Часть 26

Я вышла из ванной, растирая полотенцем влажные пряди волос. Комната, высокая и просторная, с каменными стенами и высокими окнами, была залита утренним солнцем, которое падало косыми, пыльными лучами, выхватывая из полумрака резные детали мебели и заставляя поблескивать металлические застежки на книгах. Воздух был прохладен, пахнул мылом, мокрым камнем и едва уловимым, горьковатым ароматом кофе. Эрагон сидел за массивным дубовым столом у высокого стрельчатого окна. Перед ним стояла полупустая чашка кофе и лежали несколько свитков с печатями. Он был одет в простой тёмный камзол, его белые волосы, заплетённые с одной стороны в тонкие боевые косы, были ещё влажными у висков. Он выглядел сосредоточенным и усталым, но ничто в его позе не выдавало вчерашней слабости — кроме едва уловимой скованности, с которой он опирался локтем на стол, будто немного щадил повреждённую ногу. На моём вчерашнем кресле у камина, которое за ночь превратилось из крепости в предмет демонического захвата, развалился Ник. Он забросил ноги на резной пуф, положив голову на спинку, и его поза кричала о полнейшем, наглом комфорте. На его лице играла ухмылка. — О! Голубка наша выпорхнула из купальни! — воскликнул он, едва я переступила порог. Закрыв книгу с шумом, он устроился поудобнее, и его глаза, блеснули весёлым злорадством. — Сияешь чистотой и… о, да на тебе печать тяжких ночных дум! Или, — он прищурился, — это следы от складок на владыкиной рубашке? Признавайся, сколько часов проспала, используя его как живую грелку? Я остановилась посреди комнаты, чувствуя, как тепло от душа сменяется знакомым холодком досады. Комната, обычно пропитанная тишиной и властным спокойствием Эрагона, теперь звенела от демонического балагурства. — Если вы тут собрались, чтобы опять рычать, то я предупреждаю — я не выспалась, — заявила я, направляясь к столу. — И виноваты в этом, — я бросила тяжёлый взгляд на Эрагона, который даже не поднял головы, — определённо не я одна. А тебе, Ник, я смотрю, просто завидно. Сидишь тут, как сурок на чужом стоге сена. — Завидно? — Демон приложил длиннопалую руку к груди с преувеличенной скорбью. — О, смертная, ты ранишь меня в самое сердце! Мне? Завидовать этой… кипучей, полной недопониманий идиллии? Нет, я лишь восхищаюсь стойкостью наших стен. Они выдерживают такие перепады настроения, что любой другой замок давно бы дал трещину. Ты только вдумайся: то вы, как два разъярённых дракона, ревёте так, что стекла дрожат, то ночуете, словно два неразумных голубка, в одном гнезде. Жизнь-то у вас бьёт ключом, не то что у некоторых затворников. Правда, Серафим? — Он сладко потянулся, обращаясь к Эрагону. Я повернула голову к столу. Эрагон медленно, с выверенной точностью, отложил перо, которым делал пометки на полях. Он не сразу поднял взгляд, дав своему молчанию повиснуть тяжёлой, ощутимой гранью между шумом Ника и тишиной его собственного раздражения. Когда же он посмотрел на демона, в его тёмных глазах не было ярости — лишь глубокая, ледяная усталость. — Ты бы помалкивал, — проговорил он ровным, низким голосом, в котором каждая буква была отточена, как лезвие. — Или, может, у тебя действительно нет никаких обязанностей, кроме как отравлять воздух в моих покоях утром? — Как нет обязанностей? — Ник развёл руками, изображая крайнее недоумение. — Вот же они, мои обязанности! Сижу, охраняю. Только что из ванной вышла — жива-здорова, не утонула, не поскользнулась. Сам же приказал не спускать с неё глаз, когда тебя нет рядом. Я, можно сказать, на передовой ваших… хм… сложных отношений. — Я приказал не путаться под ногами, — поправил Эрагон, и его голос стал ещё тише, а значит — опаснее. — Это не синоним «развлекаться за её счёт и провоцировать сцены». Это значит — быть незаметным. Научись различать. — Всё, всё, о великий и проницательный, внемлю и каюсь! — Ник с комичной быстротой поднял руки в жесте капитуляции, но его глаза продолжали бесстыдно смеяться. — Вижу, романтическое послевкусие утреннего кофе тебе не по душе. Ну что ж, прервём наше весёлое собрание. Завтракать будем? Или продолжим пить эту чашу взаимных упрёков? Я, кстати, уже сыт. Зрелищем. Очень питательно. Завтрак прошёл в напряжённом, гулом молчании, нарушаемом лишь звоном фарфора и тихим, нарочито громким вздохом Ника, когда тот откусывал от яблока. Эрагон почти не ел, лишь пил кофе, его взгляд был прикован к документам, но я чувствовала, что его внимание расщеплено — часть его была здесь, за столом, чутко улавливая каждое наше движение. Я, в свою очередь, ковыряла еду, чувствуя, как гнев и обида от вчерашнего разговора медленно перевариваются в странное, щемящее беспокойство. Когда чашки были опустошены, Эрагон отодвинул свою и, не глядя ни на кого, произнёс: — Ник, ты проводишь Александру в Нижние Свитки. К Лориэну. В его голосе не было места для обсуждений. Это был приказ, отлитый из стали. — Опять я? — Демон скорчил гримасу, будто ему предложили выпить чашу с кислотой. — А нельзя её, взрослую и ответственную, отпустить одну? Пусть сама познает все прелести общения с живым воплощением библиотечной пыли и высокомерия. Это же ценный опыт! — Ты пойдёшь с ней, — Эрагон парировал, наконец подняв на него взгляд. — Чтобы она не заблудилась в переходах и не натворила чего-нибудь… импульсивного по дороге. Доставь её до дверей и жди. — А, понял, — Ник кивнул с преувеличенной проницательностью. — «Отвези мою головную боль подальше, пока я разбираюсь с последствиями ночи, полной эмоциональных бурь и, судя по синякам под её глазами, весьма активных мысленных процессов». Задачка ясна. Тривиальна, но ясна. — Ник. — Иду, иду! — Демон вскочил с кресла с грацией большого кота и сделал театральный жест в мою сторону. — Не задерживай, о ты, причина всех наших утренних неудобств! Чем быстрее мы избавим владыку от твоего тревожащего его покой присутствия, тем быстрее я вернусь и продолжу своё священное дело — докучать ему вопросами о здоровье. Его. Твоём. Вашем общем. Пошли, пока он не передумал и не велел охранять тебя, привязав к этой ножке стола. —Вообще то, это было несправедливо. — Справедливость, — заметил Эрагон, не глядя, отодвигая карту и беря в руки другой свиток, — понятие субъективное. Особенно когда её вершат, будучи переполненными обидой и детским поведением. Получается не правосудие, а фарс. — Обидой? — я поставила чашку с лёгким, но звонким стуком. — О, нет. Это не обида. Это чистое, незамутненное возмущение здравомыслящего человека, которого пытаются встроить в какой-то… абсурдный любовно-политический пазл! Ты собираешься жениться на Анжелике, но почему-то я должна тихонько сидеть в углу и делать вид, что всё в порядке, как твоя… твоя… — Моя что, Александра? — он спросил тихо, положив свиток. Его голос потерял оттенок отстранённости, стал низким и сфокусированным, как лезвие, направленное точно на цель. В комнате наступила тишина. Даже Ник замер, наблюдая, прищурившись. — Тихая, неприметная, удобная глупость, — выпалила я, чувствуя, как жар поднимается к лицу. — Которая будет верить красивым словам про «понимание» и «стратегию», пока ты заключаешь выгодный брак с нужным кланом. Или ты думаешь, я не понимаю, что это именно выгодный брак? Что это не про чувства, а про укрепление власти? Я же не полная идиотка! Эрагон смотрел на меня долго и пристально. В его взгляде не было гнева, но и мягкости тоже. — Нет, — наконец сказал он. — Идиоткой ты не являешься. Напротив. Ты слишком умна для собственного спокойствия. И слишком хорошо, как выясняется, научилась читать между строк. — Тогда зачем? — голос мой предательски дрогнул. — Зачем все эти разговоры, эти… моменты? Чтобы потом отправить меня в архив с мыслью, что я сама во всём виновата, потому что была достаточно умна, чтобы всё понять, но недостаточно сильна, чтобы что-то изменить? — Чтобы ты осталась жива, — ответил он просто, без намёка на драматизм. — Брак с Анжеликой — это щит. Пока весь двор, её клан и все недоброжелатели будут смотреть на неё, на громкую церемонию и политические моменты, они перестанут пристально смотреть на тебя. Ты исчезнешь из поля их зрения. А в тени можно жить. Долго. И делать многое. Я застыла, переваривая его слова. Они звучали чудовищно логично. — А она? Анжелика? Она согласна быть… щитом? Тенью? — Анжелика, — в его голосе прозвучала лёгкая, холодная, почти что презрительная усмешка, — получает то, чего хочет: титул, положение, видимость высочайшего благоволения. Её амбиции лежат на поверхности. Её не волнует, что происходит в глубине. Её волнует блеск на поверхности. — Цинично, — прошептала я. — Реалистично, — поправил он без колебаний. — Это не мир для романтических иллюзий, Александра. Это мир, где выживает самый хитрый и самый расчётливый. И мой долг — просчитать всё так, чтобы выжила ты. Даже если для этого придётся надеть маску бездушного правителя, заключающего брак по холодному расчёту. Ник присвистнул, развалившись в кресле ещё больше. — Ну, вот и прозвучала коронная фраза! «Всё ради тебя, дорогая, даже этот чудовищный спектакль с фурией без мозгов». Чувствуется школа старой драмы. Обычно в этот момент героиня либо даёт пощёчину, либо рыдает в подушку. Александра, что выбираешь? Может, бросишь в него этой чашкой? Я прикрою глаза, честно. Я не выбрала ни того, ни другого. Я смотрела на Эрагона, искала в его глазах хоть тень лжи, игры, хоть что-то, что говорило бы, что это ещё одна его сложная комбинация. Но виде́ла только ту же самую, непробиваемую, утомительную правду. Правду Серафима. Не Эрагона. — А что будет, когда этот… «щит» перестанет быть нужен? — спросила я тихо, почти не надеясь на ответ. — Тогда, — он откинулся на спинку стула, и в его взгляде на миг промелькнуло что-то неуловимое — не надежда, а скорее возможность, — мы посмотрим. Миры меняются. Но чтобы увидеть эти изменения, нужно сначала в них остаться. Наступила пауза. Солнечный луч, двигаясь, упал прямо между нами, осветив клубящуюся в нём пыль. —Ну мы пошли, — нарушил затянувшееся молчание Ник. Эрагон кивнул, его внимание уже вернулось к свитку, но поза стала менее собранной, более отстранённой. Усталой. — Идите. И помни, что я сказал. — Как же, — пробормотала я, поднимаясь. — «Щит, выживание, долг». Записала. Прямо девиз для нового герба. На щите — изображение сломанного сердца в обрамлении политических интриг. Я повернулась к двери. Ник уже ждал там, держа её открытой с преувеличенной, шутовской галантностью, но в его глазах, на мгновение встретившихся с Эрагоновыми, промелькнуло нечто понимающее, почти приятельское — молчаливый диалог старых знакомых, для которых такие тяжёлые сцены были частью общей, долгой истории. — После вас, о затворница, чьё благополучие куётся в горниле фиктивного брака нашего многоуважаемого владыки. Сюжет, достойный пера самого скучного летописца, но что поделать — живём, как можем. Мы вышли в прохладный полумрак коридора. Я не оглядывалась, но кожей чувствовала на спине тяжёлый, неотрывный взгляд Эрагона. ******* Путь в Нижние Свитки оказался долгим и неожиданным. Мы покинули главную башню и углубились в лабиринт переходов, высеченных прямо в скале, которые вели в самое сердце горного массива, на котором стояла цитадель. Воздух стал холоднее и суше, факелы в железных раструбах горели ровнее, словно здесь не было сквозняков. Наконец, мы вышли на узкий, покрытый инеем арочный мост, перекинутый над головокружительной пропастью к отдельно стоящей остроконечной скале. На её вершине, сливаясь с тёмным камнем, высилось здание. Оно не было похоже ни на что в цитадели. Это была не крепость и не дворец — это был храм. Храм знаний, высеченный из единой скалы много веков назад. Его стены, гладкие и тёмные, как обсидиан, отражали тусклый свет облачного неба, а узкие, словно бойницы, окна не пропускали внутрь ничего, кроме скупых лучей. Ощущение было гнетущим и величественным одновременно — будто мы подходили не к библиотеке, а к гробнице древнего бога. — Ну вот, собственно, и аптека для души, — Ник жестом представил здание, и в его голосе впервые за утро появились нотки неподдельного, почтительного отвращения. — Место, где пыль имеет родословную, а тишина весит больше, чем ты. Добро пожаловать в преддверие скуки смертной. Он подтолкнул меня к массивным дверям из чёрного, отполированного временем дерева, украшенным сложными бронзовыми накладками в виде сплетающихся ветвей и рун. — Ты не пойдёшь со мной? — удивилась я, внезапно ощутив холодок одиночества под мрачным взглядом этого места. — О, нет-нет-нет! — Демон содрогнулся всем телом. — С этим… давай назовём его «хранителем вечных истин»… я встречаюсь только по самой острой необходимости. И то предпочитаю делать это на расстоянии броска камня. И тебе советую: входи, задавай свой наивный вопрос, получай законный холодный душ и выходи. Не пытайся спорить, не пытайся упрашивать. Ты для него — пылинка, залетевшая не в то окно. Я подожду здесь. Если, конечно, через час ты не выйдешь, я начну строчить паническое послание: «Серафим! Вашу смертную переплели в приложение к трактату „О назойливости смертных“!“ Представляешь его лицо? Он легко, но настойчиво подтолкнул меня к дверям. Те отворились бесшумно, впустив внутрь волю холодного, сухого воздуха, пахнущего старым пергаментом, замшелой кожей и чем-то ещё — озоном, как после далёкой грозы, и слабым, едва уловимым ароматом засушенных трав. Пространство внутри поразило меня ещё больше, чем внешний вид. Это был не зал, а целый каменный лес. Бесконечные ряды стеллажей из того же чёрного дерева, что и двери, уходили ввысь, теряясь в полумраке под сводами, которые невозможно было разглядеть. На полках лежали не книги в привычном понимании, а свитки, скреплённые серебряными застёжками, глиняные таблички в деревянных рамах, толстые книги в окладах из потемневшей кожи и тусклого металла, и даже странные прозрачные сферы, внутри которых медленно перетекал свет. У каждого ряда висела маленькая серебряная табличка с выгравированными письменами, которые я не могла прочесть. Воздух был неподвижным и настолько тихим, что я услышала биение собственного сердца. Я стояла, заворожённая, пытаясь охватить взглядом это бесконечное хранилище памяти мира. Я не успела сделать и десяти шагов по центральному проходу, вымощенному гладкими каменными плитами, как из глубины одного из рядов, справа, раздался резкий, сухой, как треск ломающейся ветки, голос: — Кто бы ты ни была, убирайся! У меня нет времени на посетителей, а тем более — на любопытствующих! Голос был полон такого немого раздражения и неприязни, что я на миг застыла. «Добродушный приём», — ехидно отметила я про себя, заставляя ноги двигаться в сторону звука. — Сэр? Прошу прощения, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно в этой гулкой тишине. — Я ищу хранителя Лориэна. Мне сказали, вы можете… помочь с одним вопросом. Я обогнула стеллаж и оказалась в небольшом, но высоком кабинете, устроенном в нише между полками. Здесь царил идеальный, почти болезненный порядок. На большом столе из тёмного дерева, свободном от пыли, лежали листы тончайшего пергамента, стояли баночки с чернилами, аккуратные стопки бумаги и инструменты для переплёта, разложенные с геометрической точностью. За столом стоял мужчина. И он был полной противоположностью тому образу, который нарисовало моё воображение. Я ожидала увидеть сгорбленного старика в заляпанном чернилами и пылью халате, с копной седых непослушных волос и очками, съехавшими на кончик носа. Передо мной же был высокий, статный мужчина с безупречной осанкой. Его серебристые волосы, отливающие холодным металлом, были идеально гладкими и зачёсаны назад, открывая высокий, интеллектуальный лоб. Лицо с тонкими, аристократическими чертами и острым, проницательным взглядом светло-серых глаз выглядело удивительно моложавым, если не считать сети изящных морщин у глаз и жёстких складок у строго сжатого рта, которые указывали на возраст, который я смутно оценила лет в шестьдесят, но с поправкой на бессмертие — возможно, и в шестьсот. Он был одет в простой, но безукоризненно сшитый камзол из тёмно-серой ткани, и от него веяло не хаосом учёного, а холодной, безжалостной точностью хирурга или верховного судьи. — Что? — Он резко повернул ко мне голову, и его взгляд, острый как скальпель, скользнул по мне с ног до головы, оценивая, классифицируя и, судя по мгновенному сморщиванию ноздрей, находя недостойным. — Ты? — «Я уже говорила, что вляпалась? Я вляпалась»