Часть 23

Гнев накатил волной, горячей и слепой. Не знаю, что это было — стресс, ярость или бессилие, — но я резко развернулась к Анжелике и прошипела, как разъярённая змея: — Слушай сюда, ты, бессмертная курица! Если ты сейчас не пропустишь меня к Эрагону, я тебе все перья повыщипываю! И плевать, что я смертная и слабее! — Ах ты ж… — взвыла она, словно только и ждала моего выпада. — Думаешь, раз стала подстилкой Эрагона, то теперь можно со мной таким тоном разговаривать? Ты не слишком ли на себя взяла, смертная? — Это ты на себя слишком много взяла, бессмертная! — парировала я её же тоном. — Вы, вечные, вечно вините нас, смертных, в своих же косяках! Даже сейчас! Виноваты ли мы, смертные, что Эрагон оказался в такой ситуации? Ты же у нас великая и сильнейшая! Что ж не могла его защитить? — я вколотила в фразу всю возможную колкость. Анжелика вся побагровела. В один миг её рука занеслась надо мной для удара. Я даже не дрогнула. Напротив, я хотела, чтобы она ударила. Чтобы Эрагон потом хорошенько её за это распотрошил. Но удар не последовал. Я зажмурилась инстинктивно, но боли не почувствовала. А должна была — она бессмертная, сильнее меня вдесятеро. Открыв глаза, я увидела, что её рука всё ещё замерла в воздухе. Кто-то держал её за запястье стальной хваткой. Я повернула голову и увидела Ника. Он стоял с непривычно грозным, каменным выражением лица, глядя на Анжелику. — Госпожа Анжелика, — процедил он ледяным тоном. — Лучше опустите руку. И не заставляйте меня применять силу. — Ах ты, щенок! — резко дернув руку, но не высвободив её, взорвалась она. — Да вы тут совсем обнаглели! Забыли, кто я?! — Ну что вы, госпожа, — голос Ника был опасен своей вежливостью. — Я прекрасно помню, кто вы. Но и вы не забывайте, кто я. А также помните, что госпожа Александра находится под моим личным попечительством. По приказу самого Серафима. Так что давайте не будем устраивать сцен. Вы сейчас благоразумно успокоитесь и пропустите её. Наш диалог прервал скрип открывающейся двери. Кто-то закрыл её во время криков, я и не заметила. Теперь же из покоев вышел дедушка Ли, главный лекарь. Он строго, устало оглядел нас. — Чего расшумелись? Серафиму и так не сладко, а вы тут ещё орёте во всё горло. Анжелика тут же отскочила от Ника и ринулась к лекарю. — Господин Ли! Как он? Что с серафимом?— в её голосе была неподдельная тревога. Я лишь покосилась на неё. Она красива. И, возможно, действительно влюблена в него. Что ж, я не книжная героиня, чтобы скромно уступать. Нетушки. Дедушка Ли смерил её строгим взглядом. — Серафим ранен. Использовали против него средства, которые… тяжело восстанавливаются даже для бессмертных. Он восстановится. Но не скоро. Сейчас его тело регенерирует. Поэтому — тишина и покой. — Господин Ли, могу ли я зайти к нему? Хоть посмотреть! — взмолилась Анжелика. — Можешь. Только поодиночке. Не хватало ещё, чтобы вы там подрались у его постели. Я сделала шаг, но лекарь остановил меня жестом. — Первой пойдёт Анжелика. — Чего? — не поняла я. — Почему? — Первой идёт госпожа Анжелика, — строго повторил лекарь. Во мне вновь закипела ярость. Ладно, пусть эта шлёндра идёт первой. Ничего страшного, я пойду второй. Как фурия, я отскочила от лекаря к подоконнику и бросила на Анжелику высокомерный взгляд. Та ехидно усмехнулась. — Что, поняла своё место? — прошипела она, проходя мимо. — О, конечно, поняла, — ответила я её же тоном. — Ходи, сколько влезет, Анжелика. Всё равно Эрагон — мой. И делить ложе он будет только со мной. Сказать, что ей стало плохо, — ничего не сказать. Она лишь стиснула зубы так, что, казалось, они треснут, рванула дверь на себя и скрылась в покоях, хлопнув ею так, что звенели стёкла. Я, наблюдая за этой комедией, лишь хмыкнула и отвернулась к окну. Ник всё это время молча стоял в стороне. Теперь он тихо подошёл ко мне. Дедушка Ли, наблюдавший за этой сценой, покачал седой головой. — Детские поступки, — сухо заметил он, глядя на меня. — Хватит уже вести себя как капризный смертный ребёнок. Ты давно доказала своё право находиться здесь. Я взглянула на него, потом на плотно закрытую дверь, за которой была она и он. Да, возможно, это было по-детски. Но иногда только детская, прямонаправленная жестокость может поставить наглую бессмертную курицу на место. Прошёл час. Томительный, тягучий час, каждый миг которого я ощущала нервным подрагиванием века. Я не отходила от окна в коридоре, будто вросла в камень подоконника. Ник стоял по стойке смирно у стены, превратившись в безмолвную, но бдительную тень. Тишину нарушал лишь мерный шаг стража у дальнего конца коридора да отдалённый гул цитадели, живущей своей жизнью. И вот дверь резко распахнулась. Анжелика вышла. Вернее, вырвалась. Её лицо, прежде полное надменной уверенности, было искажено такой яростной, бессильной злобой, что даже мне стало не по себе. Глаза горели влажным, униженным огнём, губы были сжаты в тонкую белую нитку. Она швырнула на меня взгляд — не просто ненавидящий, а сметающий, будто хотела испепелить на месте. В её манере держаться что-то надломилось: осанка была по-прежнему прямой, но в стремительности движений читалась паника, бегство. Она не сказала ни слова. Прошла мимо, не снижая шага, и скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф ледяной, невысказанной ярости. Я перевела дух, которого, казалось, не хватало весь этот час, и посмотрела на дедушку Ли. Тот, стоявший у двери, лишь кивнул, его усталое лицо ничего не выражало. — Теперь ты. Не долго. Он очень слаб. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, и переступила порог. Когда я зашла в покои, в нос сразу ударил запах каких-то лекарств — резкий, химический, чужой. Он всколыхнул память, заставив на мгновение снова оказаться в лазарете приюта, где пахло тоской и одинокой смертью. Возле Эрагона находился какой-то странный чудик, волосы были взлохмачены, но одеяние на нём было лекаря. В руках он всё время перебирал какие-то колбочки, но, увидев меня, неловко прокашлялся и решил удалиться, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. Я всё так же стояла в дверях, мне было очень страшно подойти. Страшно не из-за возможной опасности, а от другого, более глубокого ужаса. Я не умела терять близких, потому что никогда их не имела. Как бы это странно ни звучало: мать свою я практически не помнила, отца никогда не видела. В приюте не сближались. Близость была слабостью, а слабость выжигали калёным железом долга и аскетизма. Брат? Мы были чужими людьми, связанными лишь фамилией и общим прошлым в тех холодных стенах. Поэтому я никого не теряла. Потому что у меня никого и не было. А Эрагон… Он стал первым. Первым, чьё внимание не обжигало снисхождением, а задевало. Первым, кто спорил, кто приказывал. Кто смотрел на меня не как на инструмент или обязанность, а как на… равного в словесной дуэли. Он стал той самой опасной, запретной привязанностью, против которой меня учили годами. И теперь он лежал неподвижный. Пока мысли водили хоровод, я почувствовала, как в глазах защипало, и непрошеные слёзы подкатились, предательские и горячие. Я на цыпочках, словно боясь спугнуть его и саму эту хрупкую тишину, подошла к кровати. Эрагон лежал, словно спал. Его кожа и выражение лица даже не давали намёка на боль, только неестественная бледность. Белая рубашка была расстёгнута, открывая вид на красивый торс, но сейчас это великолепие казалось уязвимым. Одна нога была туго перебинтована. Я думала, что у бессмертных нет крови, но оказалось, есть — несколько окровавленных бинтов лежали на полу. Я слышала, что существуют редкие алхимические яды, созданные людьми на основе магии самих бессмертных, которые блокируют регенерацию. Гадкая, подлая штука. Я тихонько опустилась на колени, сев на пол. Полная беспомощность. Меня не учили этому. Не учили, как быть рядом, как утешать, как молиться за кого-то. В приюте молились только Высшим Силам об укреплении духа и воле к служению. Личные мольбы были эгоизмом. А теперь? Каким силам взывать? Старые боги умерли. Остался только Тёмный Бог, и мысль молиться ему о спасении Эрагона казалась чудовищным абсурдом. Мои глаза опустились на его руку, лежавшую поверх одеяла. Я осторожно, с внутренней дрожью, взяла его ладонь. Она была холодной. Его кожа, всегда такая живая и тёплая, теперь казалась мраморной. Этот холод проник глубже любого страха. Я не сдержала слёзы, лишь всхлипнула, сжав его пальцы в своих, пытаясь, словно дурочка, согреть своим жалким человеческим теплом. — Эрагон, пожалуйста, — прошептала я, и голос сорвался. — Я не знаю, кому молиться. Ну, пожалуйста, очнись. Ты единственный… кто стал для меня дорогим, — выдавила я сквозь ком в горле, чувствуя, как стыд за эту слабость смешивается с отчаянием. ********* Он не проснулся. Не было ни хриплого голоса, ни усмешки, ни этого невыносимого, живого огня в глазах. Только тихий, прерывистый звук дыхания, едва заметное движение груди под рубашкой. Его могущество, его харизма, вся его сущность были спрятаны где-то глубоко внутри, под толщей яда и боли. Сначала были слёзы. Тихие, горькие, бессильные. Они текли сами по себе, пока я смотрела на его бледное, отстранённое лицо. Я чувствовала себя той самой девочкой из приюта — потерянной, бесполезной, не знающей, как помочь. «Единственный, кто стал дорогим». И он лежал здесь, разбитый. И мир не рухнул. Он стал опасным. Именно эта мысль, острая и ясная, как лезвие, высушила слёзы. Страх за него сменился другим, более холодным и знакомым чувством — гипербдительностью. Приют научил меня одному: когда сильный падает, вокруг сразу находятся те, кто хочет добить. Чтобы занять место. Чтобы стянуть крохи власти. Чтобы просто насладиться моментом. Эрагон был уязвим. По-настоящему. Об этом знали все в цитадели. Анжелика уже показала, на что способна в таком состоянии. А если за ней последуют другие? Более умные, более терпеливые, более жестокие? Я медленно вытерла лицо рукавом, вставая с пола. Колени дрожали, но разум работал с ледяной чёткостью. Он не может защитить себя. Значит, это должна сделать я. Да, я смертная. Слабее любого бессмертного в этих стенах. Но у меня было то, чего у них не было — опыт выживания в стае, где каждый друг другу волк. И абсолютное, животное нежелание терять. Оно перекрывало все страхи. Я не стала уходить. Я поправила складки на его одеяле, убедилась, что повязка на ноге не соскользнула. Потом отошла к креслу у камина, тяжёлому, резному, и придвинула его прямо к кровати, вплотную. Села. Сложила руки на коленях. И приготовилась ждать. Именно в этот момент дверь приоткрылась. Вошёл дедушка Ли. Его мудрое, усталое лицо было непроницаемо. — Дитя, тебе пора, — мягко, но не допуская возражений, сказал он. — Ему нужен покой, а не дежурства. Лекари будут заходить. Я даже не повернула к нему голову. Смотрела на профиль Эрагона, освещённый дрожащим пламенем свечи. — Я никуда не уйду, господин Ли. В его голосе появилась стальная нотка, та самая, что, должно быть, заставляла трепетать целые армии в прошлом: — Это не вопрос для обсуждения. Ты утомишься. Ты помешаешь уходу. — Я буду тише тени, — парировала я, наконец глядя на него. В моих глазах он должен был увидеть не упрямство ребёнка, а решимость. — И не буду мешать. Но я выйду отсюда только вперёд ногами. Вам придётся с этим смириться. Он вздохнул, раздражённо, и сделал шаг вперёд, как бы намереваясь взять меня за руку. — Александра, не будь… Его фраза повисла в воздухе. Потому что я двинулась. Резко, но без суеты. Моя рука метнулась к прикроватному столику, где всё ещё лежал тот самый, изящный кинжал в ножнах — который появился вместе с Эрагоном. Я не выхватила клинок. Я просто положила на него ладонь, владеющим, недвусмысленным жестом. Мой взгляд, холодный и абсолютно спокойный, встретился с его. — Я сказала, что не уйду, — мой голос не дрогнул. В нём не было истерики. Была простая констатация. — Вы можете попробовать меня выдворить. Но тогда вам придётся объяснять ему, — я кивнула в сторону Эрагона, — почему первая кровь, пролитая в его покоях, пока он беспомощен, будет моей. И почему рядом с ним в этот момент были не вы, его верные слуги, а та, кому вы так хотели помешать быть рядом. Тишина стала густой, как смоль. Дедушка Ли смотрел то на мою руку на рукояти кинжала, то на моё лицо. Он искал блеск безумия, истерику, театр. Не нашёл. Он увидел расчёт. Хрупкий, отчаянный, но расчёт. Я не угрожала ему. Я показывала ему цену, которую он, цитадель и, возможно, сам Эрагон заплатят за моё удаление. Он медленно отступил на шаг. Его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились — не от поражения, а от тяжёлого осознания. — Ты понимаешь, на что себя обрекаешь? — спросил он тихо. — Здесь, у этой кровати, ты становишься мишенью. — Я и так ею стала, — ответила я так же тихо, убирая руку с кинжала, но оставаясь на месте. — Как только переступила порог цитадели. По крайней мере, здесь я буду видеть угрозу в лицо. Он ещё мгновение постоял, качая головой, потом развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я снова осталась одна. Но теперь это была не беспомощная тишина отчаяния. Это была боевая тишина. Я откинулась в кресле, не сводя глаз с двери, потом с окна, потом с его лица. Я прислушивалась к каждому шороху за стеной. Усталость и горе никуда не делись. Они залегли на дно, превратившись в холодный, твёрдый ресурс. В топливо для бдения. Он не проснулся. Но его цитадель уже начинала трещать по швам. Через какое-то время дверь приоткрылась, и внутрь бесшумно проскользнул Ник. На его лице вновь расцвела та самая, самодовольная до неприличия, демоническая усмешка. — Александра, ну ты даёшь, — рассмеялся он тихо, переводя взгляд с меня на неподвижного Эрагона и обратно. — Дедушка Ли горел желанием вытряхнуть тебя отсюда за шиворот, чтобы ты «не мешала восстановлению». А ты, я слышал, взяла да кинжал наставила. Вот это умора! Когда проснется наша белокрылая гвардейша и узнает — вот он будет праздник. Представляю его лицо. — А ты пришёл позлорадствовать, я смотрю, — не поворачивая головы, проворчала я. — Я? Позлорадствовать? — он приложил руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Никогда. Я пришёл исполнять долг. Мне, между прочим, приказано тебя охранять. Неважно, рядом с серафимом или нет. Пока он без сознания — мои инструкции в силе. Хочешь сидеть тут, как верный пёс у ног хозяина? Значит, и я буду тут, как верный пёс у ног… ну, в общем, ты поняла. Получается эдакая пирамида из преданности. Забавно. — Как ты думаешь, он скоро очнётся? — спросила я, глядя в пустоту. Ник хмыкнул, почесал один из своих небольших рогов. — Эрагон — крепкий орешек. Очень крепкий. Он Серафим. Любой другой на его месте уже бы благополучно отправился небытие. А этот? Восстановится. Думаю, дня через два-три будет как новенький. Ну, почти. — Почему он до сих пор не приходит в себя? — Потому что прежде чем ранить, его знатно оглушили, — пояснил Ник, делая выразительный жест рукой. — Видишь ли, у некоторых бессмертных есть такая милая способность — подавлять энергетику, словно выбивая пробки. Бессмертный от этого становится слабым, вялым, сонным. Скорее всего, нашего владыку хорошенько «оглушили», а потом уже ткнули чем-то ядовитым. Поэтому он сейчас не просто раненый, а «спящая красавица». Ей-богу. Он помолчал, а затем наклонился ко мне, понизив голос до конспираторского шёпота. — Кстати, пташка, хочешь совет? — Какой? Как вывести Эрагона из комы? Очень хочу знать, — раздражённо бросила я. — Нет. Я видел, как ты сегодня кусалась с Анжеликой. Знаешь, что меня в тебе веселит? Твой характер. Ты как несгибаемая железная кочерга, которую пытаются согнуть, а она только скрипит и норовит в глаз попасть. Забавно. Но непрактично. Поэтому держи бесплатный совет: если не хочешь всю жизнь преклоняться перед этими идиотами — стань выше их. По статусу. Я медленно повернулась к нему. — Ты совсем больной, Ник. Каким образом я, смертная — которую здесь за живое существо-то не считают, — могу это сделать? — Ты права, ты смертная, — согласился он, словно это было неоспоримым достоинством. — Но статус, моя дорогая, можно не только унаследовать. Его можно… присвоить. Ловко и со вкусом. — Что, предложить себя в жёны Серафиму? — я не могла сдержать сарказм. — Бинго! — он щёлкнул пальцами, и его глаза блеснули азартом. — Попала в яблочко. — Боже, Ник, ты совсем спятил. Думаешь, это так просто — заставить Эрагона пойти со мной под венец? — Ну, почему же? Тебе главное — стать его женой, а уж как ты это оформишь… — он многозначительно поднял бровь. — Может, тебе стоит составить сделку? Я думаю, он оценит оригинальность предложения. — О нет, спасибо, откажусь, — фыркнула я, хотя мысль, проклятая и навязчивая, уже засела в голове глубоко. В чём-то этот безумный демон был прав. Стань я женой Серафима — никто не посмел бы не только тронуть меня, но даже повысить голос. Анжелика сдохла бы от зависти на месте. Но как это провернуть? Эрагон ценит меня как переводчика, как оппонента в споре… но этого мало. Я для него — интересная диковинка, не более. Мысли мои метались, а Ник, заметив моё замешательство, лишь довольно ухмыльнулся. — Видишь, Александра? А говорят, у тебя без царя в голове. Всё на месте. Главное — продумай, как это сделать. — А тебе-то что с этого? — резко спросила я. — Неужто так Анжелика не нравится, что ты готов продвигать меня в невесты? — О, она мне нравится, — отозвался Ник с игривым блеском в глазах. — Как отличный источник раздражения и поводов для веселья. Но если ты станешь женой Серафима, то своего самого лучшего, остроумного и незаменимого телохранителя… ну, знаешь, почти члена семьи… ты ведь прихватишь с собой наверх, не правда ли? Нужно же кому-то будет охранять твой покой и развлекать тебя в долгие бессмертные вечера. — Ага, понятно. Себе дорогу в будущее протаптываешь, — ехидно усмехнулась я. — Ну-ну, не гонись на демона, — он отмахнулся, но улыбка не сходила с его лица. — Просто думаю на перспективу. А пока что — наслаждаюсь зрелищем. Верный пёс у постели и его ядовитая хозяйка, строящая планы мирового господства. Или хотя бы господства в будущей спальне. Комедия чистой воды. Я бросила в него подушкой, которую предусмотрительно прихватила с кресла. Он ловко поймал её, рассмеявшись ещё громче, и водрузил себе под голову, устраиваясь на полу у камина, будто собирался на пикник. ******* Тихие сумерки окончательно поглотили комнату, оставив лишь островки света от нескольких свечей и магического кристалла у изголовья. Каменные стены, обычно казавшиеся безжизненными, сейчас мягко поглащали отблески пламени, а в углу комнаты пылал настоящий камин — широкий, глубокий очаг, о существовании которого я даже не подозревала, всегда считая его холодным декоративным элементом. От него исходило ровное, сухое тепло, рассеивающее сырость и запах лекарств. Я все так же сидела в кресле, но беспокойство гнало меня прочь от пассивного ожидания. Нужно было действовать. Дедушка Ли оставил на столике чистые бинты, миску с прохладной водой и травяной настой с лёгким антисептическим запахом. Я встала, движения мои были тихими, но уверенными. Осторожно, стараясь не потревожить его, я сменила повязку на его ноге. Кожа вокруг раны была горячей на ощупь, но воспаление, казалось, спадало. Я промокнула её настоем, перебинтовала свежей тканью, проверяя, не туго ли. Потом смочила уголок полотенца в прохладной воде и провела им по его лбу, смывая следы испарины, по его вискам, по лихорадочно-горячим щекам. Касания были лёгкими, почти невесомыми. — Всё будет хорошо, — шептала я в такт своим действиям, не зная, убеждаю его или себя. — Ты справишься. Я здесь. Работа отвлекла от тягостных мыслей. Я поправила сбившееся одеяло, убрала с подушки выпавшую прядь его белых волос. Просто делала. Потому что это было единственное, что я могла сделать. В тишине комнаты, кроме потрескивания поленьев в камине, послышалось ровное, безмятежное посапывание. Я обернулась. У самого очага, свернувшись в компактный калачик, словно огромная, довольная кошка, спал Ник. Он устроился прямо на ковре, подложив под голову ту самую подушку, которую я в него швырнула. Огонь играл бликами на его тёмных кудряшках и расслабленном лице. Демон храпел едва слышно, и в этой картине было что-то настолько абсурдное и мирное, что у меня дрогнули уголки губ. Верный пёс у камина. Ладно. Усталость, наконец, накрыла меня с головой. Адреналин страха и ярости иссяк, оставив после себя свинцовую тяжесть в конечностях и пелену в глазах. Кресло стало казаться неудобным, холодным. Я посмотрела на широкую кровать. На Эрагона, лежащего неподвижно посередине. С одной стороны — край. Разум слабо запротестовал, но тело уже принимало решение. Осторожно, стараясь не трясти матрас, я приподняла одеяло с другой от него стороны и легла. Не рядом с ним вплотную — лишь на самый край, повернувшись к нему боком. Между нами оставалось пространство, но я могла протянуть руку и коснуться его. Так я и сделала. Медленно, будто крадучись, я положила свою ладонь поверх его руки — той, что лежала поверх одеяла. Его пальцы были уже не ледяными, а просто прохладными. Жизнь потихоньку возвращалась. Я прижалась лбом к его плечу, невесомо, почти не касаясь. Закрыла глаза. Тепло от камина, ровное дыхание Ника, тихое, чуть слышное дыхание Эрагона под моей щекой… Всё это сплелось в один убаюкивающий кокон.