Часть 38

Мы пробирались сквозь руины, перелезая через сломанные ветки и обломки зданий. Я пыхтела, спотыкалась и мысленно проклинала всё на свете. Тьма маячил впереди, то появляясь, то исчезая, как плохой сигнал старого телевизора. Вдалеке показались разрушенные дома. — Тьма, ты планируешь там остановиться? — спросила я, чудом не навернувшись об собственные ноги. — Александра, не думай, иди лучше молча, — огрызнулся он. — А то, я погляжу, ты два дела одновременно делать не умеешь. — Какие мы умные, — фыркнула я. — Если бы кое-кто помогал мне нормально, а не тащил по всяким кукарачам, я бы и шла нормально. И вообще, я есть хочу. Мой живот подтвердил это жалобным урчанием. — Как же с вами, смертными, сложно, — простонал Тьма. — Иди давай. Я сделала шаг и замерла. Щелчок. Я узнала бы этот звук где угодно — взведение курка. Медленно, очень медленно повернула голову влево. Дуло пистолета смотрело прямо мне в висок. — Тьма, — позвала я шёпотом. — Ну что тебе? — Тьма — Александра, если ты опять будешь жаловаться на голод, мы так никогда... — Тьма! — дёрнула я его. Он резко обернулся. И замер. На нас было направлено три ствола. Охотничьи ружья, старые, но явно рабочие. Я чуть повела головой, проверяя, сколько их там ещё, но что-то подсказывало: лучше бы я этого не видела. Трое мужчин. Обросшие, грязные, неухоженные. Глаза дикие, голодные. И не просто голодные — безумные. Я знала этот взгляд. После апокалипсиса, когда еды не осталось, многие начали есть... друг друга. — Вот и наша добыча, — осклабился один из них. — Ой, — вырвалось у меня. — Александра, ну везёт же тебе. Ты посмотри, куда ни сунься — везде находят. Прямо золотце, а не человек. — Заткнись, дура! — рявкнул другой. Они начали медленно обходить меня. — Тьма, что делать? — прошептала я, обернувшись. Тьмы не было. Испарился. Предатель. Сердце рухнуло в пятки. Чтоб я ещё раз поверила какой-то древней сущности! Никогда! Если я выживу — обещаю себе, что больше никогда не свяжусь ни с какой тьмой, ни с какими бессмертными! Обещаю! Но вдруг мужики остановились. Уставились в небо. На их лицах появился страх. Дула ружей поползли вверх. Я подняла голову. Ангелы. Они парили над нами, белые крылья трепетали на ветру, в руках сверкали мечи. У одного из рук струилось яркое синее пламя. Они смотрели вниз с холодным превосходством. Кто-то из охотников выстрелил. Начался ад. Ангелы обрушились вниз, засвистели стрелы, вспыхнула магия. Я рванула прочь, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого кошмара. Я бежала, пока лёгкие не начало жечь огнём, пока ноги не подкосились. Рухнула на колени, хватая ртом воздух. — Ох, — выдохнула я. — Слава богам, кажется, оторвалась... Чья-то рука схватила меня за шиворот. — Ай! — взвизгнула я, оборачиваясь. Передо мной стоял ангел. Тот самый, с синим пламенем. Тёмные волосы трепал ветер, а в карих глазах горела такая ненависть, что я вжала голову в плечи. — Попалась, подстилка Тёмного бога, — прошипел он. Я сжалась, но язык сработал быстрее мозга: — Офигеть. В одной стороне подстилка Эрагона, в другой — подстилка Тёмного бога. Я, видите ли, универсальная подстилка. Везде главная. — Заткнись, — рявкнул он и швырнул меня на землю. Я грохнулась на локоть так, что по всей руке прострелила дикая боль. В глазах потемнело, я закусила губу, чтобы не заорать. — Пусть командир решает, что с тобой делать, — бросил ангел, снова хватая меня за руку и дёргая вверх. Его хватка была железной. Каждое касание оставляло синяк. Я понимала: эта тварь может сломать меня одной левой. И, судя по взгляду, очень хочет. Он потащил меня назад, я еле перебирала ногами, спотыкаясь и тихо поскуливая от боли. Вдалеке показалась группа бессмертных. Они стояли над телами охотников — те были мертвы. Ангелы в плащах, некоторые с накинутыми на крылья тканями, переговаривались и поглядывали на меня с тем же выражением, с каким мужики минуту назад — как на добычу. Меня швырнули на землю. Нога подвернулась, и что-то хрустнуло. Из глаз брызнули слёзы, но я сцепила зубы. — Серафим идёт, — прошелестело среди бессмертных. Они вытянулись по струнке. К нам приближалась фигура. Уверенная, властная, в плаще, скрывающем и крылья, и лицо. Я вжалась в землю, молясь всем богам, которых знала и не знала, чтобы это оказался кто-то, кто меня не убьёт на месте. Ангел, который меня притащил, шагнул к командиру: — Серафим, охотников пришлось убить. Они оказывали сопротивление. Приспешников Тёмного бога не нашли, зато у нас появилась наживка, — он довольно усмехнулся, подошёл ко мне и снова вцепился в горло, сдавив так, что я захрипела. Во рту появился привкус крови. Боль была невыносимой, но сквозь пелену я услышала: — Отпусти. Голос. Ледяной, жёсткий, не терпящий возражений. Ангел опешил: — Серафим? Это же подстилка Тёмного бога... Он не договорил. В него полетел поток энергии — сначала белый шар, за ним жёлтый. Ангел выставил щит, но тот треснул, как яичная скорлупа. Удар отбросил его в сторону. Я начала падать, но меня подхватили. Руки, сильные и одновременно бережные, обхватили талию, прижимая к чему-то тёплому, живому, родному. Я подняла голову. И утонула в знакомых ледяных глазах. Эрагон. Мой Серафим. — Какая прелесть, — прошипел Эрагон своим ледяным, насмешливым тоном. Парень, которого он отшвырнул энергией, с трудом поднялся с земли, потирая ушибленную грудь. — Командир, — выдохнул он, с ненавистью глядя на меня, — что это значит? Я же сказал, она подстилка Тёмного бога! Эрагон медленно перевёл на него взгляд. В этом взгляде не было ни гнева, ни угрозы — только абсолютный, замораживающий холод. — Я что-то не понял, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как тяжёлый камень. — С каких пор в этой армии можно так разговаривать с Серафимом? Повисла мёртвая тишина. Солдаты замерли, боясь пошевелиться. — Мало того, что вы не смогли поймать приспешников Тёмного бога, — продолжил Эрагон, обводя их ледяным взглядом, — так вы и заложницу, которую мы искали, не смогли доставить в целости и сохранности. Его взгляд упал на мою шею. Я машинально поднесла руку — под пальцами ощущались следы от грубых пальцев, уже начавшие синеть. — Кто? — коротко бросил Эрагон. Солдаты переглянулись, но молчали. — Я спросил, кто? — повторил он. Голос оставался ровным, но воздух вокруг, казалось, загустел от напряжения. Темноволосый парень, тот самый, что тащил меня за горло, шагнул вперёд. Его лицо было бледным, но в глазах горел вызов. — Это сделал я, — сказал он, глядя прямо на Эрагона. — И если надо, сделаю снова. Она с тёмными была. Эрагон не ответил. Он просто шагнул ко мне, просунул руку под мои колени и легко поднял на руки. Я машинально обвила его шею, чувствуя, как сильно колотится моё сердце. — В темницу его, — бросил Эрагон через плечо, уже направляясь прочь. — И проследите, чтобы он дожил до моего возвращения. Мне есть что с ним обсудить. — Слушаюсь, Серафим, — раздалось за спиной. Я прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах. Он нашёл меня. Наконец-то. ****** В тот момент я, кажется, отключилась. Очнулась только от ощущения, что меня опускают на что-то мягкое. С трудом разлепив веки, поняла — я в покоях. В наших покоях. Знакомый потолок, знакомый запах, знакомый полумрак. Эрагон сидел рядом. Его лицо было непроницаемо — та самая ледяная маска, за которой невозможно угадать эмоции. Злой? Расслабленный? Я не понимала. И от этого непонимания становилось почти страшно. — Эрагон, — позвала я, приподнимаясь на локтях. Он не ответил. Вместо этого его рука вдруг легла мне на затылок — резко, властно — и притянула к себе. Его губы впились в мои. Это был не нежный поцелуй. Это было что-то дикое, голодное, отчаянное. Он то прикусывал мою нижнюю губу, то проводил языком, словно извиняясь за грубость, то снова впивался, будто пытался доказать, что я здесь, что я живая, что я наконец-то с ним. Я ответила тем же. Вцепилась в его плечи, притягивая ближе, забыв о боли, об усталости, обо всём на свете. Только он. Только его губы. Только этот момент. Но так же резко, как начал, он оторвался от моих губ и прижался губами к моей шее. Я почувствовала, как его губы касаются каждого синяка — нежно, почти благоговейно. Словно пытался залечить их поцелуями. Его руки скользнули по моей талии, сжимая, поглаживая, изучая. Пока он не задел особенно болезненный синяк на ребрах — тот, что остался после встречи с полом в подземелье Тёмного бога. Всего на мгновение, но тело отреагировало быстрее, чем я успела сдержаться. Эрагон замер. Отпрянул так резко, будто его ударили. В его глазах мелькнуло что-то — непонимание? тревога? — Всё нормально, — торопливо сказала я, пытаясь улыбнуться. — Просто неудобно села. Он не поверил. Я видела это по его глазам. Не поверил ни на секунду. Эрагон молча потянулся к пуговицам на моей рубашке. Я не сопротивлялась — бесполезно. Он расстегнул их одну за другой, стянул ткань с плеч. Я осталась в одном белье, чувствуя себя невероятно уязвимой под его взглядом. Он смотрел на моё тело. Я проследила за его взглядом и сама ужаснулась. Я выглядела ужасно. Синяки покрывали всё тело — одни уже пожелтели, другие оставались тёмно-синими, почти чёрными. Если бы меня можно было сравнить с собакой, то я была далматинцем. Только они чёрно-белые, а я — сине-белая. Эрагон медленно, очень медленно обводил взглядом каждый синяк, каждую ссадину. Его глаза скользили по моим рёбрам, по животу, по бёдрам. Потом он вдруг потянулся к моим штанам и закатал их до колен. То же самое. Ноги были в таком же состоянии. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Он замер, уставившись на мои колени, где синяки были особенно густыми. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он закрыл глаза. — Эрагон, — позвала я тихо. — Эрагон, посмотри на меня. Он не открывал глаз. Только дышал — глубоко, с усилием, будто пытался справиться с чем-то, что рвалось наружу. — Эрагон, я жива, — я коснулась его щеки ладонью. — Слышишь? Я здесь. Он открыл глаза. В них было столько всего — гнев, боль, вина, облегчение, — что у меня перехватило дыхание. Таким я его ещё не видела. — Кто? — спросил он хрипло. Голос сел, сорвался. — Кто это сделал? — Не важно. Это уже в прошлом. — Александра. — Эрагон, я не знаю их имён. Это были охранники Тёмного бога, его приспешники, какие-то твари в подземелье. Я не спрашивала у них автографы. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Я видела, как он борется с собой — между желанием немедленно вернуться и убить всех, кто посмел ко мне прикоснуться, и необходимостью остаться здесь, со мной. — Эрагон, — я взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Я жива. Ты меня нашёл. Всё остальное не важно. Когда Эрагон поднялся с кровати, и я растерянно позвала его: — Эрагон? Но он лишь снова взял меня на руки. — Тебе нужно принять ванну, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та самая стальная нотка, которая не терпела возражений. — А затем мы позовём лекаря, чтобы он позаботился о тебе. — Ты уйдёшь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Ты оставишь меня? Он посмотрел мне в глаза — долго, пристально. — Я буду с тобой всё это время, — сказал он. — Не бойся. Эрагон помог мне принять ванну. Я пыталась убедить его, что прекрасно справлюсь сама, но, увидев этот взгляд — взгляд побитой собаки, в котором смешались вина, тревога и отчаянное желание быть рядом, — я сдалась. Пусть делает. Сейчас я понимала: Эрагон — бессмертный, который очень сильно подвластен чувству вины. И сейчас он винил себя за то, что оставил меня тогда. За то, что не уберёг. Он намыливал мои волосы, помогая смывать пену, и я замечала, как его взгляд то и дело скользит по синякам. Он осматривал каждый, будто искал новые, боясь упустить хоть один и случайно задеть. Когда с водными процедурами было покончено, он обмотал меня, как ребёнка, в белое махровое полотенце, снова поднял на руки и отнёс в комнату. Усадил на кровать, подошёл к шкафу, достал свою рубашку и протянул мне. Я стянула полотенце, натягивая рубашку, и заметила, что он всё-таки отвернулся — видимо, чтобы не смущать меня окончательно. Рубашка была огромной, рукава пришлось закатать в несколько раз. В ней я чувствовала себя маленькой и защищённой. Я снова села на кровать. Через несколько минут в дверь постучали. — Войдите, — холодно бросил Эрагон. На пороге стоял дедушка Ли. — Серафим. — Лекарь Ли, помоги Александре. Её тело всё в синяках. Дедушка Ли посмотрел на меня с мягкой улыбкой. Этот бессмертный всегда вызывал у меня недоумение: то он был лапочкой, то становился непонятным двуличным существом. Хотя, если подумать, слово «двуличный» ему очень подходило. Он опустил свои инструменты, подошёл к кровати и сел на край. Я инстинктивно сжалась. Мне не хотелось, чтобы кто-то прикасался ко мне. Было страшно. Когда он протянул руку, я сама не заметила, как подтянула ноги ближе к себе — защищаясь. Дедушка Ли удивлённо взглянул на меня. Эрагон, стоявший до этого у камина, направился к нам. Я думала, он скажет, чтобы я вела себя смирно, но вместо этого он сел позади меня. Моя спина упёрлась в его грудь, а его руки обхватили меня, сомкнувшись на коленях. Он создал своеобразную ловушку, из которой я не могла двинуться — но в этом не было насилия. Только защита. Дедушка Ли снова протянул ладони и коснулся моей руки. Вокруг неё засияло бирюзовое пламя — нежными ветвями оно обволакивало меня, проникало в кожу. Я почувствовала, как тело расслабляется, как уходит боль. Синяки на ногах стали бледнеть прямо на глазах. Пока дедушка Ли лечил меня, Эрагон в какой-то момент прижался щекой к моему виску. Я чувствовала его дыхание, тепло его кожи. А его большой палец начал медленно поглаживать мою коленку — успокаивающе, бережно, словно говорил: «Я здесь. Я рядом. Всё хорошо». Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть в его руках. Быть в безопасности. Быть дома. Дедушка Ли закончил своё лечение. Бирюзовые огоньки погасли, и он убрал руки, довольно оглядывая моё тело — теперь уже без единого синяка. — Ну вот, — сказал он с доброй улыбкой. — Теперь ты как новенькая. Даже лучше. — Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. — Я зайду утром, проверю, как ты, — дедушка Ли поднялся, поклонился Эрагону и направился к выходу. В дверях обернулся: — Серафим, ей нужно много спать и пить. И поменьше волнений. Дверь закрылась. Мы остались одни. Эрагон не шевелился. Его руки всё ещё обнимали меня, щека касалась моего виска. Я чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение. — Эрагон, — позвала я тихо. — Всё хорошо. Я цела. Он не ответил. Только прижал меня чуть крепче, уткнувшись носом в мои волосы. — Ты меня слышишь? — я повернулась в его руках, чтобы видеть лицо. — Я жива. Ты меня спас. Синяки зажили. Всё позади. Он поднял на меня глаза. В них было столько всего, что у меня сердце сжалось. — Прости, — сказал он. Одно слово. Простое, человеческое слово, которое я никогда не думала услышать от Верховного Серафима. — За что? — За то, что не уберёг. Я коснулась ладонью его щеки. Щетина колола пальцы — он явно не брился несколько дней, пока искал меня. — Ты не виноват, — твёрдо сказала я. Он закрыл глаза и выдохнул. Длинно, тяжело, будто сбрасывал с плеч груз, который нёс все эти недели. Мы сидели так долго. Я в его руках, он — обнимающий меня, будто боялся, что если отпустит, я снова исчезну. Я гладила его по голове, перебирала белые пряди, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его тела. — Ты спал? — спросила я. — Нет. — Совсем? — Некогда было. — Эрагон, — я вздохнула. — Ты идиот. Бессмертный, всемогущий, а идиот. — Спасибо за комплимент. — Пожалуйста. А теперь ложись. Он поднял на меня удивлённый взгляд. — Ложись, — повторила я, выбираясь из его рук и толкая его в грудь, чтобы он лёг на кровать. — Я хочу спать.Если ты не знал, у темного бога невозможно спать в темнице. Он усмехнулся — впервые за весь вечер. — Ты невыносима. — Знаю. Спи. Он обнял меня одной рукой, притягивая ближе. Я уткнулась носом в его грудь, слушая ровное биение сердца. — Александра, — позвал он тихо, когда я уже почти провалилась в сон. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что жива. Я улыбнулась в темноте. — Не за что. Я очень старалась.