Часть 16

Я приподнялась на локтях, смущенная и сбитая с толку. Не успела я что-либо сказать, как он резко обернулся, и в следующее мгновение его губы коснулись моих. Это был не нежный поцелуй. Он был властным, требовательным, полным немого вопроса и утверждения своей воли. Его рука вновь обхватила мой затылок, наклоняя навстречу. Он брал то, что хотел. Как всегда. И мне это не понравилось. Снова кукла. Снова без права голоса. Я укусила его за губу. Соль крови смешалась со вкусом его поцелуя. И я почувствовала, как его губы растянулись в улыбке прямо у моих. В ответ он слегка, почти игриво прикусил мою нижнюю губу, заставив ее приоткрыться. И тогда его язык коснулся места укуса — нежно, вопросительно, смазывая боль. Этот жест — одновременно нежность и насмешка — взорвал меня изнутри. Я хотела оттолкнуть его, но рука, легшая на его грудь, не нашла силы. Его поцелуй изменился. Из захватнического он стал… исследующим. Медленным, глубоким, заставляющим каждую клетку тела вспыхнуть в ответ. Он отстранился на сантиметр, чтобы перевести дыхание. Его лоб касался моего, дыхание — горячее и ровное — смешалось с моим прерывистым. Глаза, в которых обычно стоял вечный лёд, теперь пылали холодным, но яростным огнём. В них читалось не только желание, но и какой-то безмолвный, тысячелетний вопрос. Его губы скользнули по моей шее, и мир сузился до обжигающих прикосновений и гула в ушах. Одним плавным движением он сбросил с моих плеч тяжелый плащ. Его пальцы нашли застежку моего спортивного топа, и я... застыла. Не от страха перед ним, а от страха перед неизвестным. Перед тем, о чем я лишь смутно догадывалась по обрывочным разговорам и книгам. Моё воображение жалко блекло перед реальностью его уверенных рук и собственного трепещущего тела. Его пальцы замерли. Он оторвался, чтобы взглянуть на меня. Его дыхание, обычно незыблемо ровное, было чуть сбито. Но в глазах, пылавших холодным огнем, читалась не только страсть, но и мгновенная, безошибочная оценка. — Ты дрожишь, — произнес он тихо. Это не был вопрос. Это был факт. — Холодно, — соврала я, сжав зубы, чтобы они не стучали. — Что случилось, Саша? — его голос стал чуть мягче, но от этого не потерял своей пронзительной силы. — Ничего, — замялась я. — Лжешь, — парировал он, не повышая тона. Его взгляд сканировал мое лицо, читая каждый мускул. — Саша. Скажи мне. Был ли у тебя... кто-то до меня? Вопрос повис в воздухе, прямой и беспощадный. Я могла снова укусить его, солгать, оттолкнуть. Но под его пронзительным взглядом все защитные механизмы дали сбой. Я просто покачала головой, не в силах вымолвить слово. Позор и уязвимость накрыли меня с головой, жарче любого стыда. — Если чувствуешь себя неуверенно, мы остановимся, — проговорил Эрагон, и в его голосе не было ни насмешки, ни нетерпения. Только факт. — Нет. Иначе... иначе потом мне будет неловко смотреть тебе в глаза, — выдохнула я. — А если переспим, тебе станет проще? — в его интонации мелькнула едва уловимая усмешка, но глаза оставались серьезными. Боже, ну и зачем я в это вляпалась? — пронеслось у меня в голове. Но на его лице не появилось ни насмешки, ни разочарования. Что-то в его взгляде... сместилось. Острая, хищная страсть не угасла, но была немедленно обезоружена чем-то другим — невероятной, сосредоточенной внимательностью. Как будто перед ним оказался не просто объект желания, а хрупкий и чрезвычайно сложный механизм, требующий иного подхода. — Хорошо, — просто сказал он, и это слово прозвучало не как констатация, а как обет. Обет осторожности. Обет полного обладания с осознанием всей меры ответственности. Он медленно, давая мне время осознать каждый миллиметр движения, вернулся к поцелую. Но теперь его поцелуй был другим. Он не захватывал, а приглашал. Был медленным, вопрошающим, давая мне возможность отвечать в своем темпе. Его руки, коснувшись снова моей кожи, двигались не с требовательной уверенностью, а с исследующей осторожностью. — Всё, что будет происходить, — прошептал он, губы скользя по моей щеке к уху, — ты можешь остановить одним словом. Одним жестом. Помнишь? Я кивнула, не в силах говорить. Его готовность отдать контроль — пусть и иллюзорный — обезоруживала сильнее любой силы. Когда он наконец снял мой топ, а затем и остатки одежды, я инстинктивно попыталась прикрыться руками, но он мягко отвел мою ладонь, прижав ее к своему сердцу. Сквозь тонкую ткань его рубашки я чувствовала ровный, мощный ритм. — Не прячься, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало как приказ. — Никогда не прячься от меня. Его собственные одежды исчезли с поразительной быстротой. И вот он был передо мной — не мифический Серафим, а мужчина с телом, высеченным веками войн и тренировок. Я и раньше замечала его силуэт, но сейчас... сейчас это было иначе. Каждая мышца была четко очерчена, пресс — как будто вырезан из камня, плечи — несущие тяжесть не одной эпохи. Это было тело правителя, который не только повелевает, но и сам является первейшим воином. Я застыла, охваченная благоговейным трепетом и жгучим любопытством. Он видел мой взгляд, скользящий по его телу. Не смущая и не торопя меня, он просто снова поцеловал меня, отвлекая, погружая в ощущения. Его ладони, горячие и на удивление нежные, скользили по моей коже, словно опасаясь оставить след. Каждый нерв взрывался сигналами тревоги и восторга. Все было новым, слишком острым, слишком много. Я вздрогнула, когда его прикосновения стали интимнее. Не от боли — ее не было, — а от невыносимой новизны и глубины вторжения. — Ты точно готова? — его губы коснулись моей ключицы, затем второй, медленно, словно выверяя время. Я смогла лишь кивнуть. — Дыши, Саша, — его голос прозвучал прямо в сознание, низкий и успокаивающий. — Просто дыши. Смотри на меня. Я заставила себя открыть глаза, которые сама не заметила, как зажмурила. Его лицо было в сантиметрах от моего. Напряженное, сосредоточенное. Власть и возраст читались в каждой черте, но в этот момент он был здесь. Полностью. Со мной. — Я боюсь, — прошептала я, наконец признавшись в этом вслух. — Я знаю, — ответил он, не отрицая и не принижая мой страх. — И это нормально. Доверься мне. И затем было медленное, неумолимое движение. Мгновение острого, жгучего вторжения, заставившее меня вскрикнуть и впиться ногтями ему в плечи. Он замер, дав моему телу привыкнуть, считывая малейшую реакцию. В его глазах бушевала война между инстинктом и беспрецедентной для него осторожностью. — Всё хорошо? — прошептал он хрипло, поцеловав меня в висок, и в этом простом вопросе был весь океан заботы, страха причинить боль и вопроса о доверии. Боль отступила, сменившись странным, всепоглощающим чувством полноты и близости. Я снова кивнула, уже не в силах произнести ни слова. И тогда он начал двигаться. Медленно, с почти нечеловеческим самообладанием, находя ритм, от которого у меня перехватывало дыхание. Страх растворялся, уступая место нарастающей волне ощущений. Мир распался на детали: вес его тела, запах его кожи — сложный, незнакомый аромат, смесь стали, зимнего воздуха и чего-то древнего, что я не могла определить, — стук его сердца в унисон с моим. Я поймала себя на мысли, что он сдерживается. Что с кем-то другим, равным, он не был бы так осторожен. В каждом его движении читалась не только страсть, но и жесткий контроль, оберегающий мою хрупкость. Эрагон немного приподнялся, чтобы взглянуть на меня. Его рука легла на мою щеку. — Ты такая красивая, — прошептал он, и в этих простых словах, сказанных не как комплимент, а как открытие, было больше силы, чем во всех его прежних речах. Когда волна накрыла меня, это был не взрыв, а медленный, всесокрушающий обвал всего, что я знала о себе. Я зажмурилась, цепляясь за него, как за единственную твердь в рушащемся мире. Он почувствовал это. Его движения стали глубже, увереннее, наконец-то отпустив последние нити контроля. И когда его собственное напряжение достигло предела, произнес мое имя — «Саша» — тихо, с придыханием и какой-то невероятной нежностью, словно ставя печать на чем-то безвозвратном. Потом была тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Он не откатился сразу, а остался надо мной, его лоб прижался к моему плечу. И тогда его крылья — огромные, мощные — мягко сомкнулись вокруг нас, укрывая от всего мира, создавая пещеру из тепла, кожи и перьев. Его рука нежно поглаживала мой бок, словно убаюкивая. «Ничего не изменится», — промелькнула у меня в голове горькая мысль. «Он все тот же Серафим, а я лишь смертная. Это была ошибка». Но когда он наконец поднял голову и встретился со мной взглядом, его губы тронула едва заметная усмешка. — Только попробуй ляпнуть что-то подобное, — тихо проговорил он. — Хватит лазить в мои мысли, — проворчала я беззлобно. Он положил руку мне на щеку, его большой палец провел по коже под глазом. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — выдохнула я, и это была почти правда. Он смотрел на меня, и в его ледяных, всегда расчетливых глазах я впервые увидела не холодную ярость и не стратегический интерес, а глубокую, бездонную озадаченность. Как будто он, повелитель, столкнулся с феноменом, который не мог ни предвидеть, ни подчинить, ни отбросить как несущественный. Он был моей самой большой ошибкой. И единственным местом, где я, наконец, перестала чувствовать себя одинокой. — Ты кусаешься, смертная, — прошептал он, и его низкий голос прозвучал прямо у моих губ, заставляя меня содрогнуться. — Ты ведёшь себя как тиран, бессмертный, — выдохнула я в ответ, но в моём голосе уже не было прежней злобы. Была слабость, которую я ненавидела. Он снова приник к моим губам, но на этот раз медленнее, давая время отреагировать. И я… ответила. Не из покорности, а из той самой пустоты и жажды тепла, что разъедали меня каждый вечер. Мой поцелуй был неуверенным, полным невысказанных обид и вопросов. Его рука переместилась с затылка на щеку, большой палец провёл по скуле. Движение было до безобразия нежным, контрастирующим с железной хваткой, удерживающей меня. Он снова оторвался, и я, обескураженная, просто смотрела на него, пытаясь прочесть в этом каменном лице хоть что-то. — Ты такая глупенькая, — констатировал он, как будто делая важную пометку в своём бесконечном исследовании. После его слов, наступила темнота. ******* — Из-за твоей бесчеловечной логики, — поправила я, и голос снова дрогнул. — Логика спасла Перворождённую, и привела нас сюда. Логика — это всё, что у меня есть, — его губы снова скользнули по моим, но теперь к уголку рта, к линии челюсти. Каждое прикосновение было обжигающим. — Но ты… ты вносишь помехи в мои расчёты, Александра. Невыносимые, иррациональные помехи. Его губы коснулись шеи, и я невольно вскинула голову, позволив ему доступ. Одним движением он сбросил с моих плеч плащ, который сам же накинул. Его пальцы коснулись застёжки моего спортивного топа, и я замерла. — Скажи «стоп», — прошептал он у самого уха, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодной уверенности. Это было предупреждение. Возможность выбора. — Почему? — прошептала я, сама не понимая, что спрашиваю. О причине его остановки? О том, что происходит? — Потому что если я не остановлюсь сейчас, — он оторвался, чтобы встретиться со мной взглядом, — то остановлюсь очень не скоро. И это изменит всё. Я читала в его глазах конфликт. Древнюю осторожность против нового, неистового влечения. Страх уязвимости против желания обладать не только телом, но и тем хрупким духом, что так яростно ему сопротивлялся. 19 глава Сознание вернулось ко мне не постепенно, а обрушилось всей своей свинцовой тяжестью. Голова раскалывалась на части, каждая из которых пульсировала отдельной, злобной болью. Язык прилип к нёбу, вкус во рту напоминал смесь старого ковра и медной монеты. Но это было ничто по сравнению с другим, внезапным и леденящим осознанием. Тепло. Рядом. И ритмичное, ровное дыхание. Я замерла, не открывая глаз, пытаясь силой мысли проникнуть сквозь опущенные веки. Память отказывалась работать, выдавая лишь обрывки: огни, смех, вкус «Ночной пропасти», взгляд Эрагона в дверном проёме… и его губы на моих. Последнее было таким ярким и тактильным, что я чуть не ахнула. «О, боги. О, все боги, какие есть. Нет-нет-нет-нет». Я медленно, с чудовищной осторожностью, приоткрыла один глаз. Первое, что я увидела, был потолок с фреской. Мой потолок. Слава небесам, я была в своих покоях. А потом мой взгляд, против моей воли, скользнул вбок. И застыл. Он лежал на боку, лицом ко мне, на расстоянии вытянутой руки. Одеяло сползло до талии, обнажив торс.Тело не было просто мускулистым; оно было высеченным, будто из мрамора, которому подарили жизнь. Чёткие линии пресса, мощные плечи, длинные, изящные мышцы рук, расслабленно лежащих на простыне. Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь шторы, которые я никогда не закрываю, рисовал на его коже золотистые полосы и оттенял старые, едва заметные шрамы — молчаливые свидетельства его долгой жизни. Белые волосы рассыпались по подушке и его собственному плечу, создавая невероятный, сводящий с ума контраст с белой кожей. Он спал. Или делал вид. Его лицо в покое утратило привычную ледяную строгость. Он выглядел… молодым. И беззащитным. И чертовски красивым. Мой мозг, всё ещё отравленный вчерашним, попытался выдать логическую цепочку: губы → поцелуй → кровать → раздетый Эрагон рядом. Вывод был очевиден и ужасен. Паника, острая и тошнотворная, подступила к горлу. Что я наделала? Что он наделал? Что я говорила? Про горшки? Про вакансию?! Я осторожно, миллиметр за миллиметром, начала отползать к краю кровати, стараясь не шелохнуться. Нужно было бежать. Прямо сейчас. Найти глубокую нору, забраться туда и умереть. — Если ты сейчас упадёшь с кровати и сломаешь что-нибудь, я не буду это лечить, — раздался низкий, слегка хриплый от сна голос. — У меня сегодня и без того плотный график. Я вздрогнула так, что пружины кровати жалобно заскрипели. Эрагон не открыл глаз. Только губы его тронула едва заметная искра усмешки. — Доброе утро, — продолжил он. — Как самочувствие у моего «глиняного горшка»? Цел ещё, или дал наконец ту самую решающую трещину? Я не могла вымолвить ни слова. Я просто сидела, вцепившись в одеяло, и смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными немого ужаса и вопросов. Он, наконец, открыл глаза. Его взгляд был ясным, отдохнувшим и… насмешливым. Он медленно приподнялся на локте, и одеяло сползло ещё чуть ниже. Я зажмурилась. — Что случилось? — спросил он с преувеличенной невинностью. — Вчерашняя храбрость куда-то испарилась? Или тебя смущает утренний вид наемного работника? — Ты… мы… — я выдавила из себя, всё ещё не решаясь открыть глаза. — «Мы»? — он поднял бровь. — Говори конкретнее. «Мы» что? — Мы же… вчера… после… — я махнула рукой в его сторону, не находя слов. — После того, как ты, прочитав мне лекцию о вакансии наложницы и сравнив себя с кухонной утварью, благополучно отключилась на пятой секунде поцелуя? — закончил он за меня, и в его голосе зазвучала откровенная, беззлобная издевка. — Да, это было эпично. Настоящий триумф соблазнения. Я еле успел поймать тебя, чтобы ты не скатилась на пол. Я открыла глаза. Он смотрел на меня, и в его глазах танцевали весёлые, золотистые чертики. — Так… значит… мы не…? — Не спали вместе в том смысле, который сейчас заставляет тебя краснеть до корней волос? — он покачал головой, и прядь белых волос упала ему на лоб. — Нет, Александра. Не спали. Ты храпела. Довольно мило, кстати. Как уставший барсук. А я… — он зевнул, потянулся, демонстрируя всю безупречную линию своего тела, и я снова почувствовала, как горит лицо, — …я выполнял свой новый, добровольно возложенный на меня долг — охрану стратегического ресурса от его же собственной глупости. Ты вертелась, бормотала что-то про фарфоровую пыль и Анжелику, и сбросить с себя одеяло пыталась. Пришлось остаться, чтобы ты не простудилась. Ну, и рубашку пришлось снять — ты в какой-то момент решила, что это салфетка, и пыталась ей утереться. Облегчение, нахлынувшее на меня, было таким всепоглощающим, что я почти расплакалась. Но следом пришёл новый виток стыда. Я отключилась. Прямо во время поцелуя. Боги, я умру. Прямо сейчас. — Я… извини, — пробормотала я, уткнувшись лицом в колени. — За что именно? — он спросил, его голос стал ближе. Я почувствовала, как кровать прогнулась под его весом. Он сидел теперь рядом. — За пьяную этнографическую экспедицию? За предложение работы? За сравнение себя с горшком? Или за то, что лишила меня возможности закончить то, что сама же начала? Я рискнула поднять на него взгляд. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на меня с таким выражением, будто я была самым увлекательным и дурацким зрелищем в мире. — За… всё, — честно сказала я. — Не извиняйся, — он махнул рукой. — Это был самый занимательный вечер за последние несколько столетий. Теперь я знаю, что моя потенциальная наложница не только мастер перевода и обнаружения проблем, точнее создавая их, но и обладает талантом впадать в кому в самый ответственный момент. Это ценная информация. Он встал с кровати, и я инстинктивно отвернулась, хотя он и не сделал ничего, чтобы прикрыться. Я слышала, как он лениво потягивается, как кость хрустнула у него в спине. — На столе стоит эликсир от похмелья и вода. Выпей. Приведи себя в порядок. А потом… — он сделал паузу, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моей спине, — …потом мы поговорим. О твоём резюме. О вакансии. И о том, что значит «спать» — в самом прямом смысле этого слова. Когда обе стороны находятся в сознании. Он вышел, не закрывая дверь. Я сидела, слушая удаляющиеся шаги, и прижимала ладони к пылающим щекам. Он был тут. Всю ночь. Он не тронул меня. Он… подшучивал. И теперь хотел «поговорить». Облегчение и стыд всё ещё боролись во мне, но к ним добавилась новая, щемящая и очень тревожная надежда. И осознание того, что образ его обнажённого торса на рассвете теперь навсегда врезался в мою память. И выцарапать его оттуда было уже невозможно. НО МНЕ ЖЕ КАЗАЛОСЬ….ЭТО БЫЛ СОН САШАААА.