Часть 4

Я вскочила — лекарь снова вздрогнул — и уже направилась к двери, но его спокойный голос остановил меня. — Погоди-погоди, торопыжка. Дашь старику собраться. Я замерла, слегка смутившись. Он неторопливо сложил свои инструменты в кожаную сумку, и только тогда его мудрый, внимательный взгляд поднялся на меня. — А как мне вас называть? — спохватилась я. Логично, что моё имя мог назвать только Эрагон. — Дедушка Ли. Меня все так зовут. — Ясно. — Прямой нрав… — задумчиво протянул он, как бы разглядывая не только моё лицо, но и что-то за ним. — Редкое качество в нашем мире хитросплетений. Особенно для смертной. В нём есть искра, знаешь ли. Неосторожная, обжигающая, но… честная. Как чистый спирт на рану – и щиплет, и лечит. — О чём вы? — я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. Дедушка Ли мягко улыбнулся, и сеть морщин у его глаз углубилась. — Просто наблюдаю. Ты удивительно… несгибаемая. Для того, кто потерял всё и оказался в клетке среди существ, чью силу даже не может постичь. Большинство на твоём месте или сломались бы страхом, или притворились бы покорными тенью. А ты стоишь и огрызаешься на самого Серафима. — Глупо? — Возможно. Но в этой глупости есть отчаянная смелость, которую я давно не видел. А вы с ним намного больше похожи. — Вы сказали, я похожа на него. Это шутка? — я не смогла сдержать раздражения. — Нисколько. — Он поднялся, взял свою сумку и сделал шаг к двери, приглашая следовать. Мы вышли в прохладный коридор. — Видишь ли, Александра, внешне вы – противоположности. Он – лёд, ты – пламя. Но лёд бывает твёрже стали, а пламя может гореть ровно и упорно. В вас обоих есть эта… непоколебимая сердцевина. Упрямство, если хочешь. Только у него оно закалено веками и обнесено стенами, а у тебя – открытое, как свежая рана. Он свою суть прячет. Ты свою – выставляешь напоказ. А источник, пожалуй, один: отказ смириться. Мы шли медленно, его шаги были неторопливы, но уверенны. — А почему он… такой? Холодный? — спросила я, понизив голос, хотя вокруг никого не было. Дедушка Ли вздохнул, и его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел вглубь времени. — Эрагон… Он несёт бремя, под которым гора бы треснула. Быть Верховным Серафим – это не о власти. Это о вечной ответственности. За каждый закон, за каждую жизнь в цитадели, за границу между нашим миром и Тьмой. Когда ты отвечаешь за вечность, спонтанность и горячность становятся роскошью, которую нельзя себе позволить. Его холод – не отсутствие чувств. Это… контроль. Железный обруч, стянутый вокруг бури. Я видел его в иные времена… — Лекарь на мгновение замолчал, словно решая, стоит ли продолжать. — Видел, как этот «холодный» ангел сутками не отходил от постели умирающего солдата-юнца, хотя того уже нельзя было спасти. Просто чтобы тот не умирал в одиночестве. Или как он без единого слова принимал на себя вину за чужие ошибки, лишь бы не сеять раздор среди своих. Его нрав – это щит. И панцирь. Порой мне кажется, он и сам забыл, что под ним осталось живое существо. — Звучит… одиноко, — невольно вырвалось у меня. — О, да. Одиночество – его неизменный спутник. Он не может позволить себе быть «просто Эрагоном» почти ни с кем. Отсюда и отстранённость. Он держит дистанцию, чтобы не причинять боль другим и… чтобы не было больно ему самому, когда придётся принимать жёсткие решения. Смертные для него – хрупкие свечи на ветру. Он видит, как легко вас задуть, и потому его кажущаяся жестокость – часто последняя попытка оттолкнуть, чтобы уберечь. Как он пытался оттолкнуть Анжелику. — Скажите, Дедушка Ли, а кто такая Анжелика? Это его девушка? — Нет. Хотя влюблена в него по уши. — Ну и дурочка, — вырвалось у меня. — Она же видит, как он к ней относится. — Влюблённые сердца склонны закрывать глаза. Бессмертным влюбляться опаснее, чем смертным. — Это почему? — Вы, смертные, из-за краткости жизни хватаетесь за каждое чувство, живёте им — и это прекрасно. Но чувства переменчивы. А если бессмертный полюбил… от этого уже не откажесь. Эрагон с первого дня предупреждал её. Она не послушалась. — А вы откуда всё знаете? — Она часто навещала. Хотела, чтобы я исцелил боль в сердце. Но я лечу тела, а не души. — С Эрагоном не пытались поговорить? — Он сам отстранялся. А когда понял, что сводит её с ума, сделал послабление. Вот она и ходит хвостом. Ты только не обижайся на неё. Любовь затмевает разум. — Не беспокойтесь. Просто вела себя как напыщенный павлин. — А ты, я смотрю, смелая. — Меня обычно “без царя в голове ” называют. — Смелость — лезвие с двумя остриями. Мы приблизились к массивной двери библиотеки. — Так что не суди его слишком строго, Александра, — заключил Дедушка Ли, и в его глазах мелькнула грустная доброта. — Под этой маской изо льда бьётся сердце, которое, возможно, чувствует куда больше, чем моё, старческое. Оно просто истончено до предела. И помни: если он проявляет к тебе хоть тень терпения, значит, разглядел в тебе ту самую сердцевину. Для него это… необычно. Теперь ты не просто смертная, ты – интересная загадка. А с загадками он не так торопится расставаться. Он отворил дверь, и передо мной снова открылось книжное царство. Но теперь, слушая тихие шаги Дедушки Ли позади, я смотрела на сидящую в кресле невозмутимую фигуру уже немного другими глазами. Не с меньшим раздражением, нет. Но с зарождающимся пониманием, что за этим холодным фасадом скрывается история, о которой я ничего не знаю. За дверью была небольшая прихожая, но за ней… Я ахнула. Громадное пространство, уходящее ввысь. Стеллажи терялись где-то в полумраке под потолком. Тысячи книг. Не только труды для бессмертных, но и человеческие — философия, история, романы. Кажется, здесь собраны все знания мира. Я замерла, забыв обо всём. После Апокалипсиса интернет, телевизоры, соцсети — всё кануло в лету. Книги стали моим убежищем. И теперь передо мной был рай. Ну, кроме одной занозы в самом его центре. Дедушка Ли склонил голову в сторону кресла. — Серафим, я привёл её. Колено в порядке. И, кивнув мне, удалился. Мой взгляд столкнулся со взглядом Эрагона. Непроницаемым, ледяным. — Неужели совесть заела? — сорвалось с губ прежде, чем я подумала. Его глаза, холодные как осколки льда, сузились. — Совесть? Ты ушиблась по собственной неуклюжести. — Если бы вы меня не швырнули, я бы не ударилась! — Я предупреждал. Ты отделалась легко. Будь на моём месте другой… — он не договорил, но смысл повис в воздухе. Внутри у меня всё заскрипело. Вот же напыщенный… Ладно, ради книг можно и потерпеть. — Ты смогла перевести книгу? — его голос вернул мне ощущение ледяного душа. — Я, по-вашему, вундеркинд, что ли? За один вечер перевести всё? Там листов на всю мою жизнь хватит! — Но так и поторопись, — его голос прозвучал тихо и опасно, — чтобы твоя жизнь не оказалась настолько короткой. Он сидел в глубоком кресле, откинувшись, закинув ногу на ногу. Поза правителя, привыкшего к повиновению. — Но в книге я перевела первые две страницы. В ней говорится о том, что метисы — это и есть баланс, а ещё про какую-то Создательницу. Но я не знаю, кто это. Поговаривают, она мать… Светлого Бога? Или как его? — И его брата. — Ну, вам виднее. Не я же веками живу. — Да-а, ты сейчас так изящно мой возраст подчеркнула, — он едва заметно покачал головой. — И что про Создательницу сказано? — Ну, до этой главы я ещё не дошла. Эрагон выдохнул — не шумно, но с таким ощущением, что я его окончательно разочаровала. — Ну, я же стараюсь! — не выдержала я. — И вообще, у меня просьба есть. — Какая? — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах читалось лёгкое любопытство. — А можно я из этой библиотеки буду брать книги читать? Просто мне тяжело переводить книгу, не зная контекста. Я не могу быть уверена, что правильно понимаю смысл. — А у тебя времени хватит — и книги читать, и секретную книгу переводить? — он потер переносицу, и в его жесте была усталость и раздражение. — Ну, вообще-то, можете тогда вы мне рассказывать про всё это. Или давайте я буду вам пересказывать прочитанное, а вы мне будете объяснять, что это? — огрызнулась я. Он замер, и его ледяной взгляд стал пристальным. — Что ж, ты права. Так и сделаем. Это ускорит процесс. Вот дура! — промелькнуло у меня в голове. — Ну вот, кто меня за язык тянул? Сидела бы в своей комнате спокойненько и не видела этого прохвоста! — Да я же пошутила! Я и сама справлюсь, не хотите… — Нет, — холодно перебил он. — Ты будешь приходить ко мне. Переводить. А книги можешь брать. Главное — старайся не шататься по коридорам одна. — Такое ощущение, словно вы боитесь, что меня и правда кто-то убьёт. — Александра, — моё имя прозвучало из его уст как предупреждение. — Бессмертные — опасные существа. И к смертным они относятся крайне предвзято. Я знаю, ты по натуре очень… — Какая? Храбрая? — Правильное слово — безбашенная, — мрачно подсказал он. — Ты не до конца осознаёшь, что происходит. Поэтому: я дам тебе охранника. Он будет сопровождать тебя. Постарайся без него не шататься. — А вы, пожалуйста, обеспечьте меня запасами еды, чтобы я не шаталась «где попало». — Ах, да. Касаемо побега… Из цитадели не так легко сбежать. Единственный выход — окно. — Очень красиво сказали, — огрызнулась я. — Я поняла, что могу идти? Меня остановил звук резко распахнутой двери. На пороге появился ангел с волосами цвета пшеницы, собранными в пучок. Его крылья трепетали от волнения. — Эрагон, у нас проблемы. Голос Серафима изменился в секунду. Со мной он говорил холодно, но сейчас в его интонациях не было и намёка на лёд — лишь сталь. — Что такое, Дино? — Псы тьмы вторглись на нашу территорию. Заложники. Предлагают обмен, но всё выглядит как ловушка. Взгляд Эрагона стал острым, собранным. Было видно, как в его голове уже выстраиваются ходы. — Александра, ступай в комнату. Сейчас. Фраза была адресована мне, но он даже не взглянул в мою сторону. Спорить я не стала — у Владыки и без меня проблем хватало. Я ретировалась. Однако одна мысль не давала покоя: дверь. Вечером она была заперта. Ночью — открыта. Если Эрагон настаивал на моём заключении, он приказал бы запереть меня. Значит, это сделал кто-то другой. Почему-то в этой ситуации я склонна была верить Эрагону. Как бы я ни храбрилась, против бессмертного я — ничто. Решив не искушать судьбу, я взялась за перевод. Следующая страница давалась труднее. В книге говорилось о Создательнице, которая породила первых бессмертных для установления баланса. Упоминалась женщина — первый ангел, сошедший на землю. Дальше я не могла продвинуться — слишком много неизвестных слов. Поняла: нужно спросить у Эрагона. Только я собралась встать, как в дверях появилась Ирина. Её локоны были убраны в тугой хвост, выражение лица — высокомерное. Она молча поставила ужин и вышла. Видимо, Серафим её отчитал. Открыв миску, я снова увидела ту же безвкусную похлёбку. День за днём — одно и то же. С трудом сделав три глотка, я отодвинула её. Бессмертному, видимо, срочно требуются уроки кулинарии. В ванной меня ждало единственное утешение — большая, глубокая ванна. После жизни в секте, где мылись в общих источниках, это был рай. Целая ванна. Только я. Я надела просторную рубашку (явно не моего размера) и идеально сидящие брюки. Видимо, с моей грудью создатели одежды просто не посчитались. Сон почти накрыл меня, когда где-то внизу раздался грохот. Не такой, чтобы испугать, но достаточный, чтобы заставить насторожиться. Дверь, к моему счастью, снова не была заперта. На моём этаже царила тишина. Я спустилась на несколько пролётов вниз. Оттуда доносились крики. По коридору метались лекари в накидках. Среди них суетился Дедушка Ли. Война — не просто слова. И среди этой суматохи, неподвижный, как статуя, стоял Эрагон. Он холодным взглядом окидывал подчинённых. Он резко развернулся и бесшумно направился вглубь коридора. За ним, как тень, последовал Дино. Им навстречу почти бегом шла Ребекка. Они о чём-то спорили, но Эрагон, даже не обернувшись, одним резким жестом заставил их замолчать. Пока он говорил, его взгляд скользнул по темноте и нашёл меня. Чутьё у него, как у хищника. Он слегка нахмурил брови. Я знаком показала, что ухожу. В ответ — едва заметный кивок. Чтобы заметила только я. Я вернулась в комнату. Интересно, что это за война? Надо узнать об этом мире больше. Утро наступило быстро. На столе ждал завтрак. Ирина появлялась всё реже. Может, бессмертные и правда не питают к людям особой любви? Позавтракав, я села за перевод. В окно ярко светило солнце. Не знаю, настоящее ли оно здесь или магия, но с ним жить было веселее. Внезапно дверь резко открылась. В комнату вошла Ирина. — Тебя ждёт Эрагон. Идём со мной. Не дожидаясь ответа, она развернулась. У дверей его кабинета Ирина пропустила меня вперёд и почтительно возгласила: — Господин, я привела её. Она склонилась в поклоне, глядя на него сияющими глазами. Эрагон не поднял головы от бумаг. — Хорошо. Можешь идти. — “Ну и тёплый приём,” — мысленно усмехнулась я. Я сделала несколько шагов вглубь кабинета. На лице Ирины застыла гримаса ужаса. Что, я что-то не так сделала? Но если он для них — король, то для меня — нет… Эрагон поднял на меня взгляд. Его голубые глаза, холодные, как горное озеро, встретились с моими. Он тяжело вздохнул. — Выйди, — повторил он, чётче. Девушка, шокированная, выскользнула за дверь. — Я что-то сделала не так? — спросила я. — К Серафиму не подходят, пока он не дал разрешения, — отчеканил он, не отрываясь от документов. — А мне было откуда знать? И вообще, я подошла не к Серафиму, а к тебе. Эрагон медленно поднял голову. Его взгляд замер на мне, изучающий и тяжёлый. — Александра, я допускаю, что ты обращаешься ко мне на «ты». Но не забывай: я — Верховный Серафим. К моему статусу следует относиться с почтением. Хотя бы для того, чтобы другим не было повадно. — Это вы меня сейчас… бестолковой назвали? И с чего вы вдруг стали говорить мне «ты»? Раньше всегда было «вы». — Потому что я вижу в тебе нечто большее, чем просто смертную. Ты единственная, кто может перевести книгу. Ну или как у смертных говорят, дураком родился, дураком и помрешь— Его голос оставался ледяным. — У нас много общего. — Интересно, чего же? Любви? — я не смогла сдержать язвительности. — Ты не путаешь любовь с ненавистью? — он слегка склонил голову набок. — Ибо по твоим глазам судя, ненависти и презрения ко мне куда больше. — Возможно, вы и правы, уважаемый Серафим, — я выдержала его взгляд. — Вы взвалили на себя тяжкий груз. Но не забывайте: это вы погубили мой мир. Серафим решил промолчать. «Ну и молчи», — подумала я, положив книгу на стол, в нескольких шагах от него, и устроилась в кресле напротив, ожидая, когда он снизойдет до моего присутствия. Он продолжал писать, перо скользило по пергаменту с монотонным шелестом. Прошло время, тягучее и молчаливое, наполненное лишь звуком его работы и моим почти неслышным дыханием. Наконец, он поднял голову. Взгляд, лишенный тепла, скользнул по мне, будто оценивая незначительную деталь интерьера. —Что у нас с переводом? — голос был ровным, без интонации, как удар ледяной крошки о камень. На секунду я отвлеклась. Его профиль, освещенный холодным светом магических сфер, был безупречен и безжизнен, как изваяние. Век — или тысячелетия — не оставили на нем следов, лишь отполировали эту мраморную холодность. —Я хотела спросить… у вас. Или у тебя? — поправилась я. —Если ты не возражаешь и мы уже выяснили, что… достаточно близки, — он произнес это слово с едва уловимой, сухой насмешкой, — то говори «ты». Я кивнула, собравшись с мыслями. —В книге говорится о Создательнице, породившей двух богов — Шепфу и его брата, олицетворяющих свет и тьму. Но помимо них были и другие бессмертные, отвечавшие за разные грани бытия. Все они поддерживали баланс. Но суть не в том, чтобы тьма занималась лишь тьмой, а свет — светом. Баланс — в тех, кто может его удерживать, содержа в себе обе стороны. То есть… метисы. Эрагон отложил перо. Его пальцы медленно сплелись перед собой. —Книга пишет о метисах… правильно, — его голос прозвучал отстраненно, будто он говорил о давно забытой теории. — Но долгое время они были под строжайшим запретом. Закон неприкосновенности: ни ангелам с демонами, ни бессмертным со смертными. Однако что-то изменило этот порядок. —У темного бога появился мальчик, — продолжила я. — Мальбонте. Он… воспитывался у него, что, думаю, не лучшим образом сказалось на его психике. Эрагон резко переменил позу, начав механически перебирать документы на столе. Тема явно была ему неприятна, но маска несдвинулась. —Эрагон, скажи, — не удержалась я. — Почему случился апокалипсис? На Земле были лишь вспышки, но ведь у бессмертных шла своя война. Он замер. Холод в его глазах сгустился, стал почти осязаемым. —Александра, — мое имя прозвучало как предупреждение. — Ты считаешь, что бессмертные виновны в гибели твоего мира. Но мы тоже лишились дома. То, что ты видишь, — не наша исконная цитадель. У нас была другая жизнь. Светлая. Спокойная. А теперь здесь все живут в страхе. Твой перевод поможет не только смертным. Но и нам. Глупо строить из себя врагов. Я буду защищать тебя, пока книга не переведена. Твоя задача — быть честной со мной. Искренней. Я не причиню тебе вреда. Не беспокойся. На моих губах дрогнула усмешка. —Ух ты. Звучит, как строчки из романтического романа, где после таких слов следует пылкий поцелуй, — я облокотилась на стол, пытаясь поймать его взгляд, проверить, могу ли я хоть что-то в нем растрогать. Бессмертный лишь хмыкнул, и уголок его идеального рта дрогнул на мгновение, тенью улыбки. —Какая ты еще… — начал он. —Какая? — перебила я. —Наивная, — поправил он, и его палец лег на переплет лежавшей рядом книги. Затем он легким движением сдвинул ее через стол ко мне. — «История Ангелов и Падших». Изучи. Это поможет с переводом. — Погоди, — я нахмурилась. — А зачем тогда я пришла? Ты же обещал объяснять! —Пока ты не принесла ничего нового, а у меня много дел. Можешь возвращаться в свою комнату. — Хорошо— фыркнула я, хватая книгу. — Пойду читать историю. Я резко поднялась и вышла, чувствуя на спине его тяжелый, неотрывный взгляд. В нем было что-то… аналитическое. Не гнев, а скорее оценка. И в этом было что-то странно тревожащее. ******* Холодное перемирие после визита Дедушки Ли длилось недолго. Уже на следующий день наше вынужденное сотрудничество дало трещину. Эрагон указал на древнюю бумагу, лежащий на столе между нами, как на поле боя. — Твой перевод второй главы содержит критические смысловые ошибки. Ты перевела «гибель баланса» как «причина равновесия». В контексте древнего языка это меняет всё. Одно — это гибель, другое — сухое логическое умозаключение. Я, не выспавшаяся и уже три часа копошащаяся в пыльных словарях, почувствовала, как во мне закипает раздражение. — Может, вы, о всезнающий, тогда напишете для меня подробную инструкцию? «Как правильно понимать мёртвые языки за пять минут, для чайников»! Я не лингвист-бессмертный, я выживала в аду, а не конспектировала грамматику! Он даже не раегировал. Его пальцы ровно лежали на столе. — Выживание здесь зависит от точности. От твоей точности. Ошибка в трактовке ритуала или свойства артефакта может иметь катастрофические последствия. Я не могу допустить неточностей. — А я не могу работать под таким давлением! — я вскочила, и стул с противным скрипом отъехал назад. — Вы смотрите на меня, как на неисправный инструмент, который вот-вот сломается. Каждый вздох, каждое сомнение — всё только подтверждает вашу мысль о том, какая я никчёмная смертная! Впервые за время нашего общения его веки чуть дрогнули. Не эмоция, а скорее признак активной аналитической работы. — Я не считаю тебя никчемной. Негодный инструмент выбрасывают. Со мной ты ведёшь диалог. Чаще даже перепалку, — его голос оставался ровным, что бесило ещё больше. — Но твои методы хаотичны. Ты пытаешься понять историю древних пророчеств, не зная алфавита. — А ваши методы — это душить всё живое! — я развела руками, указывая на грандиозную библиотеку. — Здесь тысячи историй, драм, надежд, а вы видите в них только набор данных для анализа! Может, в этом и есть ваша ошибка? Вы ищете ответы в сухих формулировках, а они, — я ткнула пальцем в злополучную книгу, — написаны кровью и страстью! «Создательница» — это не титул, это, возможно, крик души! А вы заставляете меня переводить это, как бухгалтерский отчёт! Наступила тишина, густая и тяжёлая. Эрагон откинулся в кресле. Его поза по-прежнему была расслабленной, но в воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. — Страсть, — произнёс он наконец, и это слово в его устах прозвучало холодно и отчуждённо, — привела к падению целых династий. Кровь, которую ты так романтизируешь, залила поля сражений, которые я был вынужден расчищать. Ты говоришь о драме. Я видел, как «драма» обрекает на смерть целые поселения. Твоё необузданное, эмоциональное восприятие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. И тебе — тоже. Не здесь. В его словах не было злобы. Была усталая, беспощадная констатация факта. И это ранило глубже любой насмешки. — Значит, я должна стать как вы? Холодным роботом, который боится собственных чувств? — Я не боюсь их. Я ими управляю. И предлагаю тебе научиться тому же. Иначе ты сгоришь. И не метафорически. Силы, о которых идёт речь в этой книге, не прощают сантиментов. Мы смотрели друг на друга через стол: я — дыша прерывисто, с горящими щеками, он — абсолютно неподвижный, лишь его стальные глаза фиксировали каждую мою микрореакцию. Это был конфликт не просто двух людей, а двух вселенных: спонтанной, жаждущей жизни — и выверенной, отгородившейся от неё ради выживания. — Хорошо, — выдохнула я, сжимая кулаки. — Давайте по-вашему. Дайте мне правила. Чёткие, ясные. Алгоритм. Как вам угодно. Но тогда и вы примите моё условие. Его бровь почти невидимо поползла вверх. — Какое? — Когда я задаю вопрос о контексте — о том, почему это было написано, что люди чувствовали, о чём мечтали — вы не отмахиваетесь. Вы объясняете. Вы говорите не только «что», но и «зачем». Иначе это не сотрудничество. Это диктатура. А против диктатуры, — я посмотрела ему прямо в глаза, — я, как вы правильно заметили, умею огрызаться. Уголок его губ дрогнул. Настолько микроскопически, что можно было принять за игру света. — Ты требуешь уроков истории и психологии древних цивилизаций. — Я требую понимания! Без него мои переводы так и останутся «критически ошибочными»! Он молчал несколько долгих секунд, его взгляд скользнул по стопкам моих черновиков, испещрённых пометками, стрелочками и отчаянными вопросительными знаками на полях. — Принято, — наконец произнёс он. — Правила будут к вечеру. Что касается контекста… — Он встал, подошёл к одному из ближайших стеллажей и с невероятной точностью вытащил с полки неприметный том в потёртом переплёте. — Это хроники очевидца той эпохи, о которой идёт речь во второй главе. Личные записи. Не канонический текст. В них есть… субъективные впечатления. Он положил книгу передо мной. Это был невероятный жест. Уступка. Признание, что мой метод, каким бы хаотичным он ни был, тоже имеет право на существование. — Спасибо, — сказала я сдавленно, всё ещё находясь во власти противоречий: злости, обиды и странного, нового чувства — уважения к его строгости. — Не благодари, — холодно парировал он, возвращаясь на своё место. — Это не подарок. Это стратегическая необходимость. Эффективность нашего сотрудничества должна возрасти. Теперь, — он вновь упёрся в меня взглядом, — исправь ошибку в третьем абзаце. И объясни своё первоначальное решение. Мне нужно понять ход твоей мысли, чтобы предугадать будущие погрешности. И так становилось постоянно. Эрагон приказал приходить к нему каждый день, для проверки моего перевода. Заканчивалось все одиноково .Конфликты не были исчерпаны. Они были переведёны в новую плоскость. Из противостояния «огонь против льда» они превратились в сложное, напряжённое партнёрство, где каждое слово, каждый жест были одновременно вызовом и попыткой найти общий язык. Лёд Эрагона не растаял, но в нём появилась трещина — узкий канал для диалога. А моё пламя, хоть и не угасло, теперь было вынуждено научиться гореть не просто ярко, а целенаправленно. Мы не стали ближе. Мы стали… острее. И осознание того, что предстоящая работа будет постоянной битвой на истощение, где придётся отстаивать каждую крупицу своего понимания, заставило меня сжать зубы. В последнее время меня раздражало все, видимо вновь приближается вспышка. Еще до апокалипсиса мне поставили расстройство, регулировать я могла его с помощью таблеток . Естественно сейчас его нет. Неделя спустя. Напряжение копилось, как статическое электричество перед бурей. Поводом на этот раз стала не я, а кто-то другой. Вернее, что-то другое. Я сидела, уткнувшись в словарь, когда в библиотеку, не постучав, влетел молодой ангел с перевязанной рукой и лихорадочным блеском в глазах. — Серафим! Прошу аудиенции! Это не может ждать! Эрагон, не отрываясь от карты с тактическими отметками, которыми он занимался параллельно моему переводу, лишь слегка повернул голову. — Ты нарушаешь порядок, Кая. Войди и доложи, как положено. — Но это о метиске! О той, что в темнице! — выпалилангел, и его голос дрожал от смеси страха и возмущения. Я замерла, почувствовав ледяную волну, исходящую от Эрагона. Он медленно поднял глаза. — Ты говоришь о заключённой Эмилии? Её статус и дело обсуждаются в Совете. Ты не в праве… — Она умирает! — перебил его Кая, и это была неслыханная дерзость. — Лекари говорят, что её раны не могут восстанавливаться. Обычные методы не помогают! А вы… вы отказываетесь использовать красный пепел! Вы обрекаете её на мучения! Эрагон встал. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась такая мощь, что даже я инстинктивно отодвинулась. — Красный пепел — зелье чрезвычайной силы. Его применение непредсказуемо и может нарушить магический баланс, если она выбрала сторону темного бога, мы поставим под угрозу сотни других бессмертных. Решение Совета основано на анализе рисков. — Это не анализ, это холодный расчёт! — крикнул ангел. — Она сражалась за нас! Попала в плен к Псам и выдержала пытки, не выдав расположения цитаделя! А мы теперь считаем, слишком ли рискованно её спасать?! Я не выдержала. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела подумать: — Вы что, действительно отказываетесь помочь той, кто вас защищала? Это же… бесчеловечно! Всё затихло. Кай с ужасом посмотрел на меня, поняв, что впутал смертную в разговор с Серафимом. Эрагон повернулся ко мне. Его лицо было ледяной маской, но в глубине глаз бушевала настоящая буря. — Ты, — произнёс он с убийственной мягкостью, — не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь. Выйди. Но меня уже занесло. Я встала, опираясь руками о стол. — Нет! Я всё поняла! Вы — блестящий тактик, верно? Взвешиваете «риски» и «пользу». Одна жизнь против «баланса». Удобно, да? Особенно когда это не ваша жизнь на кону! Вы видели, как она умирает? Или вам просто принесли отчёт, где её боль значится как «приемлемые операционные потери»? Кай побледнел как полотно. Эрагон сделал шаг вперёд, и пространство между нами словно сжалось, наполнившись морозным электричеством. — Молчи. Сейчас. Ты не знаешь историю этой метиски. Не знаешь, что её преданность ставилась под сомнение. Не знаешь, что «Красный пепел» три века назад, будучи применённым неосторожно, стёр с лица земли целый квартал вместе с «спасёнными». Твоё мнение, основанное на наивном представлении о справедливости, а здесь — это опасный шум. — А ваше мнение, основанное на цинизме, — это приговор! — парировала я, чувствуя, как трясутся колени. — Вы так боитесь любого риска, что готовы заморозить всё живое вокруг! Вы говорите о долге и ответственности, но где ваша ответственность перед той, кто отдала за вас часть своей жизни?! Он был передо мной в один миг. Не приблизился — возник. Его рука сжала край стола рядом с моей рукой так, что древнее дерево треснуло. — Я несу ответственность за каждого в этой цитадели! — его голос впервые сорвался на низкую, хрипящую грань, в которой плескалась вся накопленная за века ярость и тяжесть. — За Кая, который сейчас готов броситься на меч из чувства вины! За лекарей, которые могут погибнуть, если магия метиски выйдет из-под контроля! За сотни других, чьи жизни будут там! Я должен выбирать наименее ужасный из плохих вариантов! А не тот, что успокоит чью-то совесть или покажется «правильным» в сказке! Ты думаешь, мне легко подписывать такие приказы? — В его глазах, вплотную приблизившихся к моим, мелькнуло что-то жуткое и обнажённое. — Ты думаешь, я не вижу её лица каждый раз, когда закрываю глаза?! Он отшатнулся, как от огня, резко выпрямившись. Дыхание его было, как у загнанного зверя, но уже через секунду железный контроль вернулся, сгладив все черты. Кая стоял, потрясённый, со слезами на глазах. Я же чувствовала, как почва уходит из-под ног. Я нападала на него, видя лишь одну сторону трагедии. А он нёс на своих плечах все её стороны сразу. — Убирайся, Кая, — тихо, но неоспоримо приказал Эрагон. — И передай главному лекарю: я разрешаю применение Красного пепла. Начните подготовку немедленно. — Серафим… — прошептал бессмертный. — ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ! Кая выскочил из библиотеки. Мы остались одни. Тишина давила, густая и горькая. — Вы… вы изменили решение, — тихо сказала я. — Нет, — холодно ответил он, глядя куда-то мимо меня. — Я пересмотрел расчёт рисков. Твоя эмоциональная вспышка была лишь показательным фактором. Она, однако, наглядно продемонстрировала, как быстро неконтролируемое сострадание превращается в самоуверенное невежество, способное подорвать дисциплину. Ты публично усомнилась в решении Серафима перед подчинённым. Этого я допустить не могу. Мне стало стыдно. По-настоящему, жгуче стыдно. — Я… я не хотела подрывать ваш авторитет. Я просто… — Ты просто увидела чужую боль и потребовала её немедленно устранить, не думая о последствиях. Это детский подход к миру взрослых трагедий. — Он, наконец, посмотрел на меня. Взгляд был уставшим до самого дна. — Завтра на рассвете ты отправишься со мной. Будешь присутствовать при подготовке. Увидишь, сколько людей будет рисковать жизнями ради одной. И, возможно, поймёшь разницу между дешёвым пафосом и настоящей ценой решения. — Хорошо, — кивнула я, не в силах выдержать его взгляд. — И ещё одно, — добавил он, возвращаясь к своему креслу, но больше не садясь в него. — Если ты когда-нибудь снова позволишь себе публично оспорить мой приказ, наши «партнёрские» отношения закончатся. Ты будешь переводить книги в запертой комнате под круглосуточной охраной, без права выхода и без права голоса. Понятно? Это был ультиматум. Чёткий и ясный. — Понятно. — Тогда иди. Тебе нужно готовиться. Ритуал начнётся с рассветом. Я вышла, чувствуя, как смешались в душе жгучий стыд, горечь и странное, новое чувство — не уважения, а скорее, признания. Признания того, что бремя, которое он несёт, настолько чудовищно, что даже его холод — лишь тонкая корка на поверхности кипящей магмы ответственности. Мы снова оказались по разные стороны баррикады. Но на этот раз я увидела, что на его стороне — не равнодушие, а адская кузница, где каждое решение выковано из огня невозможных выборов. И этот ад был куда страшнее, чем я могла представить.