Часть 49

— Ну, я же ничего не помню, — повторил он фразу, усмехнувшись. — Лучше бы ты свой сарказм забыл и желание насмехаться над другими, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё ещё колотится сердце. Эрагон вытер руки о полотенце, которое лежало рядом. На нём всё ещё была чужая кровь. Проследив за моим взглядом, он произнёс: — Это не моя кровь, если ты об этом беспокоишься. Я наклонила голову, скривившись. — Я не о том беспокоюсь. Ты бы в душ принял, что ли? Переоделся бы. А то я тут раненая, а ты ходишь, бактерии разносишь. Он словно впервые увидел свою одежду. Кивнул сам себе и направился в душ. Я рухнула спиной на подушку, вытягиваясь во весь рост. Глаза закрылись сами собой. Я лежала и слушала, как за стеной шумит вода, как капает, как скрипит дверца. Обычные звуки. Такие привычные, что от них становилось спокойно. — Идиот, — прошептала я в потолок. — Красивый, конечно. Но идиот. Вода стихла. Я услышала шаги — мягкие, почти беззвучные. Открыла глаза. Эрагон стоял в дверях ванной в одних штанах, вытирая волосы полотенцем. Капли стекали по груди, по плечам, по накаченному торсу, и исчезали где-то внизу. Белые пряди падали на лицо, делая его почти человеческим. Я смотрела и не могла отвести взгляд. — Если будешь так смотреть, я подумаю, что ты опять что-то задумала, — сказал он, и в голосе слышалась усмешка. — Я и так задумала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вопрос в том, помнишь ли ты меня. Он подошёл к кровати, сел на край. От него пахло мылом, чистотой и всё той же опасностью, которая всегда была с ним. Полотенце упало на пол. Он наклонился ко мне, и я чувствовала его дыхание на своей щеке. — Не помню, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Но когда я смотрю на тебя… я хочу вспомнить. — Почему? — спросила я, хотя ответ знала. Знала, чувствовала каждой клеткой тела, которое всё ещё помнило его руки, его губы, его дыхание. — Меня тянет к тебе, — сказал он, и в этом признании не было ни капли сомнения. Только правда, обнажённая и острая, как его золотые нити. Я поёжилась под его пронзительным взглядом. Попыталась отвернуться, спрятаться, сделать вид, что меня здесь нет. Но куда там. Его глаза держали крепче любой клетки. — Что такое, Александра? — его насмешливый голос скользнул по коже, как лёгкое прикосновение кончика носа к моей шеи. — Куда делась наша смелость? Быть может, зверушка сама попала в клетку? Он навис надо мной, и его белые волосы упали вперёд, касаясь моей щеки, заставляя меня зажмуриться от этого почти невесомого прикосновения. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его близость. И понимала, что проигрываю. — Зверушка? — прошипела я, стараясь, чтобы голос звучал возмущённо, а не так, как сейчас — хрипло и срываясь. — Это я-то зверушка? Это ты у нас тут… зверинец на крыльях. — И как же ты этого зверинца, привязала к себе? — его губы коснулись моей шеи, невесомо, но голова отказывалась думать. Я хотела ответить, что-то съязвить, сказать, что он сам себя загнал в клетку, а не меня. Но слова застряли в горле, потому что его рука скользнула по моей ступне, сгибая ногу в колене. Кожа покрылась мурашками. Всё тело, каждая клеточка, каждая нервная окончание вспомнили его прикосновения. Я закусила губу, чувствуя, как внутри разливается жар. — Молчишь? — его голос звучал низко, хрипло. — Это непохоже на тебя. — Дай сосредоточиться, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы поднимаются выше, к щиколотке. — На чём? — На том, как тебя убить. За то, что называешь меня зверушкой. — Убьёшь? — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Сначала ты меня воскресила, привязалась с памятью. Теперь убить хочешь. Непостоянная. — Я непостоянная? — я попыталась отодвинуться, но он держал крепко. — Это ты у нас меняешь память, как перчатки. То помнишь, то не помнишь. То жениться собираешься, то выгнать хочешь. — Хочу выгнать? — его пальцы замерли на моей коленке, чуть выше того места, где только что зажил ожог. — С чего ты взяла? — А что мне ещё думать? Ты меня выгнал. Сказал, что выделишь мне отдельные покои. — Я передумал. — С чего бы? — С того, что, когда ты не рядом, я чувствую больше опасности. Он говорил спокойно, будто констатировал факт. Рука скользнула выше, задирая мою рубашку. Пальцы прошлись по животу — медленно, изучающе, будто он видел это тело впервые. Или вспоминал. Я закусила губу сильнее, чувствуя, как внутри всё сжимается. Сдерживалась из последних сил, стараясь не выдать, как каждое его прикосновение отзывается во мне дрожью. Эрагон наблюдал за своей рукой. За тем, как его пальцы касались моей кожи. Словно вспоминал заново. Словно учился заново. В его движениях не было пошлости. Не было той собственнической жадности, которую я иногда видела раньше. В них была нежность. Такая непривычная для ледяного Серафима, что у меня защипало в глазах. — Ты дрожишь, — заметил он, не поднимая головы. — Холодно, — соврала я. — Врёшь. Он поднял взгляд. В его глазах не было льда — только что-то тёплое, почти живое. Он провёл пальцами выше, обводя рёбра, касаясь ложбинки между грудью. Я вздохнула, и он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая принадлежала только мне. — Я помню это, — сказал он тихо. — Что? — Как ты вздыхаешь. Как твоё дыхание сбивается, когда я касаюсь вот здесь, — он коснулся точки под грудью, и я выгнулась навстречу. — И здесь, — пальцы скользнули ниже по животу. — И здесь, — он обвёл пупок, и я судорожно вцепилась в простыни. — Эрагон, — выдохнула я. — М? — Если ты не прекратишь, я… — Что? — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моей кожи. — Что ты сделаешь? — Не знаю. Что-нибудь. Крикну. Укушу. — Укусишь? — усмехнулся он. — Это уже интересно. Он снова поцеловал мой живот — там, где только что касался пальцами. Губы были горячими, и я зажмурилась, чувствуя, как внутри разливается жар. — Ты помнишь это? — прошептала я. — Помню, — ответил он, поднимая голову. — Я помню, как ты пахнешь. Как звучишь. Как смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. — Ты начинаешь вспоминать? — спросила я с опаской, боясь услышать ответ. Он молчал так долго, что я уже начала жалеть, что спросила. А потом его рука легла на мою щеку, пальцы скользнули по скуле, по губам. — Пробелы есть, — сказал он. — Небольшие. Но есть. — Какие? — Например, я помню, как ты впервые вошла в мой кабинет. Как кричала на меня. Как требовала, чтобы я относился к тебе с уважением. — Я не кричала, — возмутилась я. — Я высказывала конструктивную критику. — Ты кричала, — он усмехнулся. — И это было… освежающе. Никто не смел кричать на меня до тебя. — Боялись? — Не боялись. Просто не хотели проблем. — А я хотела? — Ты не думала о проблемах. Ты думала о том, чтобы выжить. Я замолчала, потому что он был прав. Тогда, в начале, я думала только о том, чтобы не умереть. А потом… потом появился он. — Это всё? — Этого недостаточно? — он приподнял бровь. В следующее мгновение в дверь постучали. Эрагон нехотя поднялся. От его вида — такого статного, такого… — внутри стал сворачиваться тугой клубок. Я замерла, глядя, как он расправляет плечи, как напрягаются мышцы спины, как золотистые крылья чуть подрагивают, будто недовольные вторжением. — Лежи, — бросил он, даже не обернувшись. — А что мне ещё делать? — фыркнула я, натягивая одеяло до подбородка. — У меня нога в мази, одежды нет, и вообще, я тут главная пострадавшая. Он лишь поднимаясь с кровати, ущипнул меня за бедро. — Идиот, — прошептала я себе под нос. — Что? — он обернулся. — Ничего. Иди открывай.- Он усмехнулся — уголками губ, едва заметно, и не ответил. Просто направился к двери, и я невольно залюбовалась. Походка хищника, каждое движение — сила и грация. Даже в простых штанах, с голым торсом, он выглядел как божество. На пороге стоял Ник. С подносом в руках. И с таким выражением лица, будто он только что выиграл в лотерею и теперь не знал, куда девать счастье. — О, Серафим, — он сделал вид, что не замечает ни растрёпанного вида Эрагона, ни моей головы, торчащей из-под одеяла. — Я принёс ужин. Вернее, завтрак. Вернее, непонятно что, но есть можно. — Положи на стол, — холодно бросил Эрагон. — Уже кладу, — Ник протиснулся в комнату, но взгляд его так и шнырял — от меня к Эрагону, от Эрагона к разбросанной одежде. — Я не вовремя? — Очень. — Не хочу вас расстраивать, но, Серафим, ты кое-что забыл. Я бы даже сказал — кое-кого. Совет, например. Эрагон приподнял бровь. — Совет? — переспросил он. — Да, — Ник приоткрыл дверь и просунул в щель свою наглую физиономию. — Знаешь, такое собрание важных бессмертных, где решаются судьбы мира. Ты там главный. И они тебя уже заждались. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как одеяло сползает с плеча. Эрагон тут же загородил меня спиной от взгляда Ника, бросив на меня короткий взгляд: «не высовывайся». — Я занят, им велено было отдыхать. — холодно бросил он Нику. — Это заметно, — Ник не скрывал усмешки. — Но они там уже час спорят, кто будет командовать левым флангом, и, кажется, готовы перегрызть друг другу глотки. Даже Мамон предложил начать бой немедленно. — Пусть дерутся, — отрезал Эрагон. — У меня дела поважнее. — Поважнее, чем судьба мира? — Ник перевёл взгляд на меня. — Хотя, если подумать, то, чем вы тут занимаетесь, тоже важно для продолжения рода… какого-нибудь. — Ник! — я швырнула в него подушкой, но он ловко увернулся. В углу замелькала тень. «Тьма», — поняла намёк я. Я скомкала одеяло и проскочила между спорящими мужчинами в ванную, давая намек Тьме, что жду его там. Мужчины так поглотились спором, что не сразу заметили мою пропажу. ****** Я закрыла за собой дверь ванной и прислонилась к стене. Тьма сгустился в углу, но я не дала ему и рта раскрыть. — Ну? — я скрестила руки на груди. — Что там у тебя? Только быстро, предатель. — Александра, с Эрагоном что-то не так, — сказал Тьма без обычной насмешки. — С ним всё так, — отмахнулась я. — Он потерял память, вспоминает, устал, раздражён. Нормально для Серафима, который месяц пролежал в коме. — Ты сама не веришь в то, что говоришь, — Тьма шагнул ближе. — Посмотри на него. Он ведёт себя странно даже для себя. Он слишком… мягкий. Слишком покладистый. Разве это похоже на того, кого ты знала? Его даже особо не волнует война. Я замерла. Потому что он был прав. Эрагон — ледяной, жёсткий, несгибаемый. А главное, всегда ставил защиты цитадель на первое место. Это было… необычно. — Возможно, он просто устал, — ответила я, но в голосе уже не было уверенности. — Тёмный бог мог повлиять на него. Через проклятие, через связь ваших жизней. Я не знаю как, но что-то здесь нечисто, — Тьма наклонил голову. — Проверь его. — Как? — Метка. Если Тёмный бог воздействовал, должна остаться метка. На теле, в ауре, где-то, где магия соприкоснулась с его сутью. — Ты предлагаешь мне обыскать бессмертного Серафима в поисках отметин? — я приподняла бровь. — Это звучит как начало плохого любовного романа. — Это звучит как единственный способ узнать правду, — парировал Тьма. — Ты хочешь быть с ним? Будь с ним. Но узнай, кто он сейчас — твой Эрагон или марионетка Тёмного бога. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Ты преувеличиваешь. — А ты проверь, — он начал таять. — Сегодня ночью, когда он уснёт. Если ничего не найдёшь — я ошибаюсь. Но если найдёшь… Он не договорил. Исчез, оставив меня одну