Часть 29

— «Я больше пить не буду». Первая мысль, которая посетила меня с утра пораньше, была настолько благочестивой и правильной, что я даже удивилась собственной сознательности. Вторая мысль была: «Где моя голова сейчас, и где она была вчера?» Кое-как разлепив глаза, я уставилась в потолок, который медленно, но уверенно переставал вращаться. Прислушалась к себе. Рядом — ни звука, ни движения. Я повернула голову и убедилась: Эрагона в кровати не было. Подушка с его стороны хранила едва заметную вмятину, но уже остыла. Ушёл. Скорее всего, ещё затемно. Я села, морщась от того, как мир вокруг меня недовольно скрипнул. Мои волосы напоминали воронье гнездо, в котором, кажется, кто-то ночевал, а во рту поселился тот самый древний книжный дух из хранилища. На столе, в луче бледного утреннего света, сиротливо стояла знакомая кружка с отваром —Натали явно знала своё дело. Кое-как, цепляясь за стены, я доползла до стола, вцепилась в спасительную керамику и выпила всё до дна. Тёплая жидкость с горьковатым травяным послевкусием прокатилась по пищеводу, и через минуту мир перестал напоминать картину художника-сюрреалиста. И тут меня накрыло. — «Отец. Вчера. Я ведь так и не рассказала Эрагону ничего! Сидела, пьяная в стельку, несла какую-то околесицу про подливку хранителю, про «первый глоток» и про то, что завтра пойду бить родителя. А он, между прочим, молча выслушал этот бред, укутал меня в одеяло и, видимо, решил, что с пьяными не спорят. Молодец. Настоящий дипломат.» Я снова рухнула на кровать, собираясь с мыслями и прокручивая в голове всё, что удалось выяснить. В комнате было тихо. Камин почти догорел, и только алые угли едва тлели, отбрасывая на стены дрожащие, умирающие тени. Я смотрела в потолок и пыталась не думать о том, что моя жизнь с каждым днём всё больше напоминает плохой анекдот про смертную в компании бессмертных. А потом тишина изменилась. Я не сразу поняла, что произошло. Просто вдруг осознала: звуков стало меньше. Перестал трещать огонь. Перестал гудеть ветер за окном. Даже собственное дыхание, только что сбивчивое и хриплое, словно провалилось в вату. Воздух стал плотным, тягучим, как перед грозой — той самой, когда небо наливается свинцом и даже птицы замолкают в предчувствии удара. В углу комнаты, между тяжелым шкафом и стеной, что-то шевельнулось. Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — крупно, испуганно, как пойманная птица. Тень там не лежала. Она стояла. — Допилась, Саша, — прошептала я в тишину собственным, сорванным голосом. — Вот и облачко пришло. Скоро белочка постучится. Я видела этот силуэт всего однажды, но забыть его было невозможно. Он не имел чётких границ — края его размывались, стекали вниз, словно фигура была соткана из дыма, который никак не мог успокоиться. От него тянуло таким ледяным, древним холодом, что у меня перехватило дыхание. Не тем холодом, что приходит зимой в неотапливаемую комнату, а тем, что живёт на дне океана, куда не проникает свет. Тем, что помнит рождение звёзд и их гибель. Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Я даже дышать забыла — и только когда в груди начало жечь, судорожно втянула воздух, обжигая лёгкие этой ледяной пустотой. Тень сделала шаг. Или не шаг — просто переместилась, не касаясь пола, и теперь стояла в двух метрах от кровати. Я его узнала. Это был он. Тот, кто вытащил меня из комнаты, когда было землетрясение. Я не видела его лица, не видела даже очертаний, только эту дымчатую, переливающуюся холодным огнём фигуру и глаза. Два красных, светящихся провала в пустоте, в которых не было ни зрачков, ни белков — только свет. Чистый, безжалостный, нечеловеческий свет. — Ты, — выдохнула я. Голос прозвучал хрипло, чужим, словно не я говорила, а кто-то другой за меня. Фигура наклонила голову. Медленно, плавно, как хищник, приценивающийся к жертве. Свечение вокруг неё пульсировало в такт чему-то, чего я не слышала, но чувствовала каждой клеткой. — Александра, — произнёс он. Голос был странным. Он шёл не из одной точки, а сразу отовсюду, заполняя комнату, вползая в уши, под кожу, в самую глубину сознания. Он был тихим — и оглушительным одновременно. Я вцепилась в одеяло так, что побелели костяшки. — Мы снова встретились, дорогая Александра. Его голос изменился. Резко, без предупреждения. Только что он говорил отстранённо, почти отчуждённо, словно читал древнюю летопись, — и вдруг в этих словах прорезалась насмешка, острая и холодная, как лезвие кинжала. Вся эта ситуация, весь этот разговор — он его забавлял. Я чувствовала это кожей, каждой волосинкой на затылке. Я вжалась в подушки ещё сильнее, хотя, казалось, глубже уже некуда. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Зачем ты пришёл? — выдохнула я, пытаясь, чтобы голос звучал твёрже, чем мои поджилки. — И кто ты? Что ты такое? Тень склонила голову, и в его дымчатых очертаниях мне почудилась улыбка. Хищная, довольная. — Зови меня Тьма, — произнёс он, смакуя каждую букву. — Просто Тьма. Этого достаточно. — Замечательно, — буркнула я себе под нос. — Теперь я ещё и разговариваю с Тьмой. Мало мне приключений на одно похмелье. Александра, ты влипла по-крупному. И ведь Эрагон не поверит, что я даже из комнаты не выходила, а уже умудрилась вляпаться в очередную мистическую ерунду. — О, Александра, — протянул Тьма, и в его голосе плескалось откровенное веселье. — Не бойся меня. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Я здесь, чтобы помочь тебе увидеть правду. — Ты правда думаешь, что я поверю какому-то странному существу, о котором даже не знаю, кто оно и откуда? — я скрестила руки на груди и постаралась принять максимально независимый вид, насколько это вообще возможно, когда ты сидишь в кровати в чужой рубашке, с головой, похожей на воронье гнездо, и разговариваешь с ожившим облаком. — Я, знаешь ли, уже слышала много обещаний. Особенно от тех, кто выглядит как спецэффект из дешёвого фильма ужасов. Тьма не обиделся. Он усмехнулся — этот звук был похож на шелест пепла в остывающем камине. — Ну зачем же верить на слово? — мягко сказал он. — Я хочу, чтобы ты услышала всё сама. Своими ушами. Без прикрас, без лжи. Всего лишь… послушаешь. Он двинулся на меня. Я зажмурилась. Глупая, детская реакция — если тебя собираются убить или похитить, зажмуривание вряд ли поможет. Но рефлекс есть рефлекс. Я сжалась в комок, ожидая удара, холодной вспышки, провала в пустоту… Но вместо тьмы пришли краски. Я почувствовала, как мир вокруг перестаёт быть моей комнатой. Запах камина и старой бумаги исчез, сменившись чем-то другим — холодным каменным воздухом, воском свечей, едва уловимым ароматом чернил. Я открыла глаза и обнаружила, что сижу, скрючившись в три погибели, в тесном, пропахшем деревом и пылью пространстве. Шкаф. Я в шкафу. И прежде чем я успела пискнуть или возмутиться, Тьма — его дымчатая фигура всё ещё была рядом, но теперь казалась почти бесплотной тенью — прижал ладонь к моему рту. Его прикосновение было холодным, но не обжигающим, скорее напоминающим осенний ветер. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но невидимые путы — или просто его воля — сковали мои запястья и лодыжки, прижав к деревянной стенке. Тьма приложил палец к тому месту, где у него должны были быть губы, и покачал головой. В его глазах — этих красных, светящихся провалах — плясали искры насмешки. Тихо, — читалось в этом жесте. — Слушай. Я замерла. Потому что услышала голос. Низкий, ровный, без единой лишней эмоции — голос, который я узнала бы из тысячи. Эрагон. Я прильнула к щели между дверцами шкафа. Картина, открывшаяся мне, была до боли знакомой: огромный кабинет, залитый тёплым светом настольных ламп, тяжёлые шторы, стены, уставленные книгами, и он. Серафим Эрагон. Сидел во главе своего стола, перо в руке двигалось по пергаменту с размеренной, почти механической точностью. Он даже не поднял головы. А перед ним метался бессмертный. Я сразу узнала его — Торендо. Сейчас он больше походил на разъяренного шершня, запертого в банке. — Да как ты не поймёшь?! — взорвался Торендо, взмахивая руками так, что его белые крылья вздрогнули и расправились за спиной, словно готовые к бою. — Надо действовать! Нельзя просто сидеть и смотреть, как наши ряды редеют! Каждая потеря — это… — Торендо, — перебил Эрагон, не отрываясь от письма. Его голос был ровным, почти скучающим. — Успокойся. Чем больше ты суетишься, тем больше ошибок допустишь. Присядь. — Присядь?! — Торендо выглядел так, будто ему предложили сесть на раскалённую сковороду. — Серафим Эрагон, я тебя не узнаю! Как у нас появилась эта… эта смертная, так ты стал ещё более осторожным. Ещё более… мягкотелым! Перо Эрагона на миг замерло. — Это не из-за Александры, — сказал он, и его голос остался таким же бесстрастным, как и прежде. — А из-за кого же?! — взорвался Торендо. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не знаю тебя? Ты гораздо умнее, чем позволяешь себе сейчас казаться! Что ты вцепился в эту девку? Ну, переводит она книгу, ну, хорошо переводит — так держи её в тепле и сытости, пусть работает! А ты, поговаривают, перевёл её в свои личные покои! — Он скривился, будто произносил вслух непристойность. — Что, смертной захотелось? Тёплой постельки? Внутри меня что-то оборвалось и ухнуло в холодную, чёрную бездну. Я замерла, боясь дышать. — Торендо, — спокойно начал Эрагон, и в его голосе не было ни тени смущения или гнева. Только лёд. Только сталь. — И если я не ошибаюсь, именно ты в своё время захотел смертную. У которой потом родились двое… как ты их назвал? Прекрасных деток? Торендо дёрнулся, словно от пощёчины. Его лицо исказилось — боль, гнев, стыд — всё смешалось в гримасе, которую он пытался скрыть, но не успел. — Ты сам знал, — выплюнул он. — Ты сам знаешь, для чего мне это было нужно. Да, я сглупил. Да, я наделал глупостей. Но я же не виноват, что эта… эта женщина решила их рожать! Я не просил! Я не планировал! Это всё она! Он замолчал, тяжело дыша. Эрагон смотрел на него с тем же невозмутимым спокойствием. — И тем не менее, — произнёс он, и в его голосе проскользнула едва уловимая, ледяная усмешка. — Неужели ты не хотел бы породниться со мной? Стать моими ближайшими родственниками? Это было бы… удобно. Для нас обоих. Торендо побелел. Даже его крылья, только что расправленные для атаки, бессильно опали. — Ты… ты знаешь? — выдохнул он. Эрагон не ответил. Он просто смотрел на него — и этого молчания было достаточно, чтобы приговор был вынесен. Внутри меня всё заледенело. Он знал. Он всё это время знал. А я — я узнала правду всего несколько часов назад, сидя в пыльном хранилище, пытаясь уговорить вредного старика дать мне книгу. *********** Сумела. Кое-как. С третьей попытки, с помощью коньяка, выданного Ником, и немыслимой доли наглости, которую я, видимо, унаследовала от кого-то из предков — теперь уже понятно, от кого именно. Хранитель клевал носом над своей кружкой, бормотал что-то про молодость, про то, как он чуть не спалил пол-хранилища в похожем состоянии, и как ему потом было стыдно, стыдно, даже спустя тысячу лет. Я поддакивала, подливала, чувствуя себя последней подлой интриганкой, но отступать было некуда. — Книга, — наконец выдохнул он, когда зелье сделало своё дело. — Твоя книга. Знаю я, где она. Идём. И он повёл меня. Через лабиринты стеллажей, мимо книг, которые помнили рождение Вселенной, мимо свитков, хранящих тайны, о которых смертным лучше не знать. Остановился у высокого, тёмного шкафа, достал ключ — древний, ржавый, с бородкой, похожей на корни столетнего дуба — и открыл дверцу. Книга лежала там. Одна-единственная на целой полке. В переплёте из чёрной, потрескавшейся кожи, с застёжками, что тихо звякнули, когда я взяла её в руки. Я открыла ту страницу, которую указал хранитель. Родословная. Длинные, витиеватые линии, имена, даты, события. Моя мать — вот она, простая смертная женщина, родилась, жила. Её родители, их родители — всё как положено, всё записано. Но рядом, в графе «отец»… Пустота. Не стёртая, не зачёркнутая — пустая. Словно тот, кто должен был там стоять, не имел права быть записанным. — Почему? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо. — Почему здесь ничего нет? Хранитель посмотрел на меня долгим, мутным взглядом. В его глазах, обычно сонных и недовольных, вдруг мелькнуло что-то странное — то ли жалость, то ли усталость. — Значит, не из смертных, — тихо сказал он. — Твой отец. Только поэтому его нет в этой книге. Книга смертных не записывает бессмертных. Я сглотнула. — Но есть другая книга? — спросила я. — Где записаны бессмертные? — Есть, — кивнул он. — Но тебе туда нельзя. Не сейчас. Не с твоей кровью. Он не объяснил. Просто покачал головой и закрыл тему, как захлопнул дверцу шкафа. А я продолжила листать — уже без надежды, просто чтобы занять руки, чтобы не думать. И наткнулась на имя. Оно стояло в самом низу страницы, почти на полях, мелким, бледным почерком. Не вписанное в основную родословную, а приписанное позже, словно тот, кто это делал, сомневался, но хотел, чтобы правда была известна. Торендо. Я смотрела на эти буквы, и они складывались в слово. Слово складывалось в имя. Имя — в приговор.