Часть 24

Утро наступило слишком быстро, безжалостно выдернув меня из глубин забытья. Меня разбудили не лучи солнца — в этих покоях, высеченных в толще цитадельной скалы, их не было, — а нарастающий гул голосов где-то совсем рядом. Сначала это был смутный гул, вплетённый в ткань сна, потом отдельные слова проступили яснее, и, наконец, сознание болезненно всплыло на поверхность. Я почувствовала, как моя рука, всё это время лежавшая на чём-то твёрдом и тёплом, внезапно лишилась опоры и медленно поползла вниз. В ту же секунду я услышала голос. Хриплый, изрядно потрёпанный, но до боли знакомый своим властным, низким тембром. — Что здесь происходит? — проговорил Эрагон. Звук был шершавым, будто его голосовые связки отвыкли от речи. — Ох, Серафимушка, на кого ж ты нас покинул? — тут же отозвался другой голос, сочный, полный неподдельного злорадного умиления. — В беде, в немощи, один на один с коварным миром и, о ужас, с твоей личной катастрофой, что пристроилась тут, как кошка на перине! Цитадель в трауре. Ну, почти. — Ник, — голос Эрагона прозвучал плоско, с лёгким, усталым раздражением, которое он даже не пытался скрыть. — Опять играешь в шута. Приоткрыв глаза узкой щелью, я сквозь собственные ресницы увидела их. Эрагон полусидел, прислонившись к массивному изголовью из чёрного дерева, резному в виде сплетённых крыльев. Его лицо всё ещё было бледным, но уже не смертельным, а скорее усталым. Взгляд, острый и целиком сконцентрированный на Нике. А обстановка была сюрреалистичной. Я лежала на краю его гигантского ложа, уткнувшись лицом в бархатную ткань его покрывала. Ник, облачённый в свой обычный тёмный камзол, но с нарочито растрёпанными волосами, развалился в низком кресле у камина, где тлели угли, отбрасывая медные блики на полированный каменный пол. Он держал в руках яблоко и с преувеличенной невинностью откусывал от него. — Вообще-то, не только в шута, — возразил он, смачно чавкнув. — Я также исполняю роль верного пса, охраняющего сон нашей махонькой принцессы. А ещё — декорации расставлял. Создавал атмосферу уюта. Веришь, тут без меня было так пусто и тоскливо, хоть волком вой. Эрагон не ответил. Он медленно, с едва уловимой скованностью в движениях, повернул голову в мою сторону. Его взгляд скользнул по моей фигуре, сжавшейся у его бедра, по моей руке, лежавшей на прохладной шёлковой простыне. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Был лишь тяжёлый, оценивающий взгляд, который на миг смягчился, став почти... признательным. Затем он протянул руку. Движение было неторопливым, почти осторожным. Кончики его пальцев, тёплые и чуть шершавые, коснулись моей щеки, мягко провели по коже, от скулы к подбородку. Потом его пальцы сместились выше, к виску, и аккуратно, с неожиданной для его сурового вида нежностью, отодвинули непослушную прядь волос. Он заправил её за мое ухо, и его прикосновение задержалось на мгновение дольше необходимого. — Ну и чего ты тогда разорался так? — прошептал он, и его шёпот был грубее, чем прежде, но без хрипоты. Вопрос был задан тихо, будто не для Ника, а для меня. Ник, не обращая внимания на наш мимолётный контакт, вздохнул с театральной скорбью. — Разорался? Я? Драгоценный мой повелитель, это был крик души! Крик заботы! Представь: нахожу я тут на рассвете это зрелище. Она примостилась здесь, как птенец, выпавший из гнезда. Холодно. Неудобно. Я, конечно, как существо с остатками совести, подумал: «Эх, надо бы покрывальцем укутать, а то простудится смертная, мне потом серафим голову оторвет». А как её укутать, не разбудив? Целое искусство. Почти что высший пилотаж. Вот я и создавал… необходимый фоновый шум. — Высший пилотаж, — наконец повторил Эрагон его слова, и в его голосе прокралась знакомая, сухая усмешка. Он медленно убрал руку. — Напоминает больше попытку дракона незаметно утащить яйцо из гнезда. Громко и неуклюжа. — Обижаешь! — Ник притворно всхлипнул, доедая яблоко. — Я дышал в такт её храпу! А он у неё, между прочим, деликатный, почти музыкальный. Я не могла больше это выносить. Спать притворяться, пока они обсуждают мой несуществующий храп, было выше моих сил. Я сделала вид, что медленно просыпаюсь, потянулась и приоткрыла глаза, наткнувшись прямо на пронизывающий взгляд Эрагона. — Утро, кажется, уже не такое доброе, — пробормотала я, садясь и отряхивая складки своей рубашки. — О! Проснулась наша красавица! — воскликнул Ник, вскакивая. — Ну как сон? Устраивает ли качество постельных принадлежностей и звуковое сопровождение? Я посмотрела на Эрагона. Он уже откинулся на подушки, и его лицо снова стало маской спокойной силы, лишь тень усталости у глаз выдавала недавнюю слабость. Но в уголке его губ играл тот самый, едва уловимый огонёк. — Сопровождение было… своеобразным, — сказала я, глядя прямо на него. — Но постель… слишком большая. И холодная с одного края. Эрагон медленно, не торопясь, поднял бровь. А Ник замер с яблочным огрызком в руке, на его лице расцвела восторженная, понимающая ухмылка. В комнате повисла пауза, густая и многозначительная, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. — Ник, тебе бы не пора? — спросил Эрагон, не отводя от меня глаз. — Кажется, ты достаточно насочинял на сегодня. — Ну что ты, Серафим, я же соскучился, — поджав губы в наигранной обиде, проговорил демон. — Но для продолжения рода и появления маленьких эрагончиков… пожалуй, пойду. — Ник, — выдохнул Эрагон, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на усталую привязанность.— Мы же с тобой одногодки, но в тебе до сих пор играет детство. — Чтооо? — не поняла я, переведя взгляд с одного на другого. — Что значит «одногодки»? Я смотрела то на Эрагона с его вечным, отточенным веками достоинством, то на Ника — вечного юношу с бесшабашной ухмылкой. Это было невозможно. — Да, Александра, мы ровесники, — Ник улыбался до ушей. — Но, как видишь, я гораздо моложе выгляжу. Вот что с мужчинами делает бремя власти. Старит не по дням, а по часам. — Проваливай, Ник, — устало, но беззлобно проговорил Эрагон. Когда дверь за демоном тихо закрылась, в покоях воцарилась тишина, полная лишь нашего дыхания и треска огня. И тогда я, не думая, не рассчитывая, просто повинуясь порыву, обвила шею Эрагона руками и прижалась, стараясь стереть любую дистанцию. Его белые волосы, шелковистые и пахнущие холодным ветром и дождем, коснулись моего лица. С одной стороны были заплетены тонкие, почти невесомые косички. Его большая ладонь легла на мою спину, и он начал гладить её медленными, успокаивающими кругами. И слёзы, эти предательские, непрошеные слёзы, снова потекли по моим щекам. С ним я становилась настоящей плаксой. — Ну чего ты, лапка? — его голос, низкий и смешанный с лёгкой усмешкой, прозвучал прямо у моего уха. — Испугалась, что ли? Уже представляла, как тебя на землю отправят? — Я сейчас тебя ударю, — прошептала я в его шею, — и мне за это ничего не будет. — С чего ты взяла? — Ты не позволишь, — ответила я, и это была не дерзость, а простая, чистая уверенность. Он тихо рассмеялся, звук вибрировал у меня в груди. Затем сильными, но бережными руками он посадил меня к себе на колени и прижал к себе, обняв так, будто хотел защитить от всего мира, даже от самой себя. — В этом, — сказал он уже серьёзно, его губы коснулись моего виска, — ты, пожалуй, права. — Что у вас там произошло? — через какое-то время спросила я, не в силах больше терпеть неведение. — Не забивай голову, — его пальцы продолжали медленно расчёсывать мои волосы. — Мы освободили башню от нежелательных гостей. Это главное. — Как ты красиво ушёл от темы, — усмехнулась я без веселья. — Для твоей же безопасности. Чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь. — Что это с тобой? — я приподнялась, чтобы посмотреть ему в лицо. — Неужели тебя ранили не только в ногу, но и в голову зацепило? Кстати, как нога? — Восстанавливается. Царапина. — Ничего себе царапина, — фыркнула я. — Кстати, Анжелика от тебя убегала, будто её преследовали фурии. Если ты был без сознания, интересно, от чего она такая злая ушла. Он замолчал, и его рука на моей голове замерла. — Потому что свадьба стоит под угрозой срыва, — наконец произнёс он ровным, безэмоциональным тоном. — Почему? — не поняла я. — Жених без ноги решил остаться в цитадели и отказался от помолвки. Слова доходили до моего сознания медленно, как сквозь толщу воды. Какая свадьба? Чья? — Подожди… Ты что, женишься? На ней? — голос сорвался на полуслове. Он не ответил сразу. Его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Не смотри на меня так, Александра. Так нужно. — Что значит «нужно»? — я отстранилась, сползая с его колен. Всё тепло мгновенно ушло, сменившись ледяной пустотой. — Я что, игрушка по-твоему? Утешительный приз на время, пока ты не заключишь выгодную сделку? — Александра, посмотри правде в глаза, — его голос оставался спокойным, и от этого становилось только хуже. — Ты смертная. У тебя нет сил, чтобы защищаться. Привязать тебя к себе официально — значит подписать тебе смертный приговор. Ты станешь мишенью для каждого недоброжелателя в Империи и за её пределами. А так… между нами ничего не изменится. — Да? — горло сжал спазм. — Тогда сделай меня женой. Хочешь привязать? Привязывай на всю катушку. Но роль второсортной девки на побегушках, которую прячут в углу, пока настоящая хозяйка примеряет фату? Нет, спасибо. — Почему «второсортной»? — в его голосе впервые прозвучало резкое, холодное раздражение. — Это для твоей же безопасности! Чтобы ты жила! — Да мне плевать, для какой «безопасности»! — выкрикнула я, отскакивая от кровати. — Ты либо со мной, либо нет. Выбирай. Я или она. Я стояла, дрожа, ожидая ответа. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря. Гнев, усталость, что-то похожее на боль. — Это не выбор, Александра. Это детский ультиматум. Мир так не работает. — Мой мир — работает, — прошипела я. — Или ты в нём, или ты вне его. Всё просто. А всё остальное — ложь. И я в ней участвовать не буду. Развернувшись, я пошла к двери. Каждый шаг отдавался огнём в груди. — Александра, — его голос остановил меня, но не приказал, а… звучал почти как просьба. Раньше я бы не поверила. Я не обернулась. — Если ты сейчас уйдёшь за эту дверь, всё изменится, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Оно уже изменилось, — ответила я, не оборачиваясь, и вышла, оставив его одного в огромной, тихой комнате, где трещали угли в камине и висел в воздухе горький вкус невысказанной правды. ******* — О, драматичный уход! — раздался у меня над ухом знакомый насмешливый голос, едва я захлопнула дверь. — С хлопком и на высоких нотах. Пять баллов. Жаль, за дверью нет освистывающей толпы, было бы совсем завершено. Я резко обернулась. Ник прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди, с выражением неподдельного научного интереса на лице. — Ты подслушивал? — вырвалось у меня, ещё дрожащей от ярости. — Я? — он приложил руку к сердцу. — Я охранял покой владыки от внешних угроз. А ваш диалог… он сам нёсся сквозь дубовую дверь, как торнадо сквозь бумажную ширму. Не винить же метеоролога в том, что он слышит гром. — И долго будешь тут стоять со своими комментариями? — я попыталась пройти мимо, но он ловко сдвинулся, блокируя путь. — О, я только начинаю. Мой профессиональный анализ как специалиста по межличностным катастрофам. Пункт первый: отличная работа по самоустранению из тёплой постели прямо в лапы ко всем тем, от кого он якобы пытался тебя оградить браком по расчёту. Гениальный ход. Стратегический. — Отстань, Ник. — Пункт второй, — продолжал он, игнорируя меня. — Ультиматум «всё или ничего» в отношениях с тысячелетним Серафимом, мастером полутонов и выжидания… Это как требовать от океана, чтобы он приобрёл форму кубика льда. Мило, но наивно. — Он сказал, что женится на ней! — выпалила я, чувствуя, как слёзы снова подступают, и ненавидя себя за это. — О ужас! — Ник притворно ахнул. — Мой повелитель, оказывается, всё ещё является ключевой фигурой в политической игре бессмертных и бога! Кто бы мог подумать! Это же совершенно новость, равная по масштабу открытию, что вода мокрая! — Ты… ты вообще на чьей стороне?! — На стороне зрелищ, дорогая. А это было чертовски зрелищно. Особенно та часть, где ты назвала себя «второсортной девкой». Оригинальная формулировка, надо записать. Прямо чувствуется низкая самооценка, приправленная справедливым гневом. Шедевр. Я стиснула зубы, понимая, что он, как всегда, прав в самой раздражающей манере, и от этого злость только росла. — Он лжёт. Говорит про безопасность, а сам… — …а сам пытается тебя в этой самой безопасности удержать, пусть и идиотскими методами? — Ник закончил за меня, подняв бровь. — Ну да, совершенно безумная идея — не бросать свою хрупкую, взрывную смертную под колёса большой политики. Совсем с катушек съехал ангел. Надо было сразу тебе кольцо на палец надеть и повесить табличку «цель номер один» на спину. Куда проще. — Так что, по-твоему, мне надо просто смириться? Сидеть в углу и ждать, когда он со своей «официальной» женой нагуляется? — О, нет! — Ник оттолкнулся от стены и сделал пару театральных шагов. — Ни в коем случае. Тебе надо продолжать в том же духе. Устраивать истерики, хлопать дверьми, закатывать глаза. Это явно делает тебя невидимой для врагов и добавляет ему спокойствия. Я вижу, как его раны затягиваются прямо на глазах от этого бальзама. Прямо целебная аура истеричности. Я замолчала, смотря, как он расхаживает, его тень пляшет на каменных стенах. — Ты чёртов саркастичный демон. — Наконец-то хоть что-то поняла! — он остановился и сделал реверанс. — А теперь, если гневный запал немного поутих, могу предложить альтернативу хождению по коридорам с лицом, на котором написано «предал, подлец, все мужчины козлы». — Так что, по-твоему, мне надо смириться? — повторилась я. — Смириться? — он фыркнул. — Нет. Ты должна научиться ждать. И наблюдать. И не показывать всех своих карт с порога. В особенности когда твоя главная карта — это твой же пылающий темперамент, который виден за тридевять земель. Он шагнул ближе, понизив голос до конфиденциального шёпота, полного делового сарказма. — Видишь ли, в природе есть отличная тактика. Кошачья. Когда кошка готовится к прыжку, она не шипит, не выгибает спину и не бегает кругами. Она замирает. Становится тише воды, ниже травы. Сливается с фоном. Смотрит. Вычисляет слабое место. И только тогда — бросок. Точеный, беззвучный и смертельный. Попробуй быть не фурией с закидонами. Попробуй быть такой кошкой. Для начала — просто замри. Перестань метать молнии из глаз. Пусть все думают, что ты сдалась, обиделась, ушла в себя. А сама — смотри. Учись. Бессмертные любят спешку ещё меньше, чем невыполненные приказы. Терпение — твой друг. А пока — можешь пойти и… я не знаю, порвать его любимый отчёт. Или спрятать чернила. Мелкая, тихая пакость вместо громкого скандала. Сохраняет нервы и доставляет своеобразное удовольствие. Я смотрела на него, и ярость понемногу начала оседать, сменяясь холодным, тяжёлым пониманием. — Ты предлагаешь мне играть? — Я предлагаю тебе перестать играть в его игру на их поле, — поправил он. — И начать играть в свою. Тихо. Так, чтобы он даже не понял, что игра началась, пока не станет слишком поздно что-либо менять. Это гораздо веселее, поверь мне. А сейчас — глубокий вдох. Иди в библиотеку. Уткнись в какую-нибудь страшную книгу. Сделай вид, что тебя ничего не волнует, кроме пыльных фолиантов. Пусть он немного поволнуется. Пусть подумает, что потерял тебя. Страх — отличный мотиватор даже для бессмертных. Он отпустил мою руку и жестом указал в сторону коридора. — Ну же. Первый урок скрытности начинается с имитации полного безразличия. Спойлера: это чертовски сложно, когда всё внутри рвётся на части. Но кто сказал, что будет легко?