Часть 32

Губы Эрагона спустились к моей шее — сначала лёгкое, дразнящее касание, а затем он прикусил кожу, совсем чуть-чуть, и сразу поцеловал, будто извиняясь. По телу пробежала дрожь, и я откинула голову назад, открывая ему больше доступа, но руки на его плечах дрогнули, останавливая. Не то чтобы я была против. Совсем нет. Просто в голове противно заскребла мысль: а что, если влетит какой-нибудь Торендо? У папочки, наверное, сразу инфаркт случится. Хотя, может, и к лучшему? Меньше гадостей про меня говорить будет. Эрагон замер, почувствовав моё замешательство. Поднял голову, заглянул в глаза, и я поняла — он всё прочитал без слов. Этот невыносимый бессмертный умел видеть меня насквозь, и от этого становилось и страшно, и тепло одновременно. Он усмехнулся уголком губ и снова поцеловал меня — медленно, глубоко, смакуя каждый миг. А напоследок нежно прикусил мою нижнюю губу, словно оставлял метку, обещание. — Ступай в покои, — опуская меня на пол, проговорил Серафим. В его голосе звучала та самая низкая, тёплая нота, которая была только для меня. — Я скоро приду. Я поправила сбившуюся одежду и упёрла руки в бока. — Ну уж нет, — отрезала я категорично. — По законам жанра, если я сейчас пойду одна, меня обязательно кто-нибудь схватит. Похититель там, ещё какая-нибудь тёмная сущность. У меня, между прочим, уже есть опыт с внезапными перемещениями. Так что нет. Я подожду тебя здесь. Эрагон смотрел на меня с таким выражением, будто не мог решить — то ли восхищаться моей паранойей, то ли смеяться над ней. В итоге он просто покачал головой, и на его губах расцвела та самая редкая, скупая усмешка, ради которой хотелось горы свернуть. — Как скажешь, — произнёс он и, наклонившись, поцеловал меня в лоб. Коротко, почти целомудренно, но в этом жесте было столько нежности, что у меня защипало в глазах. — Тогда сиди тихо и не высовывайся. — Я умею быть тихой, — возмутилась я. — Когда захочу. Он фыркнул — кажется, это был смех, который он даже не пытался сдержать — и вернулся к столу, к своим бумагам, к бесконечным отчётам и планам. А я устроилась на своём стульчике в углу, поджав ноги, и принялась ждать. Немного погодя Эрагон поднялся из-за стола и, обойдя стол, погасил свечи одну за другой. Комната погрузилась в полумрак, только последние отблески заката ещё золотили высокие окна. Он подошёл ко мне, протянул руку. Я вложила свою ладонь в его, чувствуя, как его пальцы смыкаются на моих, тёплые и надёжные. Мы вышли из кабинета, и он уверенно повёл меня по коридору — чётко, без колебаний, будто каждый шаг был выверен заранее. Направлялись мы, конечно, в наши покои. Я уже начала мысленно прикидывать, успею ли принять душ и не уснуть ли раньше, чем он разберётся с остатками дел, но до дверей мы не дошли. Эрагон резко подхватил меня на руки — я даже ойкнуть не успела. Он толкнул дверь ногой, и через мгновение мы уже были внутри. Никаких промедлений, никаких лишних движений. Он нёс меня прямо к кровати, и я чувствовала, как сильно бьётся его сердце — или это моё так отчаянно колотилось где-то в горле? Он опустил меня на постель — бережно, но в этом жесте чувствовалась та самая сдерживаемая сила, от которой у меня перехватывало дыхание. Я смотрела на него снизу вверх, на его тёмный силуэт на фоне камина, на крылья, чуть подрагивающие за спиной, и думала: «Боже, Саша, как ты вообще до такого дожила?» — Тяжёлый день? — спросила я, пытаясь шуткой скрыть своё волнение. Эрагон склонился надо мной, опираясь на руки по бокам от моей головы. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, но в глубине их горел тот самый огонь, который я уже видела сегодня в кабинете. — День был долгим, — тихо ответил он. — Но пора вернуться ко одной смертной. Я протянула руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, зарылась в волосы на затылке. Такие мягкие, такие нежные. Не верилось, что этот невероятный, холодный, неприступный Серафим — сейчас здесь, со мной, и смотрит так, будто я — целая вселенная. — Тогда чего мы ждём? — прошептала я, притягивая его ближе. Он не заставил просить дважды. Его губы нашли мои в темноте, и я забыла обо всём. Поцелуй вспыхнул мгновенно — жадный, требовательный, без капли той сдержанности, что он обычно носил как доспехи. Его руки скользнули под мою одежду, — и я выгнулась навстречу, чувствуя, как его прохладные пальцы касаются разгорячённой кожи. — Эрагон, — выдохнула я, когда он оторвался от моих губ, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз по шее, к ключице. — М-м-м? — отозвался он, не прерываясь. Он поднял голову, и в его глазах плясали те самые искры, от которых у меня под ложечкой всё сжималось. — Ты такая любимая. Одно его движение — и рубашка полетела на пол. Я залюбовалась им — совершенные линии, каждый мускул, каждая тень на коже. Мой холодный, неприступный Серафим сейчас горел огнём, и этот огонь был только для меня. Он целовал меня всю — жадно, не пропуская ни сантиметра, будто пытался запомнить на ощупь, на вкус, навсегда. Мои пальцы зарывались в его волосы, гладили широкие крылья за спиной, и от каждого прикосновения он вздрагивал, отвечая ещё более отчаянной лаской. Когда он вошёл в меня, мир взорвался миллионом искр. Я вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу, чувствуя, как он заполняет меня целиком — не только тело, но и душу, все те пустоты, что годами зияли внутри. — Эрагон, — шептала я в такт движениям, чувствуя, как нарастает внутри что-то огромное, горячее, невыносимо прекрасное. И когда волна накрыла нас одновременно, я остро почувствовала, что значит быть желанной. ********* Ночью мне почему-то никак не удавалось уснуть. Я долго ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее, но сон не шёл — только края сознания цеплялись за дремоту, и тут же отпускали. На мгновение мне показалось, что я провалилась в сон, но тут же снова вынырнула, чувствуя, как тяжело дышится, как пульс отдаёт где-то в висках. Я лежала на боку, прямо напротив огромных окон, что занимали почти всю стену нашей спальни. Луна — огромная, неестественно яркая для мира, пережившего апокалипсис — висела в небе, заливая комнату холодным серебристым светом. От этого света всё вокруг казалось чужим, нереальным, будто нарисованным. За моей спиной спал Эрагон. Он прижимался ко мне, как ребёнок прижимает любимую плюшевую игрушку — крепко, собственнически, но при этом бережно. Его рука обвивала мою талию, крыло было расслаблено и тёплым укрытием лежало поверх одеяла. Я с каждым днём замечала, как он становится всё более раскрепощённым со мной. Тот ледяной, неприступный Серафим, которого боялась вся цитадель, по ночам превращался в обычного мужчину — тёплого, ищущего близости, почти уязвимого. И от этого сердце сжималось от нежности. Я вздохнула, закрыла глаза и снова попыталась уснуть, считая про себя удары сердца. И тут грохот разорвал тишину. Взрыв. Где-то совсем рядом — может, в цитадели, может, за её стенами. Звук был такой силы, что, кажется, задребезжали стёкла в окнах. Я не успела даже испугаться. Эрагон среагировал быстрее, чем я моргнула. Его рука молниеносно прижала меня к груди, а крыло — огромное, сильное — накрыло нас обоих, создавая живой, тёплый кокон. Он защищал меня инстинктивно, ещё не понимая, от чего, ещё не проснувшись до конца — просто тело знало, что нужно спасать. Через секунду он уже сидел на кровати, нависая надо мной, и его глаза лихорадочно ощупывали меня в поисках ран. — Ты в порядке? — голос низкий, напряжённый, с хрипотцой только что прерванного сна. Я моргнула, всё ещё не до конца понимая, что произошло. — Я… да, я в порядке. А что это было? Эрагон уже не слушал. Он напряженно вслушивался в тишину за стенами, и в его глазах загорался тот самый холодный, расчётливый огонь, который я видела на советах. — Сиди здесь, — коротко бросил он, откидывая одеяло и вставая. — Я скоро вернусь. — Эрагон! — я поймала его за руку. — Я с тобой. — Нет. Останься. Это может быть опасно. — Но! — договорить мне не дали. Эрагон, быстро накинув рубашку, вышел из покоев, даже не обернувшись. Дверь за ним закрылась с тихим, но таким окончательным щелчком, что у меня внутри всё похолодело. Я осталась одна. Сидеть и ждать — это не моё. Совсем не моё. Но что мне оставалось? Бегать за ним по цитадели в одной рубашке и с дикими глазами? Я бы, конечно, могла, но репутация «сумасшедшей смертной» и так уже зашкаливала. Я забралась с ногами в кресло у камина, подтянула к себе браслет— тот самый, подаренный Эрагоном, который теперь носила с собой как талисман. В голове крутились обрывки мыслей: взрыв, паника, Эрагон, Торендо, Тьма… — Спокойно, Саша, — прошептала я себе. — Ты пережила апокалипсис, голод, холод. Какая-то там атака на цитадель — это мелочи. Не помогло. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы до побелевших костяшек сжимали рубашку. Неожиданно дверь распахнулась. Я подскочила в кресле, браслет с грохотом полетела на пол. Сердце на миг остановилось, а потом забилось с утроенной силой. На пороге стояла… Ирина. — Собирайтесь, госпожа, — сказала она. Голос был ровным, почти механическим, без обычной для неё ядовитой нотки. — Что случилось? — я вскочила, лихорадочно соображая, где мои штаны и обувь. — Что за шум? — На цитадель напали, — ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Я замерла на полпути к шкафу. Напали. Цитадель. Эрагон там. Мне нужно… И тут меня тормознуло. Подождите-ка. Ирина. Ирина, которую понизили. Которую выгнали с должности. Которая должна была торчать где-то внизу, а не шастать по коридорам, тем более — по этажу Серафима. Ирина, которая смотрела на меня с таким выражением, будто я была тараканом, но сейчас в её взгляде не было ни злости, ни презрения. Только пустота. Я сделала шаг назад, инстинктивно, не понимая ещё толком, что меня напугало. — Ирина… — начала я, но договорить не успела. Девушка усмехнулась. И это была не её обычная усмешка — высокомерная, брезгливая. Это было нечто иное. Холодное. Чужое. — Догадалась, смертная, — прошептала она, и в её голосе послышались сразу два тона — её собственный и ещё один, низкий, шипящий, от которого у меня волосы встали дыбом. А потом мир поплыл. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, как пол уходит из-под ног, и только одна мысль успела пронестись в голове: « Что теперь будет?» И тьма поглотила меня.