Часть 25

Не успела я разложиться с книгой, как в углу у самого дальнего стелажа заметила движение. Что-то тёмное, размером с крупную кошку, но неестественно гибкое и бесшумное. Длинный, тонкий хвост с интересным кончиком — не пушистый, а скорее кожистый, раздвоенный на конце, как трезубец или наконечник стрелы. Он, словно не замечая меня, яростно и сосредоточенно пытался вытащить из-под самого низа тяжёлого книжного шкафа какую-то небольшую, поблёскивающую в полумраке вещицу. Я медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошла ближе. Зверёк (если это был зверёк) усердно трудился, упираясь лапками в резную древесину и дёргая хвостом, который, казалось, обладал собственной жизнью и силой. От него веяло не враждебностью, а скорее навязчивым, детским упрямством. — Эй, — тихо позвала я, приседая на корточки в паре шагов от него. — Там не застряло чего-то ценного? Или ты просто грабитель библиотек в мелком масштабе? Существо вздрогнуло, резко втянув хвост. Оно развернулось ко мне. У него не было глаз в привычном понимании — только два тёмных, блестящих пятна на бархатисто-чёрной мордочке. Но я почувствовала на себе пристальный, оценивающий «взгляд». — Ш-ш-ш, — прошипело оно, звук был похож на шелест переворачиваемых страниц. — Моё. Нашло. Ушла. — Что «твоё»? — я склонила голову набок, невольно улыбаясь. После всего, что случилось, этот маленький таинственный воришка казался почти уютным отвлечением. — Это библиотека Серафима. Здесь всё, в некотором смысле, его. Или ничье. Существо явно не оценило мою логику. Оно снова повернулось к шкафу и с новым рвением принялось шарить хвостом-трезубцем под ним. Раздался тихий, но отчётливый звяк, будто металл о камень. — А если я помогу? — предложила я, чувствуя, как усталость и гнев потихоньку отступают, сменяясь любопытством. — У меня, знаешь ли, тоже сегодня не самый лучший день. Может, совместное мелкое воровство меня развеет. Оно замерло. Потом медленно повернуло свою безглазую мордочку ко мне снова. Казалось, оно размышляет. — ...Не тронешь? — последовал вопрос, и в этом шуршащем шёпоте я уловила явное недоверие. — Скреплю честным словом , — с наигранной серьёзностью пообещала я. Существо будто кивнуло (хотя кивать было особенно нечем). Я подползла ближе и заглянула в щель между дном шкафа и каменным полом. Там, в пыли, поблёскивало что-то круглое и металлическое, похожее на старую печать или медальон. — Держись, — сказала я и, засунув руку в узкое пространство, осторожно подцепила находку ногтем. Как только холодный металл коснулся моих пальцев, существо издало тихий, торжествующий треск, похожий на аплодисменты сухими листьями. Я вытащила печать. Она была старой, покрытой патиной, с почти стёршимся знаком, который я не смогла разобрать с первого взгляда. — Держи, — протянула я находку. Существо не взяло её лапками. Вместо этого его раздвоенный хвост ловко обвил печать, прижал её к себе, и затем вся тёмная фигурка, не проронив больше ни звука, растворилась в глубокой тени между стелажами, будто её и не было. Я осталась сидеть на полу в пыли, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Существо исчезло, но в воздухе осталось ощущение его присутствия — тихого, наблюдающего. — Спасибо, — раздался тот же шелестящий голосок, но теперь прямо у меня за спиной. — Не за что, — ответила я, медленно поворачивая голову. Оно сидело на нижней полке стелажа, свернув свой хвост-трезубец вокруг найденной печати. Его безглазая мордочка была направлена на меня. — Так что это было? Сокровище? — Память, — поправило оно. — Кусочек старого договора. Он должен быть целым. — Договора? С кем? — С Тем, Кто Спит в Камне, — существо произнесло это с торжественностью, а затем как будто пожало плечами. — Но это не твоё дело, смертная. Твоё дело — книги. И слезы. Много слез. Я нахмурилась. — Ты подслушиваешь не хуже Ника. — Я не подслушиваю. Я слышу. Библиотека рассказывает. Стены шепчут. А ты... ты громкая. Как разбитый сосуд. Вся боль и гнев — они гремят по камням. От его слов стало не по себе, но и любопытно. — А что ещё они шепчут, твои стены? — Многое. Что Серафим глуп, как пробка, но силён, как утес. Что серебряная оса злится и точит жало. Что демон-шутишь говорит правду, прикрываясь ложью. — Существо склонило голову. — А ещё... что ты пахнешь одиночеством. Старым, как эти полки. И гневом, свежим, как только что пролитые чернила. — Утешительно, — я сухо усмехнулась. — Это не утешение. Это наблюдение. Ты интересная. Другие приходят, боятся, крадутся. Ты... ломаешь. Даже когда не хочешь. — Спасибо, наверное, — я приподнялась, опираясь на стеллаж. — А как мне тебя называть? У библиотечных теней есть имена? Существо замерло, будто раздумывая. — Имена — это ярлыки. Они привязывают. Но... — оно сделало паузу. — Можно называть... Тенью. Или Хранителем Тишины. Или... — и тут в его голосе прокралась едва уловимая, шелестящая усмешка, — ...Чертиком. Если хочешь простоты. Я застыла, глядя на него. Теперь, когда оно само произнесло это слово, всё стало на свои места. Не кошка, не летучая мышь — именно чертик. Мелкий дух, хранитель тайников, любитель блестящих безделушек и сплетен. — Чертик... — протянула я. — Так вот кто ты. — Один из многих, — кивнуло оно (снова это почти невидимое движение). — Но этот угол — мой. И эта печать — моя забота. А ты... — оно вдруг вытянуло хвост и легонько ткнуло трезубцем в мою книгу. — Ты ищешь ответы не в тех фолиантах. Ищешь громкие слова, заклинания, секреты силы. А надо искать тихие. Те, что о росте корней. О терпении мха. О том, как вода точит камень не силой, а постоянством. — Это... неожиданно мудро для чертика, — заметила я. — Я старый чертик, — с достоинством ответило оно. — Видел, как приходили и уходили ищущие. Самые шумные — уходили первыми. Самые тихие... иногда оставались. Надолго. Оно сползло с полки. — Спасибо за помощь, Громкая. Не ломай ничего сегодня. И, может быть... поплачь чуть тише. А то мешаешь старой пыли спать. — Чертик уже начал растворяться в тени, но его шелестящий голос добавил: — Когда ты станешь бессмертной, многое изменится. Я фыркнула, всё ещё сидя на полу. — Ага, когда умру? — усмехнулась я с горькой иронией. Тень замерла. Два тёмных пятна-«глаза» казались пристальными. — Ты не умрёшь, — прозвучало тихо, но с какой-то странной, незыблемой уверенностью. — Бессмертные не умирают. Холодок, уже знакомый, снова пробежал по спине. — Ты ошибся, — поправила я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине.— Я-то смертная. Раздвоенный хвост качнулся из стороны в сторону, словно в отрицании. — Отец не смертный, — прошипел чертик, и это прозвучало как констатация самого простого факта. — Его кровь в тебе спит. Но она есть. И прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы что-то выговорить — спросить, закричать, потребовать объяснений — тень сжалась в точку и исчезла, будто её и не было. Осталось лишь эхо его слов, тяжёлых, как свинцовые шары, и тишина, внезапно ставшая оглушительной. «Отец не смертный». Я застыла, не в силах пошевелиться. Руки похолодели. В ушах зазвенело. Весь мир — обида на Эрагона, ярость, усталость — вдруг отплыл куда-то далеко, потеряв всякий смысл перед этими тремя словами. Медленно, как во сне, я поднялась и вернулась к столу. На раскрытой странице лежал маленький, высушенный цветок. Я машинально взяла его. Лепестки были тонкими, как пергамент, и совсем не пахли. «Его кровь в тебе спит». Кто? О каком отце? Мой отец... он был кем?... Он уехал и не вернулся. Он был человеком. Обычным. Смертным. Так всегда говорили в приюте. Так я сама себе твердила. Я судорожно сглотнула, положила цветок между страниц и захлопнула книгу. Звук получился глухим, финальным. Но тишина внутри не наступила. Теперь в ней бушевал новый, всепоглощающий вихрь. Не гнев. Не страх. Полная, оглушающая потерянность. Если это правда... то кто я? Что я? Резко мои мысли прервал скрип открывающейся двери. В проёме показалась Натали. В руках она несла поднос с ужином — от него пахло тёплым хлебом и тушёным мясом, но запах казался мне чужим и безвкусным. — Госпожа, я принесла вам поесть. Вам совсем надо подкрепиться, — её голос был тихим, почти подобострастным, но в глазах читалась обычная, будничная забота. Я оторвала взгляд от тёмного угла, где только что исчез чертик, и медленно перевела его на служанку. Слова всё ещё гудели в висках: «Отец не смертный». Я заставила губы шевельнуться. — Спасибо, Натали. Поставь на стол. Она кивнула и, бесшумно ступая, приблизилась. Пока она расставляла тарелки, я наблюдала за её движениями, пытаясь зацепиться за что-то простое, реальное. Дрожь внутри немного утихла, сменившись ледяной, цепкой сосредоточенностью. — Натали, — начала я, когда она уже почти закончила. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Скажи, а есть ли в цитадели… какая-нибудь штука? Камень, зеркало, что угодно… что может показать прошлое? Не гадание, а именно… правду. Она замерла с пустой супницей в руках, её широкие глаза округлились. Видимо, вопрос был не из тех, что ей задавали каждый день. — Ох, госпожа… — она оглянулась, будто боясь, что нас подслушают. — Прямо так, чтобы показать… не знаю. Но у летописцев, старейших хранителей истории в Нижних Свитках, есть… книги. Особые. Говорят, там прописаны все жизни, все судьбы. У каждого, есть своя строка, своя страница. Иногда — целая книга. — Книги… — протянула я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — А куда смотрят эти летописцы? Как найти… свою страницу? — О, госпожа, это не так просто! — Натали зашептала, ещё больше понизив голос. — К Нижним Свиткам доступ имеет лишь сам Серафим да хранитель архива, старец Лориэн. Книги жизни… они под сильнейшими заклятьями. Их не читают просто так, от скуки. А вам-то зачем? — в её голосе прозвучало неподдельное любопытство. Я посмотрела на свой руки, лежащие на столе. Простые. Смертные. Или нет? — Для перевода, — соврала я автоматически, глядя ей прямо в глаза. — Попалась древняя рукопись. Нужно проверить одну родословную. Чтобы понять контекст. Ложь вышла удивительно гладкой. Видимо, уроки «быть тише воды» начали действовать. — А-а… — Натали кивнула, но взгляд её стал осторожным. Она, конечно, не поверила. Но служить здесь — значит уметь не замечать очевидного. — Тогда… вам нужно разрешение серафима. Или… — она сделала паузу, — ...или надо дождаться, когда хранитель Лориэн будет в особенно хорошем расположении духа. Он любит подарки. Особо редкую бумагу. Иногда — истории. Новые истории, которых нет в его книгах. — Спасибо, Натали, — я кивнула, и в голосе вновь появилась твёрдость. — Это очень полезно. — Не стоит благодарности, госпожа. Кушайте, пожалуйста, пока не остыло. — Она сделала почтительный поклон и поспешила к выходу, будто боялась, что я задам ещё более неудобный вопрос. Дверь закрылась. Я осталась одна со своим ужином и с новой, горящей целью, которая начисто вытеснила обиду и гнев. Книги жизни. Нижние Свитки. Старец Лориэн. Я не притронулась к еде. Встала и подошла к узкому, щелевидному окну, вделанному в толщу стены. За ним лежала ночь, чёрная и беззвёздная, поглотившая цитадель. — Да, Саша… вляпалась ты по самое не хочу, — прошептала я себе под нос, уткнувшись в пожелтевшие страницы. Голос прозвучал хрипло — от слёз, которые я всё ещё злобно сгоняла, и от обиды, сидевшей внутри тяжёлым, неудобным камнем. Я сидела на холодном каменном полу, когда дверь бесшумно открылась. Я не обернулась, но спину автоматически выпрямила, будто готовясь к удару. Камнем в груди кольнуло сильнее. — Проходной двор какой-то, — проворчала я в страницы, вложив в слова всю накопленную досаду. — Или здесь внезапно появилась вывеска «Приёмная для брошенных и обманутых»? Я что-то пропустила. Тишина за спиной затянулась на секунду дольше, чем нужно. Потом послышался мягкий, слегка неровный шаг — один чёткий, другой с приглушённым шуршанием ткани по полу. Он прихрамывает. Мысль пронзила меня острой жалостью, которую я тут же затоптала. — В моей цитадели, — раздался его низкий голос, чуть более напряжённый, чем обычно, — все дороги рано или поздно приводят ко мне. Даже те, что вымощены обидой и колючими намёками. — О, это не намёки, — я наконец обернулась, глядя на него снизу вверх. Он стоял, чуть склонившись на здоровую ногу, опираясь на косяк. Его правая нога была туго перебинтована под тёмными штанами. Лицо бледное, но глаза — те самые, живые и острые. Пришли проверить, не сбежала ли ваша временная развлекушка окончательно? Можете не волноваться, я пока только планирую маршрут. Он не ответил на укол. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на, вероятно, заплаканных глазах, потом опустился на книгу. — «Книга жизни», — прочитал он вслух. — Планируешь составить древо своих обид? Должно получиться ветвисто. — Очень смешно, — я перевернула страницей. — Я ищу, от кого мне достались такие роскошные навыки — выбирать тех, кто потом предлагает стать тайной любовницей на фоне грядущей свадьбы. Должно быть, предок был выдающимся стратегом в делах сердечных. Или очень глупым. Эрагон вздохнул. Звук был усталым, почти человеческим. Он сделал шаг внутрь, стараясь не нагружать больную ногу, и это непроизвольное проявление слабости заставило моё сердце неприятно сжаться. — Александра, — начал он, и в его голосе не было обычной железы. Было что-то тягучее, утомлённое. — Мы не будем снова… — О, будем! — я перебила его, вскакивая на ноги. Книга с шумом упала на пол. — Мы будем, пока вы не объясните, в какой именно момент я стала для вас настолько незначительной, что моё мнение можно просто проигнорировать, заменив его какой-то… политической целесообразностью! Он смотрел на меня, и в его глазах мелькали тени — раздражение, усталость, и что-то ещё, чего я не могла понять. — Ты значима, — сказал он тихо, но чётко. — Настолько, что я здесь, с ногой, которую нужно бы держать повыше, вместо того чтобы разбираться с донесениями. Но значимость не отменяет опасности. — Прекрасно! Значит, я «значимая опасность». Записываю. А Анжелика, выходит, «безопасная незначительность»? Удобная классификация. — Не выворачивай слова, — его голос окреп, в нём появился знакомый металл. — Ты всё понимаешь. Просто не хочешь принять. — Принять что? Что я должна довольствоваться уголком и надеяться на вашу милость между брачных церемоний? Спасибо, не надо. У меня и в приюте условия были лучше — там хоть обманывать не пытались. Мы стояли друг напротив друга в пыльной тишине архива. Он, бледный и хромающий, но всё ещё неотразимо властный. Я — растрёпанная, с красными глазами и кулаками, сжатыми от бессилия. Камень обиды в груди треснул, выпуская наружу новую порцию горьких слов. — Лориэн, хранитель Нижних Свитков, — вдруг произнёс он, меняя тему с резкостью разворота корабля. — Завтра после полудня он будет в переплётной мастерской. Он любит молчаливое общество и… ценит прямоту. Если уж копать — копай у первоисточника. Я смотрела на него, пытаясь понять этот поворот. Забота? Манипуляция? Ещё один способ отвлечь? — Это что, новая тактика? Дать мне заняться мучение другого, чтобы я отстала от вас с вопросами о личной жизни? — Это тактика дать тебе ответы, — он ответил устало. — Которые ты ищешь. Пусть и не те, на которые надеешься. А от моей «личной жизни», как ты выражаешься, ты не отстанешь никогда. Я уже смирился. Он развернулся, чтобы уйти, и я снова увидела, как он слегка пошатывается, перенося вес. — И кстати, — бросил я ему вдогонку, уже не в силах удержаться, — если вы и дальше будете так хромать, вам скоро придётся жениться на трости. Или на костыле. У них, я слышала, требования скромнее, чем у вашей барышни. Он остановился в дверях, не оборачиваясь. Плечи его слегка задрожали. Сначала я подумала — от гнева. Но нет. Это был беззвучный, подавленный смех. — Замечание принято к сведению, — прозвучал его голос, в котором явственно дрожали те же смешинки. Он ушёл. Я снова уткнулась в книгу, пытаясь прогнать назойливые мысли о его хромоте и том, как плечи дрожали от смеха. «Дурак. Бессмертный, могущественный, идиотский дурак…» Мысль прервалась, когда из-за стеллажа протянулись две руки. Быстро, решительно, без предупреждения. Одна обхватила меня под коленями, другая — за спину. И прежде чем я успела вскрикнуть, мир перевернулся, и я оказалась перекинутой через его плечо, как мешок с зерном. — Эй! Что ты делаешь?! — заорала я, брыкаясь. Мои книги с грохотом полетели на пол. — Поставь меня немедленно! Ты же раненый, ты с ума сошёл! — Именно потому, что раненый, — прозвучал его голос снизу, ровный, лишь слегка напряжённый от усилия и, чёрт побери, снова с усмешкой. — У меня нет времени на долгие уговоры. А ты, как я вижу, решила ночевать в архиве. Это неприемлемо. — А что приемлемо?! Таращить на твою свадьбу?! Пусти! Я дёргалась и била кулаками по его спине, но он, прихрамывая, уже нёс меня к двери. Его захват был железным, а плечо — твёрдым, несмотря на мои попытки вывернуться. — Приемлемо — спать в кровати. В моей. Или, на худой конец, в своей, если моя внезапно стала тебе не мила, — парировал он, переступая порог и вынося меня в коридор. — Но не на каменном полу между стеллажами. — Я сама решаю, где мне спать! Ты что, мой пастух, а я овца непокорная?! — Овцы, по крайней мере, не угрожают поженить меня на костыле, — напомнил он, спускаясь по лестнице. Каждый его шаг отдавался легким напряжением в мышцах, но он не останавливался. — И да, в данном конкретном случае — решаю я. Потому что я Серафим. И потому что ты завтра с утра будешь жаловаться на боль в спине и винить во мне. — Я и так виню тебя во всём! В том числе в том, что у меня сейчас кровь прилила к голове! И это не метафора! Он лишь фыркнул и, добравшись до дверей своих покоев, ловко, одной рукой, откинул тяжёлую створку. Внёс меня внутрь и, наконец, снял с плеча, поставив на ноги посреди комнаты так резко, что я едва удержала равновесие. Я тут же отпрыгнула от него на пару шаров, задыхаясь от ярости и неловкости. Он стоял, опираясь рукой о спинку кресла, его дыхание также участилось. Бинт на ноге выглядел безупречно, но по его сжатым губам было видно — движение далось ему нелегко. — Вот. Теперь можешь спать здесь. Или, если твоё чувство собственного достоинства не позволяет, — он махнул рукой в сторону внутренней двери, — Диван. Но архивы — нет. — Ты невыносим, — выдохнула я, гладя по затылку растрепанные волосы. — Абсолютно. — Это уже установленный факт, — он снял с себя черный камзол, бросил его на стул и, превозмогая боль, разулся. — Но и ты — не подарок. Прямо сейчас я мог бы слушать доклад об укреплении южных рубежей. А вместо этого таскаю по коридорам живую, брыкающуюся проблему. — Никто тебя не заставлял! — Ошибаешься, — он посмотрел на меня, и в его взгляде внезапно не осталось ни усмешки, ни раздражения. Только усталая, неприкрытая серьёзность. — Заставляло. Меня. И я, как видишь, не в силах этому сопротивляться. Эти слова повисли в воздухе, обезоруживая больше, чем любая физическая сила. Я не нашлась, что ответить. Он развернулся и, уже заметно хромая, направился к кровати. — Ложись спать, Александра, — бросил он через плечо. — Завтра тебя ждёт старый упрямец Лориэн. Тебе понадобятся силы, чтобы не задушить его в процессе беседы. Я стояла, всё ещё кипя, но и ощущая странную, непрошеную нежность к этому безумному, хромому тирану. Вместо ответа я громко фыркнула, плюхнулась в огромное кресло у камина и скрестила руки на груди, давая понять, что спать я буду именно здесь, на своём «боевом посту». Он, ложась, лишь покачал головой, но ничего не сказал. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. А я, укутавшись в плед, украдкой наблюдала за ним, всё ещё обиженная, всё ещё злая, но уже понимающая одну простую вещь: от этого безумного бессмертного, который таскает меня через плечо по коридорам, мне уже никуда не деться. ****** Я так и уснула в кресле, скрючившись под пледом, с твёрдым намерением доказать ему свою принципиальность хотя бы этим. Но сон в кресле оказался предательски неудобным. Камень обиды в груди к утру немного обточился, уступив место скованности во всём теле и глупой, логичной мысли: «А в кровати-то тепло и просторно». Я проснулась от того, что замёрзла. Угли в камине догорели, предрассветный серый свет пробивался сквозь высокие окна. Я потянулась, и кости жалобно хрустнули. Взгляд сам собой потянулся к кровати. Эрагон спал на спине, одно рука закинута за голову, другая лежала на одеяле. Дышал ровно и глубоко. Места рядом с ним было… очень много. Целая необъятная территория. «Ну и что, — подумала я с утренним упрямством, медленно распутываясь из плена пледа. — Это моя принципиальность проиграла битву с моим же затекшим бедром. Ничего личного». Я крадучись подошла к краю ложа. Он не шелохнулся. Очень осторожно, стараясь не производить ни звука, я приподняла край тяжёлого одеяла и скользнула под него. Тепло встретило меня как давно потерянный рай. Я замерла на самом краю, спиной к нему, стараясь занять как можно меньше места и не дышать. Но постель, проклятая, была слишком удобной, а тело — слишком уставшим. Мышцы потихоньку расслабились, дыхание выровнялось. И где-то через полчаца осторожного лежания плашмя, я не выдержала и повернулась на другой бок — уже лицом к его профилю. В полумраке его черты казались менее резкими, почти беззащитными. Длинные ресницы, прямой нос, упрямо сжатые даже во сне губы. Я смотрела, как поднимается и опускается его грудь, и слушала тихий, ровный звук его дыхания. А потом, сама не заметив как, снова провалилась в сон. На этот раз — глубокий, спокойный, без сновидений. ****** Я проснулась от того, что было тепло и очень уютно. Где-то рядом равномерно стучало чьё-то сердце. Мой мозг, ещё не до конца проснувшийся, с удовольствием констатировал: хорошо. Очень хорошо. Потом сознание щёлкнуло. Я открыла глаза. Я лежала, прижавшись щекой к его плечу. Моя рука была перекинута через его грудь. Его рука — та самая, что лежала на одеяле, — теперь тяжело и недвижимо покоилась у меня на талии, мягко прижимая меня к себе. За ночь я не просто перебралась на его территорию. Я устроилась на ней, как дома. Первым порывом было отпрыгнуть, как ошпаренной. Но тело, предательское и отдохнувшее, воспротивилось. Оно требовало продлить этот миг тепла и покоя. Я застыла, боясь пошевелиться, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он тоже проснулся. Я почувствовала это по изменению его дыхания, по лёгкому напряжению мышц под моей щекой. Но он не оттолкнул меня. Не сказал ни слова. Просто его рука на моей талии слегка сжалась, потяжелела, становясь ещё более осязаемой и настоящей. — Твоя принципиальность, — раздался его утренний, хрипловатый от сна голос прямо над моим ухом, — похоже, сдалась без боя где-то на рассвете. — Она не сдалась, — пробормотала я в ткань его рубашки, не двигаясь. — Она… стратегически отступила. На более выгодные позиции. Здесь теплее. Он тихо рассмеялся, и смех заструился вибрацией по его груди прямо в меня. — Понятно. Захват вражеской постели как тактический манёвр. Одобряю. Мы лежали так ещё несколько минут в тишине, нарушаемой лишь треском догорающих углей и нашим дыханием. Никаких объяснений. Никаких разговоров о свадьбах, безопасности или обидах. Просто тепло двух тел, нашедших друг друга во сне вопреки всем доводам рассудка. Потом он осторожно приподнялся на локте, заставив меня наконец откинуться назад. Его лицо было спокойным, а в глазах плавали те самые, знакомые золотые искры, но теперь они казались… мягкими. — А теперь, стратег, — сказал он, — пора вставать. У тебя сегодня важная миссия — очаровать старика Лориэна. А для этого нужно как минимум не выглядеть так, будто ты всю ночь провела в осаде неприступной крепости. — Это была не осада, — с достоинством заявила я, отползая на свою половину кровати и пытаясь пригладить растрёпанные волосы. — Это была разведка. И разведка показала, что вражеские позиции… достаточно комфортны для длительной дислокации. Он встал, слегка морщась от боли в ноге, но улыбка не сходила с его губ. — Рад, что моя постель прошла проверку. Теперь иди, приводи себя в порядок. И помни: Лориэн. После полудня. Будь тише воды. Постарайся, хотя бы на пару часов. Я выскользнула из-под одеяла, всё ещё чувствуя на талии призрачное тепло его руки. Обида никуда не делась, но теперь она была смешана с чем-то другим — с чувством странной, завоёванной без боя близости. И с твёрдым намерением сегодня докопаться до правды. А там… посмотрим, что скажут Нижние Свитки.