Глава 3

Прошёл уже целый год — безвозвратно, неумолимо, без права на возврат. Двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять бесконечных дней, которые для Ким Тэхен показались вечностью, сотканной из тишины, колючих взглядов и движений, выверенных до каждого миллиметра. Один неправильный шаг и ты проиграл. Одно неверное слово и тебя исключат, выбросят из дома, словно мусор. Каждый рассвет в этом доме начинался с ее собственного ритуала. Не молитвы, не просьб и обещаний, а проверки на некую пригодность для существования в этом доме. Тэха вставала до звонка будильника, ещё в полумраке приводила себя в порядок: расчёсывала волосы до блеска, разглаживала складки на школьной форме, проверяла, не осталось ли следов от слёз на подушке. Чтобы абсолютно никаких следов ее слабости не было видно. Зеркало в ванной отражало чужую девочку, ее двойника, улучшенную версию с бледным лицом, с глазами, в которых застыла настороженность, с улыбкой, которую она тренировала перед сном, чтобы потом прятать истинные чувства за ней. Чхве Мина не повышала голоса, как ее родная мать. В этом не было нужды. Её оружие — интонация, лёгкая складка между бровей, едва заметный наклон головы. И этого было достаточно, чтобы ощутить ее неприязнь, давление и может быть даже ненависть, застывшую в глазах. — Ай, опять не до конца вытерла стол после себя, — женщина делала замечание за завтраком, проводя пальцем по мраморной поверхности. — В этом доме нет места небрежности. Ты здесь не хозяйка, чтобы оставлять следы. Убери за собой. Живо. Тэха молча брала салфетку, снова протирала чистую столешницу, стараясь не смотреть на ненавистную мачеху. Её пальцы дрожали, но она сжимала их за спиной, до боли впиваясь ногтями в ладони. Боль стала для нее якорем и чувством реальности. А тем времен рядом стояла служанка, молодая девушка, потупивши взор, не смея перечить хозяйке и помогать ребенку. — Да, госпожа, я все сделаю. — Шептала девочка. Слово «мама» не существовало для нее в этом доме, а «мачеха» царапало горло, как осколок стекла. Слово «мама» принадлежало кому‑то, кого Тэха не могла и не хотела вспоминать. Всё это растворилось в тумане минувших дней. Отец же существовал где‑то на периферии. Вальяжно сидел в кабинете, пил свежесваренный кофе, читал газеты, словно все вокруг принадлежало ему. Иногда его взгляд скользил по ней — холодный, оценивающий, как луч прожектора в ночи. — Ты должна быть благодарна, — говорил он, не отрываясь от чтения статьи. — Мы дали тебе крышу над головой. Не забывай, кто платит за всё это. «Крышу… но не дом», — думала Тэха, сжимая чашку с остывшим чаем. «Платит то мачеха, а не ты, кто бы говорил». Ее отец превратился в типичного альфонсо, который паразитом присосался к богатенькой одинокой женщине. Он высасывал из нее деньги, жизнь, а та словно не замечала, кого пустила в свою постель — ядовитую змею. Минсок был ненамного младше Мины, но чертовски красивым, удачливый парень, в своем новом образе, он блистал, как кинозвезда и этого видимо хватило, чтобы вскружить ей голову. Однажды ночью Тэха спустилась на кухню, чтобы попить апельсинового сока. Она плохо себя чувствовала, у нее поднялся жар, в горле пересохло, она простыла, попав накануне под дождь. О своем состоянии никому не говорила, не смела признаться в этом, чтобы не быть обруганной в очередной раз. Она ступала тихо, словно мышка, чтобы никто ее не услышал. Но чем ближе девочка приближалась к кухне, тем отчётливее слышала странные звуки. Сначала ей показалось, словно кто-то рыдает, мычит от боли, но, когда она выглянула из-за угла, чтобы убедиться в своих догадках, перед ней предстала ужасающая картина. То был её отец и мачеха, они сплелись телами в странной позе и двигались как животные. Взрослые не заметили маленькую девочку, что пряталась в тени, они были слишком увлечены собой и тем действием, которым сейчас активно занимались, совокупляясь прямо у столешницы. Протяжный стон Чхве Мины вывел Тэху с оцепенения. Она с ужасом в глазах, закрыла рот ладонью и убежала прочь, уже не заботясь о том, чтобы быть незамеченной. В прочем, никто не обратил на нее внимание. Теперь в ее ушах стоял этот мерзкий хлюпающий звук двух сталкивающихся тел, тяжелое дыхание взрослых и картинка, которая не уходила из глаз. Тэха замутило, она успела добежать до туалета и согнувшись над унитазом, девочку стошнило. Она пришла в себя лишь тогда, когда ощутила, как кто-то нежно гладит ее по волосам, успокаивая. То был Чонгук, ему приснился тревожный сон, и первым делом, чтобы успокоить себя, он направился в комнату к сводной сестре. Он не один раз так делал. Когда ему снились кошмары, он пробирался в комнату к Тэхен и ложился рядом, чтобы она его успокоила своим голосом, рассказывая ему всякие выдуманные истории. Точно так же делала и она, это вошло в привычку, так они стали спасением друг для друга. Чонгук помог ей умыться, вытер ее заплаканное лицо, взял за руку и увел в свою комнату, ничего не спрашивая. Его волнение выдавали лишь дрогнувшие пальцы рук, но Тэхен этого не замечала. Мир Ким Тэхен теперь сузился до двух мест — двух маленьких островков, где можно было свободно дышать. Первым местом стала комната Чонгука — убежище, пахнущее апельсинами и бумагой. Здесь всё было живым: на стенах красовались постеры с любимыми группами, слегка покосившиеся от частых прикосновений; на полу же разбросанные комиксы, страницы которых уже потрёпаны от перечитывания; на столе можно было найти обертки от конфет, которые они тайком покупали на карманные деньги, забегая в магазин по пути из школы. Вторым место можно было назвать маленькое убежище за углом книжной полки в ее собственной комнате. Там стояло небольшое кресло - её личное укрытие. Там, в полумраке, она могла закрыть глаза и представить, что стены растворяются, что она летит над городом, над лесом, над всем, что сковывало её. Что нет границ, она свободна, словно птица, и принадлежит сама себе. Чонгук же никогда не спрашивал: «Ты в порядке?» Он просто делал все, чтобы она себя почувствовала хорошо. Его действия всегда были наполнены заботой, когда он подсовывал ей шоколадку в карман куртки перед школой, зная, что она почти не ест за обедом; когда включал музыку погромче, в моменты, когда слышал, как их родители начинают спорить в гостиной; или садился рядом с учебниками, брал её тетрадь и говорил: — Смотри. Вот так. Это просто. Однажды Тэха сломалась. То была обычная задача по математике, которую они уже не один раз решали. Цифры расплывались перед глазами, а в голове стучало: «Ты ничтожество. Ты ничего не стоишь. Ты — ошибка». На носу контрольный тест, ей нельзя было провалиться. Все, что ниже пятерки несет за собой наказание. А она слишком хорошо помнила, каково это, когда тебя бьют указкой по пальцам. Она не заметила, как слёзы начали капать на страницу, пачкая ее. Девочка просто сидела, сгорбившись, сжимая карандаш так, что костяшки побелели. Чонгук молча забрал ее тетрадь. Его пальцы тёплые и уверенные поправили лист, переписали условие, разложили решение по шагам. — Всё получится, — сказал он тихо. — Просто не торопись. Она кивнула, не глядя на него. Но внутри что‑то треснуло и не от боли, а от тепла, которого она так боялась, но в котором так нуждалась. В этом новом мире у нее был только Чонгук. Когда родители напивались, дом превращался в театр теней. В такие вечера воздух густел от невысказанных угроз, а привычные предметы — вазы, стулья, даже тени от ламп, словно затаили дыхание, ожидая взрыва.

***

Полутьма кабинета, запах дорогого коньяка и нервного пота окружили женщину ореолом. Чхве Мина сидит на краю письменного стола, сжимая в руках бокал с вином, её пальцы побелели от напряжения, она злилась. А напротив в кресле расположился Ким Минсок, расслабленный, но внимательный, с лёгкой полуулыбкой, будто наблюдает за спектаклем представленным своей новой женщиной, почти женой. Чхве Мина, всегда безупречная, с идеально уложенными волосами и едва заметным ароматом дорогих духов, в такие моменты теряла свой лоск. Её лицо искажалось, губы кривились, а голос, обычно мягкий, как шёлк, становился острым, как битое стекло. — Он просто… невыносим, — она резко ставит бокал, жидкость плещется, капает на полированную поверхность. — Этот жадный старик… Думаешь, он заботится о Чонгуке? О своём внуке?! Ха! Да ни разу! Её голос дрожит от ярости, но она тут же берёт себя в руки, сглаживает интонацию, привычным жестом поправляет прядь темных волос. — Всё заморожено. Счета, активы, даже трастовый фонд — всё под его контролем. Говорит, что «пока не убедится в стабильности семьи», не даст ни копейки. Стабильность! — она фыркает, глаза ее блестят. — Он просто хочет, чтобы мы унижались. Чтобы приходили к нему с протянутой рукой, как нищие. Он не может простить мне, что это его сынок погиб в аварии, а не я. Как будто бы это моих рук дело. Минсок медленно крутит бокал в пальцах, наблюдает за игрой света в янтарной жидкости, он слышит, но не слушает ее. — И что ты предлагаешь? — спрашивает он ровно, без сочувствия, скорее с холодным интересом. — Ты должен мне помочь, — она наклоняется к нему, голос становится тише, но от этого ещё напряжённее. — У тебя должны быть кое-какие связи. Ты знаешь людей, которые могут… подтолкнуть его. Или найти лазейку. Что‑то. Что угодно! Она встаёт, подходит ближе, кладёт ладонь на его плечо. И в прикосновении этом почти мольба. Она так устала подчиняться своему свёкру, зависеть от его денег, что готова рискнуть всем. Даже пойти на убийство. Не собственными руками, конечно. — Это же и в твоих интересах тоже. Если Чонгук получит наследство, мы сможем… — она делает паузу, подбирая слова, — укрепиться. Стать независимыми. А пока… пока мы в его власти. Минсок наконец поднимает глаза. В его взгляде — смесь скуки и расчёта, он понимает, к чему она клонит. — Ты просишь о сложном, Мина. Старик не дурак же. Он всё продумал. У него охраны как у президента. Как я к нему подберусь? — Но ты же не он! — её голос срывается на шёпот. — Ты умнее. Ты хитрее. Ты можешь… Она замолкает, потому что слышит шаги в коридоре, вероятное домработница еще не ушла. Резко отстраняется, поправляет одежду, как будто ничего не было. Возвращает контроль своему самообладанию. — Сделай что‑нибудь, — повторяет она, уже твёрже, не принимая отказ. — Иначе всё это… всё, чего мы добивались…, пойдёт прахом. Минсок медленно встаёт и подходит к окну, Мина только что добавила ему еще одну головную боль. Он смотрит вперед и наблюдает тёмный сад за стеклом, ему кажется, что фонари, похожи на застывшие капли света. — Хорошо. Я подумаю. Но ты должна понимать: это не будет просто. И не будет быстро. Чхве Мина кивает, но в её глазах не благодарность, а жгучее нетерпение, она устала ждать. Женщина уже видит цифры на своих счетах, ключи от новых машин, свободу и прекрасную жизнь. И всё это почти в её руках.

***

Они продолжили вести беседу одну за другим, тема перетекала сама собой, и в один момент Чхве Мина резко развернулась, её голос зазвучал тише, но от этого ещё страшнее: — И ещё… твоя дочка. Эта Тэхен. Она… странная. У неё такой взгляд, ну знаешь, дикий, пустой, мурашки по коже. Как у животного, которое вот‑вот бросится на тебя. Она пугает меня. Постоянно молчит, смотрит исподлобья, и я чувствую, как она мечтает меня придушить. Зачем ты её держишь при себе? Она же просто обуза. Отдадим её в детдом и поделом. Мне надоело быть ей нянькой, Минсок. И еще она плохо влияет на моего сына. Минсок медленно поднял бровь: — Обуза? Она — часть будущей сделки. Пока нужна мне. Я же говорил тебе уже. Подрастет, и сплавим. У нее мордашка симпатичная, срубим деньги. — Но сколько можно ждать?! — не унималась Чхве Мина. — Она только ест, спит и шатается по дому, никакой пользы. От неё одни проблемы. Избавься от неё поскорее. Мужчина помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Потом, не глядя на свою любовницу, произнёс: — Подождем еще пару тройку лет. Не больше, обещаю. Потом решим этот вопрос. Я уже нашёл студию, им нужны подростки, а не дети. Тэха в этот момент стояла за дверью кабинета, прижавшись спиной к холодной стене. Каждый звук просачивался сквозь щель, как яд — отчётливый, жгучий, необратимый. Сначала она услышала голос Чхве Мины — высокий, дрожащий от сдерживаемой ярости. Потом же спокойный, размеренный тон отца. Она не разбирала всех слов, но отдельные фразы врезались в сознание, словно гвозди: «Счета заморожены…», «Он не даст ни копейки…», «Ты должен помочь…», «Всё пойдёт прахом…». Она уже понимала, ради денег люди совершают ужасные вещи. А потом прозвучало самое страшное: «Эта девочка… она просто обуза… Избавься от неё…». Тэха зажмурилась, сжала кулаки от злости. «Обуза». Это слово ударило сильнее, чем крик, сильнее, чем удар. Оно не просто прозвучало — оно осело внутри, тяжёлое, липкое, как смола. Она медленно опустилась на корточки, прижалась ухом к щели. Сердце стучало в висках, заглушая голоса. Но она заставляла себя слушать. Нужно знать всё. Тэхен все чаще стала подслушивать разговоры взрослых, словно чувствовала, что узнает что-то важное для себя. — …ещё пара лет… — донёсся голос Минсока, — потом решим вопрос. Я уже нашёл студию. В голове вспыхнули обрывки фраз, услышанных раньше: «часть сделки», «пока нужна». Всё встало на места, как осколки разбитого зеркала — острые и отражающие уродливую правду. Для отца она была лишь возможностью заработать легкие деньги. Её не просто не любили. Её использовали. И времени у неё почти не осталось. Мысли бешено закрутились в ее голове: «я не могу остаться здесь». Каждый день для нее теперь риск. Каждое слово стало ловушкой. Если они начнут «решать свой вопрос», никто даже не спросит её мнения.

Отчаянная безысходность.

Тэха замерла, словно загнанный зверёк, прислушиваясь к гулкому стуку сердца. В голове метались обрывки мыслей, наплывая одна на другую, сдавливая горло, мешая дышать. «Мне же некуда идти…» Что остаётся десятилетней девочке, когда дом превращается в клетку? Улицы? Нет — там она слишком мала, слишком беззащитна, чтобы выжить. Приют? Место, которое, возможно, окажется ещё хуже этого. Холоднее. Безличнее. И там не будет Чонгука. А теперь она не одна. Ей нужно думать за двоих.

Чонгук.

Он стал её якорем — хрупким, но надёжным. Той точкой опоры, за которую можно уцепиться, когда мир вокруг рушится. Если она уйдёт, он останется один в этом доме, среди чужих правил и ледяных взглядов, где ему тоже нет места. Значит, нужно придумать что‑то для них обоих. Она заберёт его с собой. Обязательно. Тэха медленно поднялась в свою комнату. Руки дрожали, но в груди разгоралось нечто новое — не страх, а холодная, трезвая ярость. Ярость, превращающаяся в расчётливость. В стратегию. Она достала блокнот — потрёпанный, с загнутыми уголками страниц — и открыла чистую. Рука сама вывела заголовок:

«План»

Ниже — чёткий список, будто гвозди, вбиваемые в стену её прежней покорности: Начать собирать информацию. Слушать. Запоминать. Искать слабые места Чхве Мины и Минсока. Может, у них есть тайны, которые можно использовать? Небрежно брошенные фразы, взгляды, задержавшиеся дольше нужного, несоответствия в рассказах… Найти союзников. Учительница, которая иногда смотрела на неё с едва уловимым сочувствием? Сосед, вежливо здоровающийся с Чонгуком? Кто‑то, кто не связан с этим домом, кто сможет стать мостиком в другой мир. Подготовить путь отхода. Накопить немного денег — может, Чонгук сможет помочь? Узнать, где находятся ближайшие приюты или центры помощи. Составить маршрут. Продумать каждую деталь, каждую остановку, каждый запасной вариант. Стать невидимой, но незаменимой. Если её хотят убрать, пусть сначала убедятся, что без неё будет хуже. Она будет тихой, послушной, почти незаметной — но такой, без которой всё начнёт рассыпаться. Привязать к себе Чонгука. Чтобы ни случилось, он должен быть на её стороне. Выбрать её, а не мать, не правила этого дома. Стать для него тем, кого нельзя оставить. Захлопнув блокнот, Тэха швырнула его на кровать — резко, будто пытаясь избавиться от тяжести, но тут же потянулась обратно, схватила, прижала к груди. Ладонь легла на дверь — холодную, гладкую, безразличную. Она словно пыталась оттолкнуть от себя этот дом, эти голоса, эту судьбу. «Я не позволю», — подумала она. — «Я не буду товаром. Не буду тенью. Не буду тем, кого можно выбросить, как сломанную игрушку». Тихо, почти бесшумно, она отошла от двери. В коридоре было темно, но ей не нужен свет. Она уже видела дорогу — ту, которую должна проложить сама. Каменистую, извилистую, но свою. Тэха зашла в комнату Чонгука — так, как делала почти каждый день. Он привычно закрыл дверь на щеколду, поставил на стол две чашки чая, включил ночник. Свет тёплый, янтарный — разогнал тени по углам, превратив комнату в крошечное убежище. — Давай читать, — предложил он, и голос его звучал как обещание: «Здесь безопасно. Пока мы вместе — всё будет хорошо». Они взяли книгу первую попавшуюся — и читали вслух, перебивая друг друга, смеясь над нелепыми фразами, над неуклюжими диалогами, над преувеличенными описаниями. Иногда слова сливались в бессмысленный поток, но это не имело значения. Важен был звук их голосов, переплетение интонаций, ощущение, что они — не одни. Иногда Тэха засыпала прямо на его кровати, подложив под голову руку. Чонгук накрывал её пледом, гасил свет и садился рядом. В темноте он слушал её дыхание — ровное, медленное, доверчивое. И шептал: — Мы справимся. Обещаю. Я тебя не брошу. И она верила. Хотя бы на эти несколько часов. Хотя бы в этой комнате, где свет ночника рисовал на стенах причудливые узоры, а тишина была мягкой, как плед, укрывающий их от всего мира.