому все подобное воспринималось скорее необычно, как что-то из мира выдумки. Ему было интересно посмотреть на них и на их невероятные мечи; так уж вышло, что в начале войны, когда он прибился к Новой Йошиваре и познакомился с Тиеко, молодой девушкой, что там работала, и что пожалела оставшегося одного сироту, за что Содзе воровал им еду, и она же познакомила его с оружейником, парнем без ноги, что хорошо разбирался в оружии. Он-то и научил Содзе всем тонкостям, которым он следовал до конца жизни, и именно он и надоумил его, что в мечниках главным были не сами люди, а их оружие. Но Содзе было двенадцать; ему были интересны творения Рокухиры Кунисигэ, но он все равно тащился по самим избранным мечникам тоже. Он не мог сказать, кто нравился ему больше всего. Они все были невероятны! Многие обожали Святого Мастера, но Содзе считал, что следовать трендам — отстой, потому решил, что ему больше всех нравится либо Мисака Ибуки, потому что он был босодзоку, и, значит, был близок к ним, дворнягам, по духу, либо же Уруха Йодзи, потому что ему было семнадцать, и он был старше Содзе всего на пять лет, то есть, тоже был к ним близок. Значит, у Содзе тоже был шанс стать таким же крутым!.. Они немного подумали и решили, что север можно было попробовать. Конечно, Цунеки говорил им туда не соваться, но мнение Цунеки уважали только когда он был рядом, или когда он говорил действительно дельные вещи. Делать им было все равно нечего, а без добычи возвращаться было опасно — можно было получить нагоняй и остаться без еды. Туда они и пошли, хоть путь близким не был и занимал несколько часов. Столица была большой, потому, несмотря на то, что на севере еще шли сражения, там, где обычно жили они, что было ближе к востоку, было более-менее спокойно, хотя близость фронта чувствовалась по тому, что люди постоянно боялись. На детей никто не обращал внимания; раньше за прогулы можно было получить нагоняй, а теперь все только отворачивались, не желая добавлять себе еще проблем в виде брошенных сирот. Содзе уже привык к этому отношению, потому ему было наплевать. Он лишь размышлял о том, что они могли найти недалеко от мест сражений, потому что там вряд ли кто-то был. Все боялись. Значит, там должна была скрываться целая куча сокровищ, которые можно было обменять на еду! Вот бы сытно поесть… — Может, все же не нужно? — захныкал один из мальчиков, и второй на него шикнул: — Но нам нужно где-то достать еды! Иначе Цунеки опять разозлится. — Почему он сам ее не добывает? — нахмурился Содзе. Впереди началась сгоревшая улица, и в воздухе повисла неприятная вонь горелого дерева. Взрослые говорили, что половина города сгорела просто потому, что очень много зданий было построено из дерева. — Я слышал, что он на короткой ноге с одной из банд, и договорился с ними, что нас не будут трогать. — Кто? — Другие банды, — мальчик пожал плечами. — Я только слышал. — Надо было бежать из города… — снова всхлипнул второй пацан рядом. — Говорят, далеко на севере спокойно. Там даже школы работают. — У нас тоже школы работали, пока не сгорели. — Ну а там-то до сих пор!.. И кормят там… — Гэнити, — окликнул его первый мальчик, — ты ведь друг тех двух парней, да? Близнецов, — Содзе рассеянно кивнул. — А они ходят в школу? — Ни черта они не ходят! Наверняка их деду плевать на то, чем они занимаются, — разозлился он. Глупо было отрицать, что ему было завидно. Содзе не был из тех детей, что особо горели желанием учиться, но сейчас он часто с тоской вспоминал мирную жизнь. Он бы все отдал за то, чтобы туда вернуться, а не выживать, не зная даже, будешь ли ты есть завтра. Везло, когда солдаты жалели их и делились пайками, но это началось лишь недавно; до этого, когда их армия проигрывала, они были жестоки и злы. Пару раз за попрошайничество Содзе даже избивали, а ему на тот момент было всего одиннадцать. Это был первый день рождения, который он провел в голоде и без родителей. На секунду он замешкался, а потом поджал губы. Какая разница? Да, он завидовал близнецам. У них был дед, и дед их кормил. Для них война была чем-то далеким. А он был слишком мал даже для того, чтобы пойти в партизаны. Ему тоже хотелось просыпаться под крышей и есть хоть что-то по утрам. — Напросись к ним, — шепнул плакса. — Если они твои друзья, наверняка сможешь жить с ними и слинять от Цунеки! — Я не могу бросить Наруми, — категорически заявил он. — Возьми его с собой! — Близнецы его не примут. — Фигня! — первый мальчик отмахнулся. — Он же всегда с вами. Наверняка не будут против! — Их дед будет. Они спорили об этом, хотя мысль о том, чтобы напроситься к близнецам, звучала неплохо. Он бы даже согласился на какую-нибудь работу, лишь не искать больше эти дурацкие сокровища и обменивать их на еду. Если мечники скоро закончат войну, может, все вернется в норму. Снова школа… Но он вдруг подумал: что вернется? Дома больше нет. Семьи тоже. Он остался один, и он вообще никому не сдался. Уже ничего не будет как прежде. От этой мысли стало противно, и он постарался отогнать ее от себя. В итоге они добрались до северных районов, где никто еще не был. Там были люди, но мало, намного меньше, чем можно было ожидать, но некоторые не хотели покидать дома ради мнимой безопасности, потому что больше ничего не имели. Забравшись на одну из уцелевших крыш, чтобы их никто не подслушал, они взглянули на карту. Рядом был район магазинчиков, где можно было попытаться чем-то поживиться. Местные наверняка разграбили большую часть, но они должны были попытать удачу! А если нет, то пойдут дальше. Так он подумал, но, видимо, судьба в тот день была крайне неблагосклонна к нему. Так говорили, мол, некоторые люди рождались под несчастливыми звездами, и, видимо, звездой Содзе был Марс — иначе он не мог объяснить, почему их маленькая попытка найти хоть что-то, чтобы обменять на еду, закончилась тем, что их поймала местная банда. Это были взрослые; и, в отличие от некоторых, они не собирались жалеть детей, сами пытавшиеся кое-как выжить. Ошибка, пронеслась мысль у него в голове, они совершили ошибку. Это потому что я предложил идти на север. Это моя вина… Их втроем схватили и избили, а потом швырнули в комнату, где уже сидело несколько взрослых человек. Они выглядели как бандиты; и явно жили получше, чем люди вокруг, потому что не походили на голодные тени, и были одеты в чистые костюмы. Один из них, тот, что сидел в центре, с зализанными назад волосами, без интереса взглянул на брошенных в комнату детей, а потом потушил сигарету и поднялся. — И что это? — Воровали, — посетовал голос сзади. — Но забрать ничего не успели. Убить их? — Хм-м-м… Когда он неторопливо подошел к ним, два других мальчика заскулили и начали просить прощения, но их, конечно же, никто не слушал. Глава группы рассматривал их, и что-то в его взгляде Содзе не понравилось. Ему в целом не нравились такие самодовольные ублюдки. Когда они взглянули друг на друга, босс вдруг скривился и со всей силы пнул его в лицо, отчего в глазах мгновенно потемнело; впрочем, сознание Содзе не потерял, просто упал на пол. Во рту появился мерзкий привкус крови. — Взбесил меня, — отряхнулся глава и цокнул языком. — Такой мелкий, а взгляд как у волчонка. Хм… Ито! — он обернулся куда-то назад. — А не было ли у нас ребят, что спрашивали, нет ли у нас кого-то на продажу? — Те парни, что достали датенсеки. А че? — Мне кажется, — взгляд лидера снова пал на них троих, — у нас есть подходящий им товар. О нет. Если их продадут, то ничего хорошего из этого уже не выйдет. Надо было выбираться! Страх обуял его сердце; никогда еще Содзе так не боялся, даже когда в первый раз в жизни увидел труп. Он проигнорировал головокружение и попытался встать, чтобы сбежать, но его слабая попытка вызвала лишь смех у бандитов, и особенно у главы; он схватил его за ворот и не без этого грязной растянутой рубашки и снова швырнул на пол, отчего Содзе больно ударился спиной и закашлялся, а потом начал бить его. — Щенок! Думаешь, такой умный?! — Не убейте его, если хотите продавать, — кто-то рассмеялся рядом, и босс потряс кулаком. — Я сам, блять, решу, что мне делать! Кажется, после этого Содзе потерял сознание. Он смутно помнил, что случилось после того, как из него выбили весь дух: кажется, их повезли куда-то, и два других мальчика трясли его за плечи, стараясь привести в чувства. Содзе не хотелось открывать глаза. Ему хотелось только спать, потому что во сне ничего не болело. Он чувствовал, что из носа текла кровь; в короткие моменты бодрствовании видел, а синяки на коже начали приобретать неприятный фиолетовый цвет. Так больно. Так больно. Ему было так плохо. Вот бы уснуть и больше не просыпаться, вот бы… Но он точно был рожден под несчастливой звездой, потому что все равно пришел в себя, когда его вместе с другими мальчиками тащили куда-то. Он висел на плече, словно мешок с песком, не в силах пошевелиться. Голова жутко болела. Казалось, все двигалось будто в замедленном действии: его скинули вниз, потом донеслись шепотки других мальчиков. Пол был холодным и твердым, а когда он с трудом открыл глаза, то увидел прутья — значит, они сидели в клетке. Тут было тесно, и двум другим мальчикам приходилось сгибаться, даже если они сидели. В итоге они жались друг к другу, словно настоящие щенки. Из-за прутьев сверху на них смотрел тот самый босс и неизвестный человек в очках. Они оба курили. — Этих точно не схватятся? — Не, — босс стряхнул пепел с сигареты вниз, и Содзе словно зачарованный пронаблюдал за тем, как упали искры на пол рядом с ним. — Ни родителей, никого. Бродяжки. Можешь хоть на куски их рубить. — Целые экземпляры будут ценнее, — заметил человек в очках, поправляя их. — Им же надо этот камень в чем-то, гм, держать. — Как результаты, кстати? — Мы так и не нашли способ его стабилизировать, хотя последние образцы были получше. — С трупов, да? — Откуда еще? — Я удивлен, что наши солдаты не забрали. — У ваших солдат и не без этого дел по горло, — очкарик снова взглянул на клетку. Его лицо не выражало ничего, даже отвращения, словно он смотрел на крыс, а не людей. — Но нам нужно подготовиться. — Да-а-а… Иначе после врагов эти сраные магические клинки используют для зачистки… — босс скривился и швырнул сигарету вниз, а потом выразительно взглянул на очкарика. — Верно говорят, да? У кого в руках сила, тот и прав. Человек в очках покривил лицо. — Не мусорите в моей лаборатории, пожалуйста. Они говорили о чем-то еще, а в голове Содзе эхом откликалось: в чьих руках сила, тот и прав. Сильные всегда диктовали условия… Как Цунеки, как этот человек… Как дед близнецов. Да. Если бы только он был сильным… Если бы только у него была возможность сделать хоть что-то… Кто-то из мальчиков потряс его за плечо, и Содзе слабо застонал; на него снова уставились, но потом босс вдруг поднял голову и рассеянно взглянул на очкарика. — Не ссышь, что тебя твоя же армия за дезертирство накажет? — Их песенка была спета, когда Рокухира сковал шестой меч, — очкарик закатил глаза и скривился, и Содзе припомнил что ему рассказывал оружейник про Рокухиру Кунисигэ. У кого в руках сила, тот прав. Человек, создавший оружие, способное убить бога… — Я же просто пытаюсь выжить. Не думайте, что мы такие разные, на самом деле. Ладно… Давайте начнем с этого? Он выглядит так, будто скоро помрет. Хотя бы успеем… Но он не договорил. Точнее, это Содзе потерял сознание, потому что голова продолжала болеть. Он просто моргнул, а потом, когда распахнул глаза, все вдруг изменилось. Потому что стало светло и тихо. В глазах было мутно, как бывало после сна, и он несколько раз проморгался. Было… как-то не по себе. Он чувствовал себя немного лучше, но ему было все еще плохо, словно внутри что-то болело… Словно он отлежал спину, точно. Похожее ощущение. Когда неправильно повернулся во сне и защемило нерв. Затем, когда в глазах прояснилось, он сел и огляделся. Он был не в клетке, куда их швырнули ранее, но в светлой комнате, но не из-за ламп, а потому что в крыше была огромная дыра; оттуда лился солнечный свет. Место напоминало больницу, но пахло тут иначе, незнакомым приторным ароматом, от которого было щекотно в носу. Странно. Почему была сломана крыша? Лежал он на твердом железном столе, а рядом, на немного ржавой тележке, Содзе увидел какой-то кусок камня, завернутый в ткань. Но даже не крыша или это странное окружение его поразили, а то, что вокруг не было ни единого взрослого. Вообще никого. Только собственное дыхание он и слышал. Помедлив, Содзе ощупал себя. Он был в порядке. То есть… нет, он был не в порядке, но новых синяков или ссадин у него не добавилось. Только тот, что был на запястье, когда его тащили за руку, приобрел отчетливую форму ладони. Кровь из носа перестала течь, оставив после себя лишь высохшую дорожку. Голова немного кружилась, но он все равно двинулся в сторону выхода, где у дверей заозирался, но абсолютно мертвая тишина подсказывала ему, что рядом никого не было. Ему потребовалось несколько минут, чтобы облазить помещение. Оно было довольно небольшим: всего пара комнат и полуподвал. В комнатах никого не оказалось, а вот снизу пахло сильно и странно, и Содзе сделал вывод, что, наверное, там были клетки. Ему нужно было вызволить других мальчиков, иначе Цунеки его бы убил. Наверное. Честно говоря, он делал это потому, что так было нужно, а не потому что правда того хотел: на этих мальчиков ему было наплевать, но он не собирался быть козлом и сбегать в одиночестве. Может, потом ему зачтется. Он спустился вниз. Это был первый раз, когда он видел клетку четко, не будучи в полубессознательном состоянии. Их, этих клеток, здесь было полно, словно в курятнике, они стояли друг на друге, и почти во всех кто-то был, но сейчас они спали. Может, тут всех усыпили?.. Содзе мельком глянул на других невольников, а потом взглядом выискал ту клетку, где было два человека. Те два мальчика тоже спали. Дверца внутрь была открыта, и Содзе нахмурился. Почему они еще не сбежали? Тогда он полез внутрь и начал тормошить плаксу за плечо. Когда он дернул его слишком сильно, второй мальчик завалился назад, и взгляду Содзе открылось его лицо. Он уже видел трупы, включая детские, потому они его не слишком пугали, но дело было в том, как именно выглядел этот труп — глаза закатились, а на горле он увидел царапины, словно плакса пытался разодрать себе глотку, чтобы вдохнуть. А все потому, что из его рта и одной глазницы росли цветы. Белые… лилии. Он с криком отшатнулся назад и ударился спиной о каменный столп позади. Нужно было не смотреть, но Содзе не мог отвести взгляда. Цветы… он внезапно понял, что и в соседних клетках они были, и аромат из подвала был именно что запахом цветов, таким терпким, что невозможно было вдохнуть. Ему стало вдруг не хватать кислорода, и он в ужасе бросился прочь из подвала, не смотря под ноги. Снова стало больно. Выход нашелся быстро; Содзе буквально вывалился за порог, а потом задрал голову наверх, где сверху, словно повешенные, свисали тела людей: и того босса тоже. У некоторых из них отсутствовали руки, а какие-то были будто бы разорваны пополам. И из всех их тел росли цветы. Лилии, магнолии. Ирисы. Кровь капала сверху. Как дождь. Кап. Кап. Кап. Все вокруг заросло растениями. Лианы оплетали здания, цветы заполонили окна и крыши. Все вместе это напоминало единый живой организм, пульсирующий, словно гигантское сердце. Солнечные лучи пробивались сквозь сплетения лиан, что образовывали тень. Невольно он потянул руку наверх, словно пытаясь ухватить что-то незримое, завороженный этим ужасающим странным зрелищем… Вдали над головой развернула крылья гигантская чернильная бабочка. Красиво. Одна капля упала ему на лицо, и глаз у Содзе дернулся. В эту секунду он ощутил, словно ему в спину вонзилось сотни игл, и все в одно мгновение, отчего он, казалось, потерял возможность дышать и двигаться вообще, просто упал на землю под этим стройным рядом мертвецов. Бессилие пришло почти сразу, и он ненадолго потерял сознание. Он очнулся потому, что услышал, как что-то капало — только громче. А когда приоткрыл глаза, то первое, что увидел, было лицо того человека в очках — и это была кровь, что капала с ровного среза его головы. Лицо было искажено в агонии, и из глаз, рта и ран тоже распускались цветы. Это заставило Содзе резко дернуться назад и вскрикнуть, а потом он поднял глаза, потому что голову в руке держал другой человек. Во второй руке он держал меч с красивой цубой в виде насекомого. Неизвестный мужчина опустил взгляд вниз. Наверное, его можно было бы назвать красивым, но эта красота была подобно доживавшему последние дни цветку — казалось, он увядал. В его фигуре чувствовалось, что некогда он был могучим воином, но сейчас он больше напоминал тень прежнего себя: с осунувшимся бледным лицом и спутанными волосами. Он был одет просто, не как люди из армии, но не оставалось сомнений, что он и был тем, кто вырастил тут цветочное поле. Тем, кто убил всех тут. Тем, кто… Мать всегда говорила ему — дескать, Гэнити, не надейся на богов, не плошай сам. Не жди помощи свыше. Она сказала это за день до того, как ее убили, и он подумал — да, надеяться больше не на кого. Он сам строил свою жизнь. Сам выбрал помогать Наруми, потому что тот глупо надеялся на помощь богов, которые отвернулись от них в тот самый момент, когда первый вражеский солдат ступил на песок. Но этот человек… что-то в нем заставило его усомниться в словах матери, потому что перед ним хотелось упасть на колени и умолять о почаще, ведь это был не просто воин, а кто-то выше. Могущественней. В чьих руках сила, тот и прав. Голова очкарика с глухим стуком упала на землю, а мужчина медленно развернулся в его сторону. Содзе захотелось сбежать; он никогда до этого не ощущал настолько сильный животный страх, но все его тело словно парализовало. В итоге, он сумел отползти назад лишь немного, пока не ударился спиной о фонарный столб. Чувствовал себя, словно кролик перед волком. Он перестал дышать, когда взгляд мужчины вперился в него; казалось, вместо глаз у него было две непроглядные дыры, словно там ничего не было, но стоило ему моргнуть, как наваждение спало. Но даже так… что-то в этом человеке, в его сгорбленной спине, в абсолютно чистой одежде в этом кошмарном месте… что-то… что-то… — Ребенок. Голос мужчины звучал не так, как можно было подумать. Он напоминал тихий ветер, едва различимый в шорохе травы. А может, его голос звучал тихо, потому что Содзе слышал только свое сердцебиение. Дикое, быстрое, оно затмило все звуки, отдаваясь в его ушах, словно набат. Он только и мог, что смотреть в ужасе, как человек убрал красивый меч в ножны, а потом подошел к нему ближе и наклонился. Когда его пальцы потянулись к лицу Содзе, прикосновения показались обжигающими и невероятно холодными одновременно. Он потянул его за плечо вверх и заставил выпрямиться… Но не стал стискивать его глотку в попытке задушить, не навредил. Просто осмотрел лицо и сузил глаза. Что-то не понимал. Так страшно. Так страшно. Ему хотелось сбежать отсюда как можно дальше, но казалось, что стоит сделать шаг, как этот человек выхватит клинок и лишит головы уже его. — Как тебе удалось уцелеть?.. — Содзе не ответил, боясь даже пошевелиться, но мужчина будто и не ждал ответа. — Ах, ты, наверное, в шоке. Бедняжка. Но не нужно больше бояться, — нежная улыбка у мужчины, теплая, совсем не вязалась с окружением и его апатичным голосом. Он провел пальцами по его лицу, ласково, стирая грязь. — Опасности больше нет. — Это вы… вы всех убили? Когда Содзе заплетающимися языком задал этот вопрос, лицо мужчины не поменялось. Он не знал, точно ли это был страх. Может, благоговение перед спустившимся на землю божеством. Лишь улыбка на лице загадочного мечника стала шире. — Верно. Содзе на нашелся с нормальным ответом и брякнул первое, что пришло ему в голову: — Но почему?.. — Почему? — казалось, мужчина и сам удивился. Он повторил себе этот вопрос. — Действительно, почему… Может, потому что эти люди не заслужили ходить по этой земле. Потому что такой мусор необходимо истребить. Разве не так? Все люди тут? Вот что хотелось спросить Содзе. А люди в клетках внизу тоже этого заслужили? Даже те два мальчика, что пришли с ним, и которые не сделали ничего хуже воровства? Но ему стало страшно спрашивать это, потому он лишь сжал кулаки и сцепил зубы, так сильно, что десны заболели. На ладонях остались кровавые полумесяцы от ногтей. Ему чудилось, что он говорил не с человеком, а с чем-то, что могло убить его в считанные секунды за неверный ответ, хотя пока что этот мужчина не сделал ничего, лишь коснулся его лица. — В конце концов, — его рука легла на рукоять красивого клинка, — в этом и заключается смысл, ради которого было создано это оружие. Чтобы уничтожать. Ты так не думаешь? Содзе просто пожал плечами. От яркого запаха цветов у него начала кружиться голова, а спина снова заболела. Он не был в состоянии вести долгие философские беседы, но не только поэтому, а еще потому, что ему было двенадцать. — Устал? Бедолага. Сильно же тебе досталось. Надо увести тебя отсюда. Широкая ладонь легла ему на голову и потрепала по волосам, а затем мужчина взял его за руку. Несмотря на то, как крепко он сжимал рукоять катаны до этого или волосы очкарика, сейчас его прикосновение едва ощущалось. У Содзе уже не осталось сил сопротивляться, потому он просто смирился. Если бы не трупы вокруг, наверное, это выглядело бы даже нормально, но ему было страшно даже поднимать глаза на человека рядом с собой. Он выглядел добрым, но в нем чувствовалось что-то страшное, искаженное… Что-то неправильное. Пустое. Точно, он был пустым. Словно оболочка от куколки, из которой появилась бабочка. Точно, бабочка… Под ногами у него проползла сколопендра, и Содзе дернулся, чтобы на нее не наступить. — Куда мы идем?.. — К армии, — донесся до Содзе мягкий безжизненный голос. — Вы солдат? — Да, — уголки его губ дрогнули. — Я солдат. — И чародей? — И чародей. — Это вы вырастили эти цветы? Это вы убили моих друзей? Но он этого не сказал. Мужчина неожиданно задумался, остановившись, и они замерли на одной из узких улочек района, целиком заросшей зеленью. Губы у него были и не без этого искусанные, все в ранках, и Содзе подумал, что, вглядевшись, этот человек уже не выглядел страшным воином. Скорее просто страшным. От сильного аромата начинали слезиться глаза. — И я, и не я, — наконец, ответил он, а потом снова положил руку на рукоять меча. — Все благодаря этому оружию. Содзе был довольно умным мальчиком, а потому он умел сопоставлять факты. Плюс иногда они видели мечников на архивных записях, которые порой доставляли в город для поддержания боевого духа гражданских. Это уже потом он понял, что все это было сраным инструментом пропаганды, но в двенадцать лет Содзе даже слова такого не знал, потому верил всему, что говорили. И он наконец припомнил, где видел этого человека — по телевизору, на одной из таких передач. О нем говорили по радио. Он был одним из… — Это магический меч, да? Его вопрос, наверное, прозвучал слишком робко, но улыбка на устах у мечника стала шире. Он снова остановился и посмотрел Содзе в глаза, а потом аккуратным движением сорвал ножны с ремня на поясе. Под солнцем золотая цуба сверкала, словно настоящая драгоценность, хотя именно этим и был этот клинок — сокровищем. Перед Содзе же стоял человек, что вел их армию к победе. Святой Мастер, так его называли некоторые. Молились, как на икону. Кумир почти всех его знакомых. Легенда во плоти. Ах, наверное, это сам бог войны спустился, чтобы спасти меня. Так подумалось Содзе, пока он, словно зачарованный, смотрел на оружие в руках у мужчины. — Да. Это он. Если бы Содзе не было страшно, он бы, наверное, попросил его даже потрогать. Но рядом с этим человеком ему стало неуютно, и он еще раз подумал про себя, что, наверное, правильно выбрал себе других кумиров. — Великолепное оружие, скованное столь же великолепным мастером… Запомни имя Рокухиры Кунисигэ, малыш, — с тихим щелчком мужчина вынул клинок из ножен, но ненамного, и в отражении лезвия Содзе увидел себя, всего избитого и грязного, совсем не ровню мечнику рядом. — Он — тот, кто принесет нашей стране победу. Он создал величайшее оружие в мире, единственное, что было способно довести дело до конца. Поставить в этой войне точку. Когда ножны защелкнулись, Содзе поднял глаза на мужчину и подслеповато моргнул. — Было бы абсолютным невежеством и неуважением к мастеру и его творению не использовать этот шедевр в полную силу его возможностей, — на мгновение мужчина замолчал, словно потерялся в мыслях. — Потому я иду до конца… неся волю творца. — Какую?.. — но Содзе знал ответ, потому что в войне не было ничего отличного от большой драки, и когда мужчина взглянул на него, бесстрастно, он сам же и ответил: — Погибель врагу? — Выжженная земля. Так он сказал, тогда Содзе подумал — значит, это было не оружие спасение. Значит, тот легендарный мастер, Рокухира Кунисигэ, создал эти клинки для того, чтобы лить кровь. Ведь тот, у кого в руках сила — тот и прав. Он кратко обернулся назад, на заросшую позади улицу, где остались два мальчика и все, кто был заперт в клетках, человек в очках и босс с зализанными волосами… Никого не осталось. Полное уничтожение. Выжженная земля. Затем он снова посмотрел на мужчину, но в том словно погас огонек, и он молча пошел вперед, держа его за руку, и он пытался не отставать, хотя в ушах звенело, а спина продолжала болеть, будто под кожей у него копошились насекомые. Запомни это, сказал ему мужчина. Нет в мире величайшего знания. Он плохо помнил то, что произошло дальше; кажется, в какой-то момент ноги у него подкосились, и мужчина заметил это. Он взял его на руки, сильный, у него были мозолистые теплые руки, и так он отнес его до лагеря, где передал солдатам, что кричали друг другу что-то и носились туда-сюда в панике. Он исчез, а потом Содзе решил, что ему не следовало оставаться тут тоже, потому что он видел нечто запретное, как истину, которую принято было скрывать. Он увидел героя войны, который был убийцей; который не ощутил укола совести, когда лишил жизни кучу людей, включая его друзей. Содзе стало страшно, и он, воспользовавшись моментом, удрал прочь, и никто его не искал, потому что он был лишь каплей в море огромных проблем, что случилась в тот день. Уже много лет спустя он разузнал, что то была одна из чисток, опробованных правительством, чтобы уничтожить не только врага, но и преступность, что копошилась в ядре страны. То, чего так жаждали «Камунаби», и то, что не позволил сделать Рокухира Кунисигэ, забрав клинки. Он побежал обратно в сторону убежища их детской группы, чтобы рассказать про увиденный кошмар. Их не было, наверное, пару дней… Содзе не знал; он бежал, не останавливаясь, не обращая внимания на содранные в кровь ноги, потому что обуви у него не было. Несколько раз он падал, разбивая колени, но вставал и продолжал бежать, гонимый страхом и еще чем-то, что он никак не мог описать. Под конец пути Содзе совсем выбился из сил. Он еле шел, а боль в спине стала невыносимый, словно кто-то царапал ему кожу изнутри, грозясь ее прорвать. Его тошнило, и он чувствовал, как с лица градом струился пот. В итоге он даже не запомнил особо, как добрался до базы, расположившейся в старом овощехранилище, как ввалился внутрь и упал на пол, и последним, что он услышал, прежде чем потерять сознание, был громкий возглас Наруми. Он очнулся… он не знал, спустя сколько времени. Все тело болело, особенно спина, ему было жарко и холодно одновременно, отчего била сильная дрожь. Значит, я заболел, пронеслось в голове у Содзе. Он помнил, что почти все дети, что заболевали, обычно умирали, потому что некому было им помочь, но то было зимой; впрочем, сейчас он был не в состоянии мыслить разумно. Ему было очень плохо. Когда холодная рука легла ему на лоб, он закрыл глаза. Кто-то поднес миску с теплой водой к его рту. Однако, это был не Наруми, потому что его голос Содзе услышал рядом — он ожесточенно спорил с Цунеки. — … что нам теперь с ним делать?! Ты издеваешься?! — очевидно, они говорили о нем. Цунеки всегда мыслил выгодой. — У нас нет возможности тащить за собой балласт! — Но он столько раз выручал тебя! — скулил Наруми, хотя по голосу было явно, что скоро даже его мирный нрав лопнет. — Ты не можешь просто бросить его умирать! — И кто будет делать его работу?! Предлагаешь тратить наши ресурсы на него?! С ним было еще двое, и где они?! А он и так сдохнет, посмотри на него! Не жилец! Я умру… Эта мысль далась Содзе неожиданно спокойно. Он не чувствовал никаких сожалений. Я умру, потому что я оказался слаб. Ну да. Как и говорили — кто сильнее, тот и прав. Цунеки сильнее Наруми, потому он прав, и я умру, и на меня не станут тратить лишних ресурсов. Он столько раз видел, как умирали друзья с улицы, что это не стало для него чем-то пугающим, но ему было немного жалко Наруми. Скорее всего в одиночку тот не выживет. Его будут травить, потому что он отличался. Надо было немного пожить, хотя бы ради него… Как говорил тот мужчина?.. Верно. Надо было довести дело до конца, раз уж взялся. Содзе приоткрыл один глаз. Они были в убежище, в одной из комнат. Он лежал на прохудившемся матрасе на боку, накрытый сверху грязной тонкой простыней. Цунеки и Наруми были недалеко, но вряд ли на него смотрели; зато рядом сидел другой мальчик, который обычно ухаживал за остальными; он был ровесником Цунеки и одним из вожаков в шайке, но он был добрее к младшим. Увидев, что он очнулся, он взял в руки прохладную тряпку и промочил ею лицо, а потом погладил по волосам. — Не слушай Цунеки, — зашептал он. — Он просто на эмоциях. Ерунду говорит. — Я буду делать его работу! — отчаянно заявил Наруми за дверьми, и Содзе дернулся. Наруми не мог выполнять его работу. Содзе воровал; он знал, как обмануть людей, и как прошмыгнуть незаметно перед чужим носом, а Наруми был неуклюжим и немного неловким. Он хотел возразить, сказать, что не надо было, но из его рта вырвался лишь тихий стон; два мальчика этого не услышали. Цунеки завелся, а потому с яростной уверенностью фыркнул: — Да? Ну отлично. Тогда сегодня ты идешь кое-что украсть. У солдат. Это была ловушка. Самоубийственное задание. — Хорошо! — возглас Наруми звучал жалко. Он боялся. — И тогда ты отстанешь от Гэнити! Стой, погоди! Содзе хотел окликнуть его. Ты умрешь! Или пострадаешь! Но он не мог ничего сказать, и Наруми уже куда-то, жутко злой, а следом за ним скрылся и Цунеки. Мальчик, что следил за ним, покачал головой и вздохнул, а потом перевернул Содзе на спину, отчего тот застонал. Больно, очень больно… Он поморщился, когда ему на лоб положили холодный компресс. — Что же там такое произошло? — но, очевидно, второй мальчик говорил скорее сам с собой. — Двое не вернулось, а ты едва жив. Где вы вообще были? Сил говорить у Содзе не осталось, и он просто указал пальцем вверх, мол, на севере. Мальчик лишь нахмурился, но ничего не сказал. Он дал ему выпить воды вновь, поправил одеяло, а потом наказал поспать, а сам встал и покинул комнату. Содзе не стал сопротивляться (у него не было сил на это) и закрыл глаза, падая в блаженную пустую черноту. Он не знал, сколько спал. Казалось, несколько раз он просыпался, и все перед глазами плыло. Спину словно изрезали, она болела, так сильно, так сильно… Иногда рядом с ним кто-то был. Иногда никого. Все вокруг крутилось и качалось, и ему становилось тошно, потому он зажмуривался, крепко, и вновь падал в беспросветную тьму. Обрывки чужих голосов доносили до него: что-то случилось. Цунеки был зол. Цунеки… Спустя какое-то время Содзе снова очнулся, и в этот раз он мог понять немного больше, чем до этого. Ему все еще было плохо, и он чувствовал себя слабо. Он был в том же самом месте; в этот раз рядом никого не было, но он слышал голоса, доносившиеся снаружи комнаты. Цунеки говорил с кем-то… наверное, с остальными ребятами, его голос звучал глухо (может, Содзе просто не до конца пришел в себя), но слова были различимы: — Забили. — Что?! — воскликнул кто-то, и Цунеки неохотно повторил: — Забили насмерть. Голову проломили. Там уже нечего было спасать… Я сам еле удрал. — Как же так?.. — Он же совсем маленький был… — Я говорил, что не нужно было лезть к солдатам, — проворчал мальчик, что ранее ухаживал за Содзе. — Все это теперь неважно, — отрезал Цунеки. Его голос звучал яростно, словно пламя, вспыхивавшее искрами. — Наруми умер. Мы уже ничего не сделаем, потому не хныкать. Даже не было смысла забирать тело, там его быстрее уберут. Бывает же да? Сдох, как собака… И издал короткий смешок. Наруми умер. Сначала Содзе не понял, что Цунеки сказал, но потом осознание накрыло его с головой. Наруми. Наруми… Наруми убили. Он все же полез к солдатам, а те, никогда добрыми не бывшие к ворам, забили его насмерть в назидание остальным детям. Он умер от проломленной головы… Наверное, и очки свои потерял. Содзе чувствовал, как внутри что-то скрутило, но он вдруг понял, что не мог заплакать, слезы просто не лились и все тут. Ах, подумал он, наверное, я просто окончательно сломан. Во мне не осталось ничего человеческого. Прямо как в том мужчине с магическим мечом. От слов Цунеки про собаку Содзе рассвирепел, но он был так ослаблен болью, что не мог даже пошевелиться; позже, спустя годы, он размышлял о том, что, наверное, это был лишь защитный механизм, потому что, несмотря на то, что Цунеки был порядочной сволочью, ему было всего шестнадцать, и он все равно принял Наруми в группу. То есть, жестокость была лишь попыткой сохранить лицо и не расплакаться. Но в ту пору, конечно же, его это не волновало; он увидел лишь то, что Цунеки насмехался над умершим Наруми, который поплелся в опасное место только из-за его приказа. Потому спустя пару часов он поднялся на ноги и, с трудом, дошел до выхода, где у дверей сидел мальчик, что ухаживал за ним, пока он был болен. Он сидел на корточках, куря сигарету, и, увидев Содзе, растерялся, но потом бросился следом. — Ты куда? Тебе еще рано вставать, у тебя жар! — Наруми… Где Наруми? — Наруми… — мальчик осекся, и Содзе сжал его руку. Он тоном жестче произнес: — Я знаю, что он умер. Где его убили? — Зачем тебе? Он отчего-то растерялся от вопроса. Как это зачем? — Надо его закопать. А то он умер… — он нелепо пробормотал, вспоминая. — Как собака. — Это ты у Цунеки услышал? — мальчик нахмурился, а потом сообщил локацию. Этот лагерь был относительно недалеко. — Но послушай! — он схватил Содзе за плечи, и тот болезненно скривился. — Не иди туда. Тебе и так плохо. Ты же тоже умрешь. — Какая разница? В итоге, Содзе даже не стал слушать уговоры и просто молча поплелся вперед. Ему было уже все равно. Когда война началась, он остался один, но потом появился Наруми. Он был раздражающим и нудным, он слишком много знал, и почти ничего не умел, и он наверняка не смог бы выжить в одиночку, но рядом с ним было приятно, и он любил слушать и рассказывать. Они были… да, пожалуй, можно было сказать, что они были друзьями. И хотя Содзе чувствовал себя мерзко от того, что Наруми убили, он не понимал, что чувствовать. Он должен был грустить? Но он не мог заплакать. Разозлиться? Но он не чувствовал в себе сил на это. В итоге, ему показалось, что на самом деле ему наплевать было на смерть Наруми. Может, он просто чокнулся. Да, пожалуй. Это было самым простым объяснением. Когда он добрался до солдатского лагеря, то уже стемнело, но найти тело Наруми было легко — его просто вышвырнули на обочину. Встав над ним, Содзе уставился вниз, не моргая. Наруми все еще выглядел, как живой. У него закатились глаза, кровь из раны на голове и под носом уже высохла, и он выглядел бледно — неправильно, но словно вот-вот мог сейчас моргнуть, сесть, а потом неловко рассмеяться и сказать, мол, ох, как же неловко вышло, я оплошал! Это было так в духе Наруми. Но он не шевелился. Не дышал. Наруми был мертв… Но Содзе все равно не чувствовал, что мог заплакать, хотя именно это он и должен был сейчас сделать. Разве ему не было грустно? Очень даже. Он был так зол! Так расстроен. Но даже закричать не получалось. В итоге он рассеянно посмотрел в сторону лагеря, а потом спустился вниз, в канаву, и начал рыть руками яму. Если у него не получалось заплакать, то он хотя бы подарит Наруми хорошую смерть. Не даст воронам и другим падальщикам добраться до его тела. Все болело, и ему было плохо, но он не останавливался, потому что это было бы просто нечестно по отношению к Наруми. Наверное, это было правильно. Наверное… Почему же я не могу заплакать? Что со мной не так? Я ненавижу Цунеки. Надо убить его. Ублюдок. Из-за него умер Наруми. Но как я могу убить человека? Из-за него Наруми умер. Помнишь? Что сказал тебе тот мечник. Доводи дело до конца. Если уж решился, то следуй лишь этому. Выжженная земля. Содзе вздрогнул, когда услышал рядом шаги, а потом прищурил глаза, когда ему в лицо ударил свет фонарика. Но всего на пару секунд; затем человек опустил его вниз. Рядом стоял солдат. У него было бледное лицо и странные татуировки в виде кружков под глазами, из чего Содзе сделал вывод, что он был чародеем. Сейчас он тоже меня убьет? Но Содзе было уже все равно. Он просто уставился на него, не в силах даже злиться. Солдат же спросил: — Ты пришел похоронить своего друга? Он не стал отвечать. Какое дело солдату? — Без лопаты ты будешь еще несколько часов возиться, — Содзе снова ничего ему не ответил и вернулся к тому, чтобы копать яму. — Давай я тебе помогу. Он и правда был чародеем, этот солдат; он схватил Содзе за руку и оттащил от канавы, а потом указал на нее пальцами. Вдруг в той из-под земли появились руки, будто бы его; они обхватили труп Наруми словно в прощальном объятии, извинении взрослого человека перед убитым ребенком, и медленно накрыли его собой, после чего вновь обратились пылью и землей, окончательно погребая под собой то, что осталось от друга. И снова… он даже не мог плакать. Что-то сломалось внутри. — Хочешь? Я принесу тебе что-нибудь из лагеря. Немного поесть. — Не надо, — Содзе поднялся на ноги, а потом взглянул на солдата. Стоило поблагодарить его. Но солдаты были теми, кто убил Наруми. Вряд ли этот, но все же. Он просто молча отвернулся, а потом подумал — куда мне идти? Я не вернусь к Цунеки пока, но сделаю это потом, чтобы убить его. Но мне некуда больше идти. Солдат, казалось, говорил ему что-то, но Содзе его не слушал; он лишь пытался понять, где ему отлежаться, пока ему не станет лучше. Можно было пойти к Тиеко. Тиеко его любила… но до нее было неблизко. И у нее было полно своих забот. Ближе всех… были близнецы. Точно. Содзе распахнул глаза. У них был дом. И они тоже были ненормальными. Им будет все равно. Да, точно… Он сделал первый шаг, а потом обернулся, когда солдат сзади вдруг снова потянул его за руку. Обернувшись, он нелепо уставился на врученную ему флягу. — Выпей, — скомандовал солдат. — Ты весь горишь. Тебе нужно много пить. И вообще лучше не бегать в таком состоянии. Послушай. Я мог бы спросить у нашего медика, и… Содзе его не дослушал. Он быстро осушил флягу, бросил ее на землю, а потом бросился прочь, не желая даже больше находиться рядом с этим местом, где были люди, что так жестоко убили Наруми. Не оглядываясь, не останавливаясь. Мимо проносились огни, но он их словно не видел. Надо было бежать!.. Пока боль не стала слишком сильной! Пока он еще мог добраться до близнецов! А потом… … он убьет Цунеки. После того, как он размозжил ему голову кирпичом, Содзе, к своей неожиданности, не ощутил столь желанного чувства катарсиса. Только отвращение, что теперь руки были в крови. Наверное, с ним что-то было не так. Какой-то внутренний порок. Иначе он не мог объяснить, почему ничего не чувствовал после смерти Наруми, после убийства Цунеки. Жаль. Так жаль… Но после сделанного он уже не мог вернуться назад. Хорошо было бы остаться с близнецами, и правда оказаться где-то там, где каким-то взрослым было бы до него дело, но у них могли возникнуть проблемы, и ему не хотелось втягивать в свое дело еще и их. Потому, сразу после того, как Цунеки перестал шевелиться, Содзе выбросил кирпич прочь, а потом медленно пошел прочь от вокзала по железнодорожным путям. Поезда все еще не было слышно, а если он и шел где-то, то он его не видел. Ну и пускай. Если его собьет, будет не так обидно всем остальным. Но даже поезд не приехал за ним, и он продолжал идти вперед, до города. Ноги сами несли его вперед, и ему, казалось, полегчало. Не чувствовалось боли, жара или голода, словно все было в порядке. Это последний всплеск сил перед забвением, прошептало что-то в голове. Ты видел таких детей до этого, кто долго болел, потом поднимался на ноги, а на следующий день умирал. И ты тоже умрешь, потому что ты видел нечто запретное для обычного человека. Ты видел Святого Мастера, который был вовсе не героем, а чудовищем, подобным вашим врагам. Разве такое правильно? Но ведь Рокухира Кунисигэ выбрал его… значит, именно эту идею он и закладывал в клинок. Полное уничтожение. Выжженная земля. Значит, магические мечи — это было не про спасение вовсе, а про погибель… Тогда, если Содзе хотел следовать совету Святого Мастера, он сделал все правильно. Он взял в руки камень. Связи — это про палки и веревки, и он ударил первым, потому что в войну не было места веревкам. Значит, Цунеки заслужил умереть. Чем дальше он шел, тем быстрее отступала эйфория, оставляя место только усталости. Под конец, когда он добрался до города, сил волочить ноги уже не было, но он все равно продолжал путь. Признаться, Содзе не особо смотрел, куда брел. Ноги сами несли его вперед, и он был готов отдаться на волю судьбе, но когда поднял глаза, то понял, что дорога привела его к району Новой Йошивары. Тиеко, точно… Тут должна была быть Тиеко… Надо было с ней попрощаться, чтобы она не ждала его. Собрав последние силы, он выпрямил спину и дошел до домика, где она жила, забарабанил в дверь, чувствуя, как уже темнело в глазах. Опять стало жарко, словно его заперли в печке. Дышать стало тяжело. Ну давай же, открывай, хныкало что-то внутри. Пожалуйста. Когда раздался скрип двери, он с облегчением закрыл глаза и поддался слабости. Ноги его подкосились, и он рухнул вниз, под конец, перед самым нырком в темноту, услышав окрик — кто-то звал его по имени. Гэнити, Гэнити… Проснись, Гэнити. Не умирай. Что же я буду без тебя делать? Гэнити… В темноте Содзе плавал долго, так ему показалось. Может, минуту, а может — целую вечность. Ничего не болело, и он чувствовал себя легко, как никогда до этого. Было мягко и тепло, не слишком жарко. Блаженство. Так не хотелось покидать это место, но настойчивый голос продолжал звать его по имени, и он неохотно подался в ту сторону, прочь из темноты навстречу свету — и, когда раскрыл глаза, увидел над собой заплаканную Сакураги, которая сидела рядом с ним и причитала, спрятав лицо в ладонь: — За что же нам все это?.. За что же нам такое наказание?.. Сил окликнуть ее у Содзе не было. В глазах все расплывалось, и, признаться честно, он бы и дальше нырнул в беспамятство, но вдруг осознал, что это не был иллюзией: он все же добрался до Сакураги, и, значит, сейчас он был в безопасности. Он был жив! Кажется, она почувствовала, что он не спал, потому перестала утирать лицо от слез и взглянула на него, но потом снова заплакала. — Гэнити? У него не было сил даже кивнуть, потому он просто моргнул. — Я так волновалась, что ты умрешь. Несколько дней не приходил в себя. Даже врач сказал, что ты можешь и не выжить. Столько крови, мол, потерял. Дурак ты, Гэнити. Куда же ты сунулся, что тебе так досталось? — но он, конечно же, не ответил на этот вопрос. Не только потому, что не смог. Не хотел рассказывать. — Дать тебе водички попить? Как выяснилось, он потерял сознание на пороге, и, как Сакураги и сказала, не приходил в себя несколько дней подряд. Старуха-владелица места сначала отказывалась что-либо делать, но потом работавшие на нее девушки напомнили ей, что зимой он воровал им пайки, и в итоге она сдалась и даже пустила его в свою комнату; именно тут он сейчас и находился, лежа в хозяйской мягкой постели. Все тут было забито хламом и украшениями, так и веяло тем, что тут жила жадная старуха, но у Содзе не было сил как-то над этим иронизировать. Главное, что он был в безопасности, и тело наконец-то не ломило от жара. К счастью, боли уже не чувствовалось. Видимо, то, о чем говорили близнецы, убило в нем окончательно любую возможность эту самую боль почувствовать (а может, он драматизировал, но спина и правда не болела). Когда он перевел взгляд на Сакураги, она утерла рукавом слезы, а потом подсела к нему ближе, взяв за ладонь. Руки у нее были теплыми и мягкими. Когда она убрала ему волосы с лица, Содзе закрыл глаза. Приятно. — Бедненький. Вся спина изрезанная. Кто же с тобой так жестоко поступил?.. Но он ничего не ответил. Просто расслабился, пока Сакураги гладила его по волосам, и потом вновь погрузился в сон, но в этот раз уже спокойней и приятней, ведь он был не один, и рядом был кто-то, кому было до него дело. Стук в дверь отвлек его от размышлений, и он рассеянно разрешил войти. Работа с документами стала такой рутиной, что он почти позабыл, как в юности считал все кабинетных крыс придурками, что добровольно тратили на эту чушь время, но, так уж вышло, что он присоединился к их числу. Конечно, у него были помощники, секретари и бухгалтера, оставшиеся еще от старого босса, но они не могли разобраться со всем, вот и приходилось сидеть до глубокой ночи. Когда в комнату вошел человек, Содзе мгновенно почувствовал, что это был кто-то другой. Не из его ребят. Все из-за парфюма — его парни такой не носили, а от этого чувствовался запах, словно пахло цветами, не сладко, но заметно. Когда Содзе резко поднял взгляд, он, впрочем, расслабился, потому что в дверях стоял тот наемник, которого притащили близнецы. Чародей с земляными двойниками. Тот солдат, которого он встречал много лет назад. Когда Содзе опустил бумаги вниз, солдат помялся на месте, словно не зная, что сказать или сделать — словно он понятия не имел, зачем сюда пришел — но потом все же нашел нужные слова: — Прости за вторжение. Содзе-сан, — он произнес это имя, словно катая его непривычное звучание на языке. — Это мой небольшой пунктик. Как травма. — Что именно? — Я иногда думаю о людях, которых встретил во время войны. Содзе никогда о них не думал. Он даже не думал больше о Наруми. Просто мог случайно вспомнить, мол, ах, точно, был же еще и Наруми… Но ему было все равно. Время, как известно, было для живых. Ему некогда было думать о мертвецах. Это не поможет бизнесу. Потому он просто пожал плечами, не особо понимая. Солдатам, наверное, было тяжелее, особенно тем, кто продолжал убивать. Хотя некоторые находили в этом особое удовольствие, катарсис, и оттого не сходили с ума. Все познавалось в сравнении, как говорится. Содзе вот было наплевать. Когда он закурил, то предложил и наемнику. Тот сел в кресло перед столом, одновременно расслабленный и напряженный. — Тебя наняли близнецы? — Они наняли моего коллегу. Он ищейка по профессии… Я работаю для него поддержкой. — Тоже бывший солдат? — Младше, на самом деле, — наемник улыбнулся уголком рта. — Даже вас. Ему около двадцати пяти. Но он смышленый парень, и моральные принципы у него еще более гибкие, чем у наших политиков. Ну разве не прекрасное это мировоззрение? Некоторым людям стоило поучиться. — Значит, ты все же выжил?.. Наверное, мне стоит попросить прощения за столь наглое вторжение. И разговоры об этой теме. Содзе затянулся и выдохнул сигаретным дым наемнику в лицо, а потом ухмыльнулся. — Ну почему же? Если это твой пунктик. Мужчина ничего ему не ответил и лишь сощурил глаза, будто соглашаясь, и они вдвоем продолжили смотреть друг другу в глаза в полной тишине, где лишь ход часов на стене разбавлял это молчание, ведь все, что было нужно, уже было озвучено. Тик. Ток. Когда Юра поставил на стол перед ним широкий деревянный короб, обвитый симэнавой, эти воспоминания пронеслись у него в голове подобно вихрю; зачарованный, Содзе смотрел на крепко запечатанную коробку, где покоился хорошо знакомый ему клинок. Казалось, протяни руку, дотронься — и снова окажешься рядом со Святым Мастером, и он снова взглянет… Что он скажет? Похвалит? Ужаснется? Не отреагирует? Голос Юры выдернул его из круговорота безумных мыслей, и Содзе растерянно взглянул на главу «Хисяку», что смахнул с короба пылинки, а затем откинулся назад в кресле. Это был следующий день после того, как ему вручили в руки «Курегумо» — осталось уладить сущие детали. Юра был из тех людей, что крайне любили поболтать, и Содзе не мог осудить его в этом, ведь и ему самому было знакомо подобное. Взгляд невольно опустился на коробку вновь. — Это… — начал Содзе, и Юра кивнул, не давая ему закончить. Ему нравилось говорить помпезно, этому уроду. — «Синути». Мы продадим его на аукционе «Ракузаичи». От твоего имени, конечно же… Я показал его, чтобы уладить все формальности, что я не стану отдавать Сазанами Кьере под твоим именем фальшивку. Можешь убедиться, что это настоящий меч, хотя, — губ Юры коснулась усмешка, — это слегка проблематично. — Почему в ящике? — Главы «Камунаби» запечатали его годы назад. Зная Юру, он наверняка подобрался к разгадке, как достать меч из коробки, где он застрял, словно кошка Шредингера, но Содзе это не слишком интересовало. Пожалуй, он бы взглянул на клинок… Но зачем, тут же пронеслась мысль. Что бы он увидел? Это не тот меч, который он осмелился бы взять в руки. К святыням не предназначено притрагиваться. Обычный клинок создан для убийства, а «Синути» — это меч, которым можно было сразить бога. Пожалуй, он еще не дорос до такого, и мог лишь смотреть на него со стороны, любоваться… Вся рубашка на спине взмокла от пота, и Содзе не мог объяснить, почему. Просто от соседства с этим ящиком в одной комнате. Черт. Как-то душно тут было. Он должен был сохранять лицо, потому закашлялся и оттянул ворот рубашки. Казалось, Юра пожирал каждое его движение взглядом. — И вы просто продадите его? Правительственные шавки же его выкупят. Нахрен тогда было похищать? — Рокухира скрыл меч от «Камунаби». Они бы не получили его иным образом. — И в чем смысл?.. — Смысл, — Юра вновь изящно улыбнулся, — есть всегда. Однако это уже моя забота, а не твоя. Поверь, тебе не будет никакого прока. — Ага, но исследования вы у меня заказываете. — Это будет в подготовительной части, — он развел руки. — Увидишь. Нет времени пока торопиться с раскрытием всех тайн. Тем более, это риск. Кто знает, как все закончится на самом деле? Юра легкомысленно рассмеялся, хотя даже за этим жестом у него наверняка стоял жесткий просчет, но Содзе пропустил это; его взгляд все еще был прикован к коробке, стоявшей перед ним, так и манившей. Всего одно движение, и он коснется ящика. Всего одно… Но Содзе не двинулся, продолжив сверлить короб взглядом, а под его рубашкой, под его кожей даже, казалось, начало что-то шевелиться, будто резонируя. Некоторое время Дзиро задумчиво смотрел в потолок, обдумывая, что он только что услышал. Ну, коротко говоря, это был пиздец. Он знал, что Содзе увидел что-то стремное, что и оставило ему на спине ту кучу шрамов, но он никогда не думал, что это был один из магических клинков, тем более тот, что принадлежал к всеми обожаемому герою. Зато это поясняло, почему, когда они встретились повторно и начали собирать эти дебильные карточки с мечниками, Содзе отдавал им все со Святым Мастером. Неужели он так долго хранил подобный кошмар на душе? Понятно теперь, почему он был таким бешеным, словно собака — каким он еще мог стать после такого? Тут два пути: либо ты спиваешься, либо у тебя шарики за ролики уезжают. Они с братом критично переглянулись, пока босс задумчиво сверлил взглядом пачку сигарет. Чувствовалось, что скоро он забьет на указы Норико-сан и закурит как раньше. — Почему ты раньше ничего не рассказал? Содзе отвлекся от сигарет и рассеянно на него взглянул. — Че? Нахрена? — Мужик, ты реально спрашиваешь? — Иногда я сомневаюсь, что ты такой уж и умный, — признался Итиро, и Дзиро с усилием закивал. — Мы же твои друганы! А ты держал все в себе! Лицо у босса сделалось таким, словно он только что услышал самую странную на свете вещь, отчего стал выглядеть потешно. Не смущенно, а скорее растерянно. И глупо. Пожалуй, Дзиро его таким еще никогда не видел. — Вы ебланы? — прекрасный вопрос, в самом деле. — Я ничего не держал в себе. Это случилось восемнадцать лет назад! Больше, чем половина жизни. Я уже и забыл о многом, вспомнил, пока рассказывал. Это не что-то… особенное, — Содзе легкомысленно отмахнулся, а потом перевел взгляд вдаль, на горизонт, откуда был виден Токио. Когда-то там была лишь разруха, а сейчас — сияющий мегаполис. — Тем более вы не знали только часть с «Синути»… Да ладно, в этом реально нет ничего интересного. — По-моему то, что ты чокнулся после встречи с магическим клинком — это дохрена интересно. — Я не чокнулся, — раздраженно прорычал Содзе, но, когда близнецы одарили его выразительным взглядом, он будто смутился. — В смысле, я и до этого был… ну, вы знаете. Нет, хотелось сказать Дзиро, именно этот сраный инцидент сделал из тебя того Содзе Гэнити, которого мы знаем сейчас. До этого у тебя еще был шанс стать нормальным человеком, хотя война здорово ударила по всем ним; если бы остался жив Наруми, то, наверное, было бы проще. Но Наруми умер, а на его место встал Святой Мастер. И все эти замашки, уверенность в том, что следовало идти одним путем, видение магических клинков лишь как оружия резни, хотя даже близнецы знали, что мечники были не только мясниками, но и спасителями, и глупо было это отрицать… Все это было очевидным доказательством, что сломалось в нем что-то именно в этот самый момент. Даже внешность он невольно моделировал со Святого Мастера, ну, если статуи изображали его верно. Но это так много объясняло. Так много. Так много. Может, подумалось, ты и не Рокухиру Кунисигэ хотел превзойти на самом деле, а просто доказать себе, что ты хитрее человека, что создал оружие, что и сломило сильнейшего мечника, а следом за ним — и тебя. Но они с братом решили пощадить чувства Содзе, потому просто вздохнули и сели по обе стороны от него. Он мгновенно заподозрил неладное и попытался слинять, но близнецы схватили его за плечи и вынудили сесть обратно. Так они и замерли. Терпение у босса было большим, но не сегодня, и довольно скоро он начал ерзать и ныть. — Фу-у-у! Терпеть не могу, когда меня жалеют. Съебите. — Что ты делал, когда мы расстались сразу после войны? — перебил его тираду Дзиро, и Содзе опешил. — В смысле? — Ты пропадал где-то до нашей второй встречи. И никогда не говорил где. — Потому что там нечего рассказывать! — босс так драматично застонал, сразу было видно, что надо было ему идти в театр и использовать свои способности в полную мощь именно там. Но что же он там скрывал? — Зиму я пережил у одной бабки, которая владела купальней. Летом шароебился где попало, а осенью вступил в банду. Все. Первым заржал Итиро. — Реально? Бабка с купальней? — Че тебе не нравится в бабке с купальней, ублюдок? — Содзе Гэнити, — назидательно произнес Дзиро, — ты самый смешной человек, которого я когда-либо знал, ты понимаешь это? — Ты охренел? Думаешь, я горячую воду люблю из-за этого? Вы оба тупые, да? Братья сочувственно похлопали его по спине, но ничего больше не сказали. И втроем они уставились вдаль, на город, никогда не спящий, где кое-что все же навечно закрыло глаза — их мечты.