Часть 14

Мой гениальный план «Н» («Наложница», «Несчастье», «Нервный срыв» — синонимы на выбор) вступил в фазу практической реализации. Настроение у меня было решительное, если не считать легкой дрожи в коленях, от которой, казалось, позванивали пуговицы на моем новом платье. Его, по моей просьбе, подобрала Лили — темно-синее, скромное, но чертовски хорошо сидящее по фигуре. «Для уверенности», — сказала я. «Для отвлечения внимания», — подумала я. Я входила в главный архив с видом исследователя, готового покорить Эльбрус древних текстов. На деле же я чувствовала себя агентом под прикрытием, у которого в сумочке вместо пистолета — словарь шумерских глагольных окончаний и нервная икота. Он был там. Конечно же, был. Стоял у высоких полок, спиной ко мне, изучая корешок какого-то мрачного сборника. Солнечный луч, пробивавшийся через витраж, освещал его идеальный профиль и белую рубашку, закатанную до локтей. «Отлично, — подумала я. — Руки на виду. Это… хорошо. Стратегически». Я громко, но изящно кашлянула. Он не обернулся. — Доброе утро, — произнесла я мелодичным, как мне казалось, голосом. — Гм, — ответил он, и я поняла, что это, видимо, бессмертный аналог «доброго утра». «Фаза первая: демонстрация полезности». Я подошла к своему столу, где уже лежала подготовленная папка с теми самыми «безнадежными» словами. — Я, кажется, совершила небольшой прорыв в дешифровке третьего абзаца, — заявила я, стараясь звучать скромно, но значительно.Я замолчала, ожидая реакции. Хоть тени интереса. Он медленно повернул голову. —Хорошо, — произнес он ровным голосом. И снова повернулся к полке. Не «блестяще, Александра!», не «какой ум!». «Хорошо». Как роботу. «Ну хорошо, — подумала я, чуть не сломав карандаш. — Полезность не сработала. Переходим к фазе два: физическая презентация и случайный тактильный контакт». Мне нужно было попасть на ту же сторону огромного стола, где стоял он. Я решила сделать это под предлогом поиска «Словаря древнейших значений». Я встала и пошла. Но не просто пошла. Я попыталась идти «томно». Получилось так, будто я крадусь по минному полю в туфлях на три размера больше. Я поймала его боковой взгляд и сбилась с ритма, запнувшись о ножку стула. — Все в порядке? — спросил он, не отрываясь от книги. — Да-да, просто… разминаю ноги. Сидячий образ жизни, знаешь ли, — протараторила я, чувствуя, как горит лицо. Я оказалась рядом, в метре от него. Пахло старыми книгами, воском и его холодным, чистым запахом. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться и прибиться к его ногам в знак вечной преданности. «Так, контакт. Нужен легкий, нежный, случайный контакт». На полке прямо передо мной стоял нужный словарь. Огромный, в кожаном переплете. Идеально. Я потянулась за ним, одновременно «случайно» сделав маленький шажок в его сторону, рассчитав, что моя рука слегка заденет его рукав. Расчет был верен. За исключением одного: словарь оказался тяжелее, чем я предполагала. Не просто тяжелым. Он был монументальным. Когда я попыталась стянуть его одной рукой, он не поддался. Я потянула сильнее. В этот момент мое запланированное легкое касание его рукава превратилось в полномасштабное хватание за его локоть, потому что я, не удержав равновесие под весом фолианта, начала заваливаться набок. — Ой! Я вцепилась в его руку, как утопающий в соломинку. Словарь с грохотом, способным разбудить всех мумий в радиусе мили, рухнул на пол между нами, подняв облако пыли столетней выдержки. Я висела на его руке, красная как рак, одна нога забавно поджата, вторая скользила по рассыпавшимся листам пергамента, выпавшим из словаря. В наступившей гробовой тишине (после гула от падения) я прошипела: — Прости. Он… скользкий. —«Саша, боже, лучше бы ты молчала……Скользкий …..вашу машу» Эрагон не шелохнулся. Он даже не попытался меня оттолкнуть. Он просто смотрел на меня. Его ледяные глаза медленно скользнули с моего лица, на котором, я уверена, было написано «РАССТРЕЛЯЙТЕ МЕНЯ НА МЕСТЕ», на его локоть, который я все еще сжимала в смертельной хватке, затем на поверженный словарь и клубы пыли. — Кажется, «Словарь древнейших паразитарных заболеваний» оказался тебе не по зубам, — произнес он на удивление спокойно. В его голосе, однако, прозвучала какая-то нотка. Смех и … недоумение, смешанное с научным интересом, как если бы он наблюдал за редким видом птицы, которая вместо пения пытается разбить клювом гранитную плиту. — Да… да, видимо, — я наконец разжала пальцы и отскочила, как ошпаренная, едва не поскользнувшись снова. — Я… я сейчас все приберу! Я рухнула на колени, начала сгребать листы, чихая от пыли. Он молча наблюдал сверху. Потом неожиданно тоже присел на корточки рядом и начал собирать страницы с другой стороны. Его движения были точными, быстрыми. Наши пальцы снова встретились над одним и тем же листком. Я вздрогнула и отдернула руку, как от огня. Он поднял листок, его взгляд встретился с моим. На таком близком расстоянии его глаза казались бездонными. — Ты сегодня странно взволнована, Александра, — констатировал он. Его голос был тихим, только для нас двоих в нашем маленьком пыльном мире под столом. — Это из-за вчерашнего? Или тебя что-то тревожит? «Тревожит? Меня тревожит мой идиотский план по соблазнению, который привел к тому, что я атаковала тебя словарем-убийцей!» — закричало у меня внутри. Вместо этого я выдавила: — Нет, что ты! Просто… выспалась плохо. Приснилось, будто я перевожу главу, и все слова превращаются в… в пуговицы. И их нужно пришивать. К пергаменту. Очень странный сон. Я сама удивилась этой белиберде, вылетевшей из моего рта. Он поднял одну бровь на миллиметр. Это была целая буря эмоций по его меркам. — Пуговицы, — повторил он, как бы проверяя звучание слова. — Интересная проекция твоих профессиональных тревог. Возможно, тебе действительно стоит сегодня отдохнуть. Ты принесла полезные данные об копье. Этого достаточно. Он встал, держа в руках аккуратную стопку собранных листов, и протянул их мне. Его лицо было серьезным, но в уголках губ, мне показалось, таилось что-то… смягченное? Нет, не может быть. Это, наверное, пыль щекотала ему нос. — Спасибо, — пробормотала я, принимая листы. — И… извини еще раз за словарь. — Не извиняйся за усердие, — сказал он и, прежде чем развернуться и уйти к своему столу, добавил: — В следующий раз, если книга тяжелая, просто попроси о помощи. Я не позволю тебе разбиться.А еще… Он резко потянул меня за локоть к себе, и его дыхание было совсем рядом. — Александра, что думаешь насчет разговора с дедушкой ли? — вдруг спросил Эрагон своим привычным, ровным тоном. Притворяться было бессмысленно. — Я ничего не слышала, — пробормотала я шепотом, будто кто то мог услышать. — Врешь. Я не приучал тебя лгать. Зачем притворялась? — А зачем было вести такой разговор, если знали, что я не сплю? Мое мнение, как я поняла, никого не интересует. — Может, потому что я хотел, чтобы ты это услышала? Я резко отстранилась. Его взгляд был все тем же — пронзительным, холодным, читающим все мои мысли. Так он это специально?! На губах Эрагона промелькнула усмешка. — Ну что ж, Александра, не буду тебя задерживать. Постарайся хорошо спать, чтобы во время работы не убится. От возмущения у меня даже слова закончились, вот же ж. Когда он ушел вглубь архива, я, все еще стоя среди пыли, тихонько рассмеялась. Истерическим, сдавленным смехом. Мой план соблазнения потерпел оглушительное, пыльное, комичное фиаско. Но в процессе я, кажется, случайно наткнулась на что-то более ценное: его готовность не дать мне шанс. «Ну что ж, — подумала я, вставая и отряхивая платье. — Миссия провалена. Но провалена с… намеком на будущий успех? Черт, я запуталась. Ладно, главное — он заметил, что я «взволнована». Теперь надо придумать, как быть «взволнованной» менее деструктивно. Может, просто принести ему кофе? Но только если чашка будет приварена к подносу. На всякий случай». Эта глава, судя по всему, закончилась не там, где я планировала. Но, возможно, именно там, где нужно. С пылью в носу, смехом в горле и странным, новым ощущением, что эта ледяная глыба, вопреки всему, может оказаться не такой уж и твердой. По крайней мере, когда на нее падают с словарем. И что это за намек?...... ******** На следующее утро явилась Лили, виновато теребя край платья. — Мне велено передать, что сегодня вас можно не беспокоить, — выпалила она. — Лучше подготовьтесь к… следующему визиту. Я уставилась на неё в полном недоумении. Такого поворота не ожидала. Я же всё про то проклятое копьё почти вызнала! С чего это Его Бессмертное Сиятельство, который раньше звал меня чаще, чем голодный кот миску с молоком, внезапно впал в аскетизм и видеть меня не желает? Ясно, что вчерашняя история с моим провалом не прошла даром. «Ну что ж, теперь я понимаю чувства этого нестареющего товарища, — меланхолично подумала я. — Но зачем тогда было подсовывать мне тот разговор? Чтобы я знала, в какую канаву в итоге свалилась?» После ухода Лилии я подошла к окну, чтобы привести мысли в порядок, и настроение мгновенно улучшилось. За окном бушевало идеальное утро. Солнце заливало комнату таким щедрым, густым светом, что, казалось, его можно было зачерпнуть кружкой и выпить для бодрости. Пылинки танцевали в лучах, как золотые снежинки из волшебного шарика. Такая погода всегда действовала на меня как лучший антидепрессант. Сразу хотелось свернуть горы. Или, на худой конец, пойти и свернуть с пути спокойствия одного конкретного бессмертного правителя. Мысли, будто пчёлы, собрались в стройный рой. Если Эрагон решил меня отдалить, значит, я стала для него либо слишком опасной, либо слишком интересной. Оба варианта сулили развитие событий, а сидеть сложа руки — это не в моих правилах. Надо было действовать. И действовать сейчас. Вот я уже стою перед дверью в его библиотеку. Я ввалилась внутрь, постаравшись сделать это с наименьшим грохотом. Получилось, как всегда, — средненько. Он стоял у окна, спиной ко мне. Свет лежал на его плечах тёплым, почти живым покрывалом, особенно выгодно оттеняя белизну волос, спадавших до лопаток. Он обернулся. И в его глазах — о чудо! — не было ни капли той ледяной дали, что обычно меня отторгала. Был скорее усталый, но живой интерес. — Александра, — произнёс он, и голос звучал не как указ, а скорее как констатация факта. — Я полагал, тебе дан день для размышлений и покоя. Уже исчерпала все их запасы? Я отбросила церемонии. С ними у нас всё равно не складывалось. — Они, Эрагон, не исчерпались. Они взбунтовались! — заявила я, широко жестикулируя. — Устроили в моей голове митинг с требованиями свежего воздуха и смены декораций. Если не выполнить, грозят полномасштабной забастовкой сознания. Можно я выйду в сад? А то рискую до вечера не думать вообще ни о чём, кроме их недовольных рож. Он выгнул изящную бровь. — Когда ты стала такой послушной, что спрашиваешь разрешения? — Одумалась, осознала, повзрослела, — отрезала я. — Так что, выпустишь мятежника на прогулку, Ваша Светлость? По его лицу проползла тень улыбки. Не той, снисходительной, а настоящей, чуть уставшей, но от этого только более человечной. — Мятеж сознания… Да, знакомое состояние, — он сделал шаг навстречу. — Подавлять его силой — себе дороже. Лучше вывести на прогулку и дать наговориться. Пойдём. И он сам открыл дверь, пропуская меня вперёд. Это было так естественно, будто мы и не правитель с подопечной, а два заговорщика, решившие сбежать с нудного собрания. «Что это с ним? — промелькнула у меня мысль. — Сегодня ведёт себя… почти по-дружески. Или это ловушка?» Сад, как и всегда, казался застывшим во времени. Ни один лепесток не смел завянуть, ни одна травинка — поникнуть. Я, разинув рот, стала рассматривать эту идеальную картинку. Эрагон, заметив моё любопытство, стал рассказывать. — Этот сорт роз вывела древняя правительница цитадели. Она верила, что аромат может успокоить душу. — Ого, а ты даже о цветах всё знаешь, — удивилась я. — Когда живешь долго, либо начинаешь видеть душу в мелочах, либо сходишь с ума от вечности, — тихо проговорил он, касаясь бархатного лепестка. — Я выбрал первое. Хотя, — его взгляд скользнул по моему лицу, — иногда мелочи сами являются в виде очень шумных и совершенно непредсказуемых девушек. Я фыркнула, но щёки предательски загорелись. Чтобы скрыть смущение, спросила о том, что давно вертелось на языке: — А почему ты меня «лапкой» называл? Мы сидели в небольшой беседке, полностью увитой розами. Их аромат был густым и томным. — «Лапкой» моя мама звала мою сестру, — сказал он, и голос его стал мягче. — Иногда ты своими поступками напоминаешь мне её. Она тоже всё делала безрассудно, сгоряча. — Эрагон, а сейчас она где? — спросила я без задней мысли. — Сейчас она очень далеко, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая мне по себе, ноющая нота тихой грусти. И тут до меня дошло. Подожди, она… «Интересно, куда бессмертные попадают? Мы-то умираем — и попадаем сюда. А они?» Увидев вопрос в моих глазах, он ответил, будто угадав ход мыслей: — Когда бессмертный умирает, он попадает в Небытие. Оттуда не возвращаются. Моя сестра погибла, когда была ещё ребёнком. Несчастный случай. — А твои родители? — осторожно спросила я. Он помолчал, глядя вдаль, и начал рассказывать. О династии, об острове-королевстве, о перевороте, уничтожившем его отца и дом. О бегстве с матерью, о её втором замужестве, о рождении сестры. Потом — снова несчастный случай, смерть девочки, безумие и обвинения отчима, гибель матери… Его голос был ровным, но каждая фраза падала, как камень в тихую воду, оставляя круги тяжёлого, леденящего смысла. — А ты? — чуть слышно спросила я, когда он замолчал. — А я осознал, что хочу отомстить. Вернуть то, что принадлежало мне по праву, — его голос действительно стал твёрдым, как гранит. Ветер шевелил его белые волосы, а взгляд, устремлённый в прошлое, был холоден и безжалостен. Но в этой холодности я, к своему удивлению, разглядела не злость, а усталую тяжесть — груз, который он нёс слишком долго. — А как ты стал Серафимом? — решила я перевести тему. Он немного оживился. — Все бессмертные попадают в Школу, где их обучают. Я был старательным учеником. Слишком старательным, наверное. Светлый Бог, увидев это, направил меня сюда, в цитадель, после учёбы. — Ого, в молодом возрасте ты уже был Серафимом? — Я не был главным, — усмехнулся он, и взгляд его смягчился, вернувшись в настоящее. — Сначала я много путешествовал. Хотелось всё увидеть. Даже чувство мести тогда ушло на задний план. Хотя и здесь, в цитадели, было непросто. Многие Серафимы старой закалки смотрели на меня как на выскочку. Для них я был не просто костью в горле, а живым доказательством, что их закостенелые правила можно обойти. Я не думала, прежде чем ответить. Рука сама легла на его сжатую в кулак ладонь. Эрагон перевёл на меня удивлённый взгляд. — Я знаю, каково это, — сказала я тихо. — Когда у тебя забирают не что-то, а всё. И ты остаёшься не просто в пустоте, а в тишине, где даже эхо от твоих собственных шагов тебя пугает. И этот плащ одиночества… он такой тяжёлый, правда? Будто его намертво приморозили к плечам. Он медленно повернул голову. Его светлые глаза, в которых обычно жила бесконечная глубина веков, теперь были просто глазами уставшего человека, увидевшего что-то родственное. Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы. Не сильно. Но так, будто искал и нашёл точку опоры в настоящем. — Да, — выдохнул он. — Ты… удивительно точно это называешь. Мы сидели так в тишине. И я понимала, что происходит что-то странное и необратимое. Чувствуя тепло его руки, я осознала, что он сейчас — здесь. Не в своих вечных мыслях, а рядом. Мне стало тепло и спокойно. Впервые мою боль кто-то понял без слов. И я впервые по-настоящему поняла чужую. — Значит, ты их всё-таки обошёл, этих старых Серафимов, — сказала я с нескрываемой гордостью, как будто это было и моё достижение. — Я построил свои правила, — поправил он. И добавил, глядя прямо на меня: — Которые, как выясняется, тоже иногда стоит пересматривать. Мы возвращались, когда солнце уже клонилось к закату. Его рука, случайно касавшаяся моей, уже не была просто случайностью. Это было лёгкое, ненавязчивое прикосновение, которое говорило больше слов.Ну или мне хотелось верить. День пролетел незаметно. Я и сама не поняла, как выложила ему всё — о приюте, о первых страхах и глупых радостях, о боли, которую обычно носила в себе молча. Он слушал, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющий вопрос, и в его внимании не было ни капли снисхождения. Было понимание. «Эрагон не только невероятно красивый, — ликовала я про себя, — но и потрясающий собеседник. И, кажется, сегодня он впервые опустил все свои бессмертные баррикады. Может, я для него и правда что-то значу?» А потом, глядя на его профиль, освещенный закатным золотом, на расслабленные плечи и на наши сплетенные пальцы, меня накрыло простой и ясной мыслью, от которой перехватило дыхание: « Кажется, я не просто хочу его понять. Кажется, я уже влюбилась. В бессмертного Серафима.» И в тот же миг он, как будто услышав мои мысли, слегка повернул голову и встретился со мной взглядом. И в его обычно холодных глазах было что-то тёплое, почти беззащитное, что заставило моё сердце сделать сальто прямо где-то в районе горла.