Часть 20

Долго моя помощь не потребовалась — вернее, на Эрагона снова навалилась куда дел, и я благоразумно удалилась в его покои. Не то чтобы я жаловалась. Тишина, простор и полное отсутствие совести, которая могла бы напомнить, что я копаюсь в чужой спальне — идеальные условия для работы. Хорошо, Саша, сосредоточься, — сказала я сама себе, подходя к массивному столу, где уже лежала та самая книга. Она манила, эта штуковина, будто дразнила, зная что-то, чего я ещё не успела вытянуть из неё своими кривыми переводами. Чувство было знакомое — как будто стоишь перед запертой дверью и нащупываешь в кармане ключ, который вот-вот должен подойти. Ещё чуть-чуть, и всё прояснится. А в голове, будто навязчивая мелодия, крутилось то самое копьё. Не просто артефакт, а… даже не знаю, как объяснить. Символ такой первобытной мощи, что от одной мысли по коже мурашки бежали. «...создала весь мир, всю вселенную...» — мысленно прокрутила я строчку своего вчерашнего перевода. И сегодня утром я держала в руках то, что когда-то держала она. Голова слегка кружилась от этой мысли — приятно и жутко одновременно. Сначала решила привести себя в порядок — отправилась в душ, чтобы смыть пыль библиотек и тяжёлые мысли. Горячая вода и знакомый ритуал немного помогли. Вышла, обмотавшись полотенцем, с мокрыми волосами. В этих каменных стенах они сохли целую вечность. В спальне я застала Натали, которая уже прибиралась. — Натали, неужели ты служанка Эрагона? — не удержалась я от вопроса. — Всё верно, госпожа. Я личная служанка Серафима Эрагона, — девушка быстро склонила голову, не прерывая движений. Она управлялась так ловко, что мешать ей не было смысла. «Хотя, учитывая размеры этих покоев, — мелькнуло у меня в голове, — здесь можно десять служанок завести, и они бы друг друга не замечали». Наконец, я снова уселась за книгу и погрузилась в перевод. Но информация словно утекала сквозь пальцы. Вот эти фразы о «камнях, вобравших слёзы первозданного океана»… И что для пробуждения создательницы нужен «ключ, связанный с водой». Что всё это значит? Текст упрямо упирался в какую-то туманную поэзию. «Отличная работа, предки, — мысленно проворчала я. — Оставили нам ребус вместо руководства по эксплуатации. "Слёзы первозданного океана" — это что, идти искать какую-то волшебную лужу?» Я и не заметила, как прошёл день. Отрывалась только тогда, когда буквы уже начинали плясать перед глазами. Подняла взгляд на окно — солнце клонилось к закату, окрашивая камни в алый. Сдалась, отложив перо. Голова гудела. «Ладно, — подумала я, подпирая подбородок ладонью. — Хоть выяснила, что древние боги были большими любителями загадочных формулировок. А вот насчет копья….. Могли бы просто написать: "Вставить батарейки". Или "встряхнуть перед использованием"». Когда дверь открылась беззвучно, я даже вздрогнула. Эрагон вошёл. Без плаща, в простой тёмной рубашке, закатав рукава. Выглядел усталым, но собранным — как всегда. — Освоилась? — спросил он. Голос был ровным, но без привычной стальной брони. — Здесь… очень просторно, — выдавила я, жестом обозначая всё вокруг. — Если бы не ты, я бы здесь с картой и компасом ориентировалась. — И нашла бы приключения на свою голову, — он направился к шкафу, но уголок его губ дрогнул. Он начал расстёгивать рубашку. Движения были точными, экономными. Он не смотрел на меня, будто намеренно давая пространство. — Я… не помешаю? — спросила я тихо, всё ещё чувствуя себя немного чужой на этой территории. — Ты уже здесь, — он обернулся. Взгляд был спокойным, принимающим. — Значит, так и должно быть. Вопрос «помехи» не актуален. Его взгляд скользнул по моим волосам, всё ещё заметно влажным. — Ты мокрая. Простудишься. — Обсохну, — пожала я плечами, стараясь говорить небрежно. — Я же не сахарная, не растаю. Хотя, учитывая нашу сегодняшнюю тему про "ключ, связанный с водой", может, это и к лучшему. Вдруг я и есть тот самый ключ? Мокрая и загадочная. — Очень поэтично, — сухо отметил он, но в глазах мелькнула знакомая искра. — Но больная переводчица мне не нужна. Он молча взял с полки большое полотенце и накинул мне на голову. Его ладони, сквозь ткань, стали тёплыми — наверное, какая-то элементарная магия, чтобы не ждать. — О, так вот как вы, бессмертные, сушите волосы? — пробормотала я из-под полотенца. — Удобно. Могли бы и фен изобрести за пару тысячелетий. — Ну, у нас не каждый день смертная по цитадели бегает с мокрой головой, — парировал он, его пальцы на мгновение задержались у моего виска, аккуратно отодвигая прядь. Потом он погасил свет, оставив только тусклый магический кристалл у кровати. Ложе было огромным, и в полумраке казалось ещё больше. Я невольно посмотрела на него: — “Интересно… сколько бессмертных красавиц повидала эта кровать?” Он, уже стоявший у изголовья, замер на полшага. — Нисколько, — его голос в темноте прозвучал чётко и с лёгкой, знакомой издёвкой. — Я не спал здесь с ними. Эта кровать видела только одну смертную. — Хватит лазить в моей голове, — фыркнула я, чувствуя, как от его слов по спине пробежали тёплые мурашки. — У тебя на лбу написано, — ответил он просто, и в его тоне слышалась та самая ухмылка. Только сейчас я заметила, что он стоит почти голый. В полумраке его силуэт казался высеченным из мрамора — безупречным, сильным, лишённым каких-либо следов времени или битв. Совершенство бессмертного. Я замерла, снова ощутив всю разницу между нами. Он лёг с края, оставив между нами расстояние, и накрылся одеялом. Крылья были аккуратно сложены за спиной. — Ложись. Завтра рано вставать. — А ты точно не свалишься с этого края? — поинтересовалась я, подходя к своей стороне. — Кровать размером с футбольное поле, а ты ютишься, как будто арендуешь только уголок. Ты платишь за квадратные метры? — Привычка, — коротко ответил он. — Я люблю спать в полном спокойствии, а ты вертишься как юла. Я скользнула под одеяло. Пространство между нами казалось ледяным и очень значимым. «Ну вот, — подумала я. — Вчера было "не оторваться друг от друга", а сегодня — "дистанция для безопасности и спокойствия". Логика бессмертных — она такая логичная.». Минуту царила тишина, густая и звонкая. — Ты не дышишь, — раздался его голос в темноте. Спокойный. С той самой лёгкой усмешкой, которую я уже научилась различать. — Дышу, — буркнула я, стараясь дышать как можно тише и ровнее.— Просто практикую технику "неслышного дыхания". Полезный навык для шпионажа. А ещё для неженок, которые любят спать в полном спокойствии и тишине. — Еле слышно. Расслабься, Саша. Это просто сон. «Просто сон». Легко сказать, когда рядом лежит источник всех твоих тревог и самой безумной надежды. И тогда, не в силах больше выносить эту дистанцию, я медленно перевернулась на бок и придвинулась, пока моя спина не коснулась его бока. Он не отстранился. Замер. — Просто… холодно, — соврала я в темноту, чувствуя, как горит лицо. — И одеяло у вас, знаешь ли, хоть и царское, но греет не очень. Видимо, рассчитано на вечных, у которых внутреннее отопление. — Хорошо, врушка, — отозвался он без упрёка, и в его голосе была та же тёплая снисходительность, что и раньше. И тогда его рука легла мне на талию — твёрдо и тяжело, как печать. Точка опоры. Явное, неоспоримое «я здесь». — Так лучше? — тихо спросил он. Его дыхание шевелило мои волосы. — Да, — выдохнула я, и всё напряжение стало медленно утекать. — Гораздо. Хотя, если ты сейчас скажешь, что это "стратегически верное положение для теплообмена", я тебя придушу этой подушкой. Клянусь. Он не ответил, но я почувствовала, как его грудь чуть вздрогнула от беззвучного смеха. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Я же старалась уснуть, но сна как не было. ****** Тишина была абсолютной и густой, как смоль. Под тяжестью одеяла и тепла его тела позади меня, сознание начало тонуть в давно забытых глубинах. Сначала это были лишь обрывки — запах пыли и дешевого мыла, скрип половиц в длинном коридоре. Потом звуки: приглушенные всхлипывания за стеной, металлический лязг засова на двери спальни. «Никого нет. Никто не придёт». Этот голос, мой собственный, семилетней девочки, закусившей губу до крови в подушку, чтобы не заплакать громче. Потому что плакать было нельзя. Плач привлекал внимание, а внимание — могло обернуться болью. Плохой девочки забирали ужин, хорошие — получали лишнюю порцию каши и могли выбрать книжку из общей полки. Я научилась быть хорошей. Молчаливой. Невидимой. Но иногда, особенно в такие вот беззвёздные ночи, когда мир сжимался до размеров кровати, плотина давала течь. Я не рыдала. Слёзы текли беззвучно, горячие и назойливые, впитываясь в наволочку. Тело напряглось, стараясь сдержать даже эту тихую утечку, затаить дыхание. Нельзя. Нельзя показывать. Нельзя беспокоить. Резко все закончилось, словно кто-то выдернул меня из кошмара. ***** Его сон был чутким, как у зверя. Я почувствовала, как его рука на моей талии не просто лежит — он проверяет. Напряжение каждой мышцы под своей ладонью. Его дыхание, ровное и глубокое, на мгновение замерло. — Саша? — его голос в темноте был низким, лишенным сонной хрипоты. Полностью бодрствующим. Я не ответила, замирая, надеясь, что он решит, что ему показалось. Притвориться спящей. Всегда работало. Но его рука убралась с талии. И в следующее мгновение он не просто перевернул меня на спину — он развернул к себе, властно, но без резкости, оказавшись надо мной, опершись на локоть. В тусклом свете кристалла его лицо было похоже на резную маску из белого мрамора, но глаза… глаза ловили каждый блик света, выхватывая мокрые полосы на моих щеках. Он не спросил «что случилось» или «почему плачешь». Он молча изучал моё лицо, как изучал бы повреждённый артефакт. Его взгляд был тяжёлым и безжалостно читающим. — Воспоминания, — констатировал он наконец. Не вопрос, потверждение. Я кивнула, сжавшись, не в силах вымолвить слово. Стыд накрывал с головой. Вот, видишь, какая я слабая. Невыносимая. Настоящая смертная со своим смертным, липким горем. Он медленно провёл большим пальцем по моей щеке, собирая влагу. — Приют? — спросил он тихо, и это было так неожиданно точно, что я снова кивкнула, закрывая глаза. Картина всплыла ярко и ясно: я, маленькая, стою в храме нашего Отца. Его холодные пальцы сжимают моё запястье. «Руки не для того, чтобы брать чужое, Александра». Полка с фарфоровыми безделушками, у ребенка который не видел игрушек, это настоящая драгоценность. Звон разбивающейся статуэтки, в которой я не была виновата. Острая, жгучая боль от линейки по раскрытым ладоням. И главное — унизительная тишина, в которой ты должен принять это, потому что жаловаться некому. Боль была не самой страшной. Самым страшным было полное, всепоглощающее одиночество в ней. Я невольно сжала ладони в кулаки, как будто до сих пор чувствуя тот жар. И тогда Эрагон сделал нечто необъяснимое. Он не прижал меня к себе. Не начал утешать словами. Он взял мою правую руку и мягко, но неумолимо разжал пальцы. Потом приложил мою собственную ладонь к своему обнаженному предплечью — туда, где под кожей лежал старый, серебристый шрам, длинный и неровный. — Чувствуешь? — его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. Я чувствовала. Под пальцами — гладкую, прохладную кожу и жёсткий, выпуклый рубец. След от клинка, или когтя, или магии. След его собственной, невыразимо долгой боли, но почему? — Мне было триста лет, когда я получил это, — проговорил он, глядя куда-то поверх моей головы. — От брата. Того, кого я считал братом. Он считал, что я слишком мягко веду себя для серафима. Он хотел власти любой ценой. — Пауза. Его палец повторил траекторию шрама под моей ладонью. — Я выжил. Он — нет. Но этот шрам… Я не позволил ему зажить. Напоминание о том, что боль — это метка. А не приговор. И что одиночество в тот миг… было абсолютно верным. Я выстоял в нём. И ты выстояла в своём. Он наклонился и прижал свои губы к моему лбу — жест бесконечно странный и торжественный. — Твоя боль теперь не принадлежит только тебе, Александра. Ты не одна в ней. Я здесь. И этот факт отменяет все правила твоего приюта. Здесь можно плакать. Здесь можно быть слабой. Потому что я достаточно силён за нас обоих.—усмехнулся в конце Эрагон. Он снова улёгся, но на этот раз не оставляя океана между нами. Он притянул меня к себе так, что моя спина полностью прижалась к его груди, его рука обвила меня, а его ладонь снова легла на мою, будто он теперь всегда будет держать мою руку. Слёзы текли снова, но теперь они были другими. Не тихими и ядовитыми, а очищающими, горячими потоками, смывающими старый, въевшийся страх. Я плакала, а он просто держал меня, его дыхание было ровным и твёрдым ритмом в моих волосах, его сердце билось мерно и неумолимо под моей ладонью — древний, непоколебимый барабанный бой, заглушающий эхо детских шагов в пустом коридоре. И в этой тишине, наполненной теперь не одиночеством, а его присутствием, я наконец отпустила всё. И уснула, прижавшись к единственному, кто захотел разделить мою боль, который стал моим самым надёжным якорем в этом мире. Он был прав. Я больше не была одна. И эта простая истина была сильнее всех демонов прошлого. Утро пришло мягко, размывая края ночных теней. Я проснулась не от звука, а от ощущения. От тепла, твердости и того специфического, чистого запаха — дождя, старых страниц и чего-то неуловимого, что было просто им. Его рука всё ещё лежала на моём животе, тяжёлая и недвижимая, как доспех. Я не шевелилась, боясь разрушить это хрупкое, новое спокойствие. Но он, казалось, чувствовал изменение ритма моего дыхания даже сквозь сон. — Уже утро, — проговорил он. Голос был низким, слегка хриплым от сна, но абсолютно ясным. Никакой сонной слабости. Он просто переключил режим, будто мощный компьютер вышел из энергосбережения. «Бессмертные, — мелькнула мысль. — Они даже просыпаются эффективно». Он не отстранился сразу. Его пальцы слегка сжали складку моей пижамы, будто проверяя реальность. Потом рука медленно убралась, и он приподнялся на локте, глядя на меня сверху. Белые волосы были слегка растрёпаны, что делало его моложе и… человечнее. Но глаза были те же — пронзительные, читающие. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Не «как спалось», не «тебе лучше». Конкретный, чёткий вопрос, требующий такого же честного ответа. — Тяжело, — честно призналась я, имея в виду не физическую усталость, а тот эмоциональный осадок, что остался после ночных признаний. Но внутри было… чисто. Пусто, но не одиноко. — Но… спокойно. Он кивнул, как будто заносил данные в ментальный отчёт. Потом его взгляд скользнул по моим глазам, слегка припухшим, но сухим. — Хорошо, — заключил он, и это короткое слово прозвучало как высшая оценка. Серафим поднялся с кровати одним плавным движением, и в полумраке комнаты его силуэт снова обрёл ту несокрушимую мощь правителя. Но когда он повернулся ко мне, протягивая руку, чтобы помочь встать, в его жесте не было ни высокомерия, ни снисхождения. Была простая целесообразность. — Освежись, — он кивнул в сторону ванной. — Чистая одежда для тебя в шкафу слева. У тебя есть полчаса. Потом завтрак и работа. «Ага, "командный голос" снова в строю, — пронеслось у меня в голове. — Приятно было знать тебя, нежный утренний Эрагон. Добро пожаловать обратно, господин Серафим». Но я лишь молча кивнула. Когда я вышла из ванной, уже одетая в простые штаны и футболку (благо, в шкафу обнаружилась и нормальная одежда, а не только спортивные костюмы), на небольшом столе у окна уже стоял поднос. Не роскошный пир, но плотный, питательный завтрак: каша с мёдом и орехами, фрукты, чай. И два прибора. Эрагон сидел напротив, в простой тёмной рубашке, уже изучая какую-то сводку. Но когда я села, он отложил её. — Ешь, — сказал он, и это прозвучало мягче, чем приказ. Скорее, как попытка проявить нежность. Мы завтракали почти молча. Но это молчание не было неловким. Оно было… совместным. Он лишь пил чай, не притрагиваясь к еде. «Наверное, бессмертным каша ни к чему, — подумала я. — Или он уже ел. Или питается солнечным светом и критикой окружающих». Иногда его взгляд останавливался на мне, оценивающий, но не давящий. Казалось, он проверял, всё ли в порядке, но делал это максимально ненавязчиво. — Сегодня тебе предстоит работа с копьём, — заявил он, когда я допивала чай. — Но сначала я покажу тебе кое-что. Он встал и подошёл к стене, где висела, казалось бы, декоративная карта звёздного неба. Прикоснувшись к определённой точке, он вызвал едва слышное гудение. Одна из панелей отъехала, обнажив небольшой потайной отсек. Внутри лежало несколько предметов, но он взял только один — тонкий серебряный браслет, простой и без украшений. От него исходило слабое, пульсирующее свечение. — Это не украшение, — сказал он, поворачивая браслет в пальцах. — Это личный щит. Он связан со мной. Он взял мою руку и, не спрашивая, застегнул браслет на запястье. Металл был тёплым и тут же адаптировался по размеру, став почти невесомым. — Он будет защищать тебя от направленной слабой, но магии. И… — он на мгновение замолчал, — …я буду знать, если с тобой что-то случится. В пределах этого мира. Я посмотрела на браслет, потом на него. Это был не романтический подарок, а инструмент. Но в его жесте, в том, как он связал эту защиту с собой, была такая глубина доверия и ответственности, что дух захватило. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что. Это необходимость, — он отвернулся, снова закрывая отсек. Но прежде чем полностью погрузиться в образ непробиваемого Серафима, он обернулся и добавил, уже другим, чуть более мягким тоном: — И, Саша… Если сегодня снова придут те воспоминания. Не замыкайся. Просто… подойди. Найди меня. Хорошо? Я поняла. Он не предлагал сладких утешений. Он предлагал себя как точку опоры. Решение проблемы. И в этом была его самая настоящая, самая ценная нежность. — Хорошо, — кивнула я, и в груди расправилось тёплое, уверенное чувство. — Тогда идём, — он сделал шаг к двери, уже полностью собранный, непроницаемый. Но на пороге обернулся, и в его глазах мелькнула та самая, едва уловимая искра. — Копьё ждёт. И… после работы, если захочешь, мы можем снова прогуляться по саду. Без детских жестов. Я не могла сдержать улыбку. — Обещания, обещания, господин Серафим. Он лишь фыркнул, но его плечи, казалось, расслабились на долю миллиметра. И мы вышли из покоев вместе — он впереди, как всегда, а я шла с ним рядом, чувствуя на запястье тёплый вес его защиты и нового, только что начавшегося дня. ******* Возвращение в кабинет после всего пережитого напоминало переход в параллельную реальность. Ещё в коридоре он был «почти Эрагоном» — тем, что дразнил меня насчёт сада. Но стоило переступить порог его рабочего пространства, как он снова стал Серафимом. Шаг стал твёрже, плечи расправились, а лицо застыло в привычной маске холодной концентрации. «Включается режим "Стратег". Принято», — мысленно констатировала я. Он прошёл к своему столу, где уже лежало злополучное копьё. Положил руку на спинку кресла, но не сел, а устремил взгляд на артефакт. Молчание повисло тяжёлым, деловым полотном. — Итак, — его голос разрезал тишину, как клинок. — Экземпляр идентичен описанию. Материал, руны, пропорции. Всё сходится. Я подошла ближе, осторожно касаясь оружия. Металл был прохладным и… мёртвым. Не таким, каким должен быть артефакт легендарной силы. — И что, оно просто… такое? — спросила я. Эрагон не ответил. Вместо этого он протянул руку над наконечником. От его ладони потянулись тончайшие нити золотистого света — не магия атаки, а магия диагностики. Свет обволок копьё, заиграл на рунах… и ничего. Руны не вспыхнули. Не прозвучало ни гула, ни звона. Тишина. Он сменил тактику. Сосредоточился, и в воздухе запахло озоном. На его ладони вспыхнул сгусток чистой, сконцентрированной энергии, от которой даже у меня заломило в висках. Он медленно, словно пытаясь вдохнуть жизнь, поднёс его к металлу. Ничего. Энергия будто стекала с полированной поверхности, как вода со стекла. Копьё оставалось инертным куском дорогого, но бесполезного хлама. — Любопытно, — проговорил Эрагон, но в его голосе не было любопытства. Была плоская, ледяная ярость. — Оно не реагирует на магию Серафима. Не реагирует на чистую энергию. Не проявляет никаких признаков внутренней силы. Он отвёл руку, и энергия с шипением рассеялась в воздухе. Впервые за всё время я увидела, как на его лбу наметилась едва заметная складка напряжения. — Возможно, нужно особое заклинание? Или та самая вода? — предположила я. — Хотя в книге прямых указаний не было… — Все известные ключи и активационные последовательности, связанные с оружием такого типа, были испробованы моими специалистами ещё до того, как его принесли сюда, — отрезал он, не отрывая взгляда от копья. — Оно… не работает, Александра. Он произнёс это так, будто констатировал смерть союзника. С холодным, беспощадным принятием. — «Не работает», — повторила я, медленно обходя стол. — То есть, мы тут все нервничаем, ты меня в свои покои заселил для безопасности, мир, можно сказать, на бочке с этим порохом висит… а у нас в руках оказалась сломанная палка? Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах читалось: «Сейчас не время для твоих смертных шуточек». — Это не «палка». Это артефакт, несущий в себе… — …разочарование и пустые надежды, — закончила я за него, упираясь руками в стол и наклоняясь к нему. — Эрагон, милый, я в приюте видела игрушки и поинтереснее. По крайней мере, плюшевый мишка, если его хорошенько тряхнуть, издавал довольное «ква». А это что? Дорогущий громоотвод, который боится грозы? Уголок его губ дёрнулся. Не в улыбку. Скорее, как у человека, которого против воли ткнули в болевую точку. — Твоя способность сводить апокалипсис к уровню плюшевого мишки одновременно восхищает и ужасает. — Спасибо, я стараюсь, — парировала я, садясь на край стола прямо перед ним. — Так что, план «Б»? Или мы объявляем всему миру, что нашли легендарное «Ничего-не-Делающее Копьё Разочарования» и предлагаем Тёмному Богу сдаться от скуки? Он отвернулся, его взгляд снова прилип к мерцающим рунам. Но напряжение в его спине, кажется, чуть ослабло. Мой абсурд пробил брешь в его стене отчаяния. — Есть варианты, — проговорил он после паузы. — Оно могло быть намеренно деактивировано. Или… для его активации требуется условие, которое мы не можем воспроизвести. — Например? Что, его нужно вставить в специальную розетку? Или зарядить от солнца через древнюю, забытую всеми зарядку? — Я театрально вздохнула. — Знаешь, если окажется, что для этого нужна «вера истинного сердца» или «слеза невинности», я первым делом отправлюсь искать самого циничного и злого гоблина в округе. У него наверняка найдётся что-то противоположное. Хотя зачем искать? У нас же Торендо есть. На этот раз он обернулся полностью. И в его ледяных глазах, в самой их глубине, вспыхнула та самая искра. Искра не просто интереса, а вызова. — Возможно, ты не так далека от истины, — произнёс он задумчиво. — Магия такого уровня часто связана не с силой, а с… соответствием. С принципом. Копьё, созданное чтобы убить бога… возможно, оно не активируется силой, похожей на божественную. Возможно, ему нужно нечто иное. Он сделал шаг ко мне, его взгляд стал пристальным, почти жгучим. — Ты перевела тексты. Ты видела контекст. Подумай, Александра. Может, мы что-нибудь упустили? Я замерла под его взглядом. Шутки сошли на нет. Он спрашивал серьёзно. И в его вопросе была не только надежда стратега, но и что-то большее. Доверие. К моему странному, смертному, нелогичному уму. Я посмотрела на копьё. На холодный металл. На таинственные руны, которые я видела только на бумаге. — Может, ему нужно противопоставление? — тихо переспросила я. — Не сила… а её отсутствие? Не бессмертие… а его обратная сторона? Или… — я подняла на него глаза, — …нечто настолько простое и мимолётное, что вы, вечные, даже не считаете это силой. Он не моргнул. — Развивай мысль. — Я не знаю, — честно сказала я, спрыгивая со стола. — Но если это оружие против «вечного», то, может быть, и ключ к нему должен быть… «не-вечным». Что-то, чего у тебя нет. И никогда не было. Мы стояли друг напротив друга, разделённые столом и лежащим между нами немым артефактом. Кабинет снова наполнился напряжением, но иного рода — не от отчаяния, а от начала поиска. От странного, нового партнёрства. — Значит, — медленно проговорил Эрагон, и в его голосе вновь зазвучала та властная, неоспоримая нота, — мы начинаем искать создательницу. — Ещё бы знать, как она выглядит, — вздохнула я, разводя руками. — В книге нет селфи, увы. Только туманные намёки и поэтические сравнения.