Глава 17

В квартире Чон Хосока царила глухая, тяжёлая тьма и лишь бледный свет уличного фонаря просачивался сквозь не зашторенное окно, ложась на пол ломаными геометрическими тенями. Эти призрачные узоры словно очерчивали границы его тихого одиночества. Хосок сидел в старом кресле, ссутулившись так, что плечи почти касались коленей. В воздухе висел запах застоявшегося табака и невысказанных слов. Тишину резали только раздражающие часы. Их размеренное тиканье звучало безжалостно, словно приговор судьи.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар молоточка отдавался в груди глухим эхом: ещё одна секунда, ещё один миг, ещё один шаг в бездну. Из соседней комнаты доносилось тяжёлое и хриплое дыхание пьяного отца. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз видел его трезвым. Изо дня в день одна и та же картинка. За тонкой перегородкой тихо ворочался младший брат. Джунхо было всего двенадцать лет, тот самый возраст, когда мир должен казаться бесконечным и ярким, но в его глазах уже читалась взрослая тревога. Он старался не шуметь, не привлекать внимания, будто знал, что лишний звук может стать последней каплей, которая переполнит чашу и выведет отца из себя. Хосок слышал, как брат шмыгает носом в темноте, видимо опять пытается сдержать слёзы. Джунхо старается не плакать, даже когда страшно, ведь не хочет расстраивать старшего брата. А Хосок, в свою очередь, изо всех сил делает вид, что всё в порядке, что он держит ситуацию под контролем.

Я должен быть сильным. Для него.

Эта мысль пульсировала в голове, как заевшая пластинка, но внутри всё кричало: а кто будет сильным для меня? За окном фонарь еще два раза моргнул, и в конечном итоге полностью погас. Комната погрузилась в полную тьму. Закрыв глаза, Хосок вдруг вспомнил тот день, когда ему было всего четырнадцать. Он держал брата на руках, когда мать поспешно собирала свой чемодан. Она кидала вещи невпопад, запихивая все, что попадалось на глаза, ее руки дрожали, и она все время повторяла одну фразу: я так больше не могу. Джунхо расплакался, но мать лишь подняла голову реагируя на звук, посмотрела на Хосока, и сказала ему, что он должен заботиться о брате, так как она больше не может. Она ушла быстро, хлопнув дверью даже не попрощавшись. Не обняла детей, не поцеловала, не остановилась ни на мгновение, напротив же, выскочила, словно ошпаренная, прыгнула в первое остановившееся такси и исчезла навсегда. Ее уход оставил глубокий след на душе Хосока, травмировав его детскую психику. Он столько раз мысленно возвращался в тот день, чтобы понять ее мотивы, но так до сих пор и не разобрался, что же стало причиной ее побега. Она стала разломом их хрупкого мира и за это Хосок ее искренне ненавидел. Ведь с того дня всё кардинально изменилось. Отец, брошенный любимой женой, потерял и волю к жизни. Сначала он ещё пытался держаться на плаву, ходил на работу, готовил еду, спрашивал про уроки. Но с каждым месяцем его взгляд становился всё тусклее, плечи опускались ниже, а вечера всё чаще заканчивались у бутылки, пока все не переросло в обыкновенную зависимость. Хосоку повзрослел раньше срока. Уже в пятнадцать он впервые устроился на подработку, где ему пришлось разгружать тяжелые ящики на пыльном складе по вечерам после школы. Руки болели так, что ночью он не мог уснуть, и спина жутко ныла, но он стискивал зубы, считал коробки, таскал тяжести и думал: нужно кормить Джунхо. Потом были и другие места: мойка машин, где кожа трескалась от химии; разнос листовок под ледяным ветром; ночные смены в круглосуточном магазине, где он засыпал на ходу. Хосок так же учился врать, и начальству, что ему уже восемнадцать, и учителям, что пропустил урок из‑за болезни, и Джунхо, что всё в порядке. Он изворачивался, находил лазейки, выкручивался лишь бы заработать хоть немного денег. Но их всё равно не хватало. И тогда он пошёл другим путём. В шестнадцать Хосок впервые отнял деньги у младшеклассника. Не из жестокости, как делали многие, а из-за безысходного отчаяния выжить. И тогда он стал частью дворовой стаи, сборище пацанов, где уважали только силу. Хосок часто дрался, доказывая свое право на место под солнцем и учился не показывать слабость. Его били, а он вставал. Его пугали, а он отвечал ударом на удар. Он научился смотреть в глаза тем, кто старше и сильнее, научился не дрогнуть, когда кулак летит в лицо и стоять до конца. Его прозвали безумцем. Однажды трое старшеклассников загнали его в угол за школой. Били молча, методично, пока он не свалился с ног. Хосок помнил вкус крови во рту, солёный и металлический и хруст костяшек о чью‑то челюсть, а после холод талого снега, в который вжималось его лицо. А еще дикий страх, который он ощутил, беспокоясь, а что будет с Джунхо, если его не станет. Вечером того же дня, отец впервые поднял на него руку. Джунхо тогда спрятался в шкафу, прижав ладони к ушам, чтобы не слышат, как отец материт все на свете. А Хосок, который только и успел переступить порог дома, встал между отцом и дверью в комнату брата. — Хватит, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы не виноваты в твоих бедах. —Что ты сказал? Да вы мое проклятье, два бесполезных ничтожества! — Отец замахнулся, но Хосок не отступил. Удар пришёлся в плечо, которое и так уже саднило, но Хосок сжал зубы и лишь поморщился. Пусть бьёт. Пусть вымещает злость на мне, но к Джунхо не подойдёт, не позволю. Отец ударил ещё раз, потом ещё, но Хосок стоял, как скала, закрывая собой дверь, принимая удар за ударом, не сдвигаясь с места. Наконец отец обессилел, рухнул на диван, захрипел что-то неразборчивое и потянулся за бутылкой. Хосок зашел в комнату брата, тихо подошёл к шкафу и открыл дверцу. Джунхо смотрел на него огромными, полными слёз глазами, перепуганный и дрожащий ребенок. — Всё хорошо, — прошептал Хосок, протягивая руку. — Я рядом. Вкус печали был горьким, как пепел. Почему именно мы? Память, словно нож, вскрывала один за другим старые шрамы. После встречи с Тэхен что‑то внутри Хосока едва заметно сдвинулось, словно первый робкий луч солнца сквозь плотную завесу туч. Мир вокруг по‑прежнему оставался серым и безжалостным, но он сам уже был другим. Будто кто‑то протёр замутнённое стекло его сознания, и сквозь него пробился слабый, но настоящий свет. Он всё так же добывал деньги, но теперь это было не хаотичное отнимание, не грубая сила, а продуманная и относительно безопасная система. Тэхен показала ему иной путь, не бандита, а стратега. — Сила — это хорошо, — говорила она, глядя ему в глаза с той спокойной уверенностью, от которой внутри становилось теплее. — Но запомни, ум — сильнее. И она научила его правильно думать. Вести аккуратную точную бухгалтерскую книгу, где каждая цифра имела свое значение. Объяснила, как высчитывать проценты, как фиксировать долги, как планировать наперёд. Теперь Хосок не выхватывал деньги у младшеклассников, он давал их в долг и забирал с процентами. С чёткими условиями. С графиком возврата, прописанным до мелочей. Это все еще было незаконно и рискованно, но теперь он больше не чувствовал себя бандитом, загнавшим жертву в угол. Теперь он был тем, кто предлагает сделку. И это меняло всё. Хосок немного разбирался в IT, конечно, не профессионально, но хватало, чтобы видеть логику кода, чувствовать ритм алгоритмов. Чонгук, с его техническим даром, помог довести идею до ума. Вместе они написали программу, весьма простую, но работающую. Теперь Хосок мог сидеть в кафе, открывать приложение и за пару секунд понимать: кто, сколько, когда. Он мог планировать, прогнозировать, избегать ошибок. В его любимом кафе все и произошло. Тогда они сидели втроем и обсуждали будущий код программы. Хосок поймал себя на том, что не может отвести взгляд от Тэхен. Её профиль в солнечном свете, пряди волос, падающие на лицо, сосредоточенность, с которой она разбирала строки схемы — всё это складывалось в картину, которую ему хотелось сохранить. Навсегда. Чонгук тоже смотрел на неё, но не так открыто, как Хосок, но с тем же пристальным вниманием. Его пальцы замерли на клавиатуре, будто он забыл, что нужно печатать. Она для него была как яркая вспышка. Как что то, чего он не может объяснить, но что притягивает его сильнее любой важной задачи. А Тэхен не замечала. Она тогда продолжала объяснять, рисовать схемы на салфетке, что-то записывать в блокнот. Её голос звучал уверенно, жесты были точными. Она была там, в той задаче, в том моменте. И они оба смотрели на неё, как на маяк, как на свет, который не гаснет, даже когда вокруг сгущаются тучи. Сейчас же, сидя в своей тёмной квартире, Хосок снова открыл приложение. Экран засветился, высветив список должников, суммы, сроки. Всё чётко. Всё под контролем. Он встал, подошёл к комнате Джунхо, приоткрыл дверь. Брат спал, свернувшись калачиком, одна рука свисала с кровати. Хосок осторожно поднял её, укрыл его одеялом. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я обещаю.

***

В среду, переступив порог класса, Хосок замер, словно наткнувшись на невидимую стену. У парты Чонгука стояла радостная Тэмин, а её голос звенел, как хрустальные колокольчики, и она сама светилась улыбкой, будто изнутри её освещал маленький тёплый фонарь. И что более поразительно, Чонгук ей отвечал. Не холодно, не отстранённо, как обычно, а с какой‑то мягкой, почти тёплой интонацией. Он даже улыбался ей, правда изредка, сдержанно, но все равно, его улыбка подняла целую бурю возмущения у Хосока. Он моргнул, будто пытаясь стереть наваждение. Это точно Чонгук? Тот самый Чонгук, который мог часами смотреть на Тэхен, даже не замечая окружающего мира. Тот, кто уже безнадежно влюблен? Но нет, видение это не исчезало. Тэмин продолжала щебетать, то и дело касаясь рукава Чонгука, а он не отстранялся. В этом было что‑то неправильное. Что‑то, что вызывало у Хосока отвращение. Он пропустил пару дней в школе, а мир словно перевернулся с ног на голову. Весь день Хосок наблюдал за этой новоиспеченной парочкой исподволь, испытывая сконфуженность. Тэмин словно приклеилась к Чонгуку, она ходила за ним повсюду и была рядом, в коридоре, у автомата с напитками, на перемене. Она смеялась, он отвечал то спокойно, то почти ласково. А Тэхен кидала на них мимолетный взгляд и больше ничего не происходило. Проходила мимо, не хмурилась, не подходила на разборки, не пыталась вмешаться. Она будто игнорировала происходящее. Неужели они с Чонгуком успели поругаться? Голова Хосока разболелась от большого количества мыслей. На последнем уроке нервы Хосока сдали. Он набрал короткое сообщение Тэхен с просьбой встретиться. Она согласилась, попросила подождать её у выхода за воротами школы. Тэхен появилась, как и обещала, на плече рюкзак, а на лице легкая улыбка и безмятежность в глазах. Но Хосока этим не обмануть, он уже знал её слишком хорошо. За этим внешним спокойствием пряталось что‑то ещё, как тень за прозрачной занавеской. — Давай перекусим, — предложил он, пытаясь сгладить неловкость. — Я страшно голоден. Готов сожрать хоть две порции рамена, веришь? Она согласно кивнула. Они зашли в небольшую закусочную. Тёплый пар поднимался над тарелками с раменом, размывая очертания мира, превращая его в акварельный набросок. В помещении пахло соевым соусом, имбирём и чем‑то уютным, почти домашним. Посетители за соседними столиками тихо переговаривались, смеялись и их голоса сливались в мягкий фоновый шум. Хосок начал с безопасного. — По деньгам — всё в порядке. На днях соберу, передам. Нужно ещё пару дней. Тэхен кивнула, глядя куда‑то сквозь пар, думая о своем. — Хорошо. Сроки пока не горят. Мы вкладываемся в план. Тишина повисла между ними, как тонкая паутина, ложки стучали по керамике. — Всё в порядке с Чонгуком? — наконец спросил Хосок, глядя ей прямо в глаза, не имея больше сил сдерживаться. Тэхен подняла взгляд и в нём читалась тихая, почти незаметная усталость. — Да, — ответила она спокойно. — Всё нормально. Хосок помолчал, потом добавил, не в силах уже остановиться. — А с Тэмин? Тэхен смотрела долго, будто взвешивала свои слова, затем криво улыбнулась, даже чуть рассмеялась, давая волю сдержанным чувствам. — Ах, ты об этом? Не бери в голову. Это не то, о чём ты думаешь. Скоро все узнаешь. Тэмин первая начала и скоро получит ответочку.

***

Что касается Тэмин, то она последние дни летала в облаках. Её блокнот превратился в лабиринт из сердечек, одного имени, набросков плана для идеального свидания. Она представляла их встречу с Чонгуком в кафе «Лунный свет». Чонгук улыбается, она смеётся, их пальцы случайно соприкасаются над чашкой кофе. Ей казалось, что она уже чувствует тепло его ладони в своей. Что слышит его голос: «давай встречаться». Она репетировала фразы перед зеркалом, подбирала интонации, представляла, как он смотрит на неё, как на единственную и неповторимую. В этих фантазиях её мир становился ярче и даже серое школьное здание превращалось в диснеевский замок, а гул коридоров в саундтрэк ее жизни. Но Тэмин даже представить себе не могла, что реальность была иной. Чонгук с усилием тренировал свою выдержку. Улыбался Тэмин до боли в скулах. Отвечал на её вопросы, не вникая и не слушая. Кивал, соглашаясь и делал вид, что внимает её болтовне, не запоминая ни слова. Как болванчик, он был дополнением к её красивой картинке, но по факту ею не являлся. Внутри него ежедневно слоями стелился холодный и колючий лёд. Чонгук ждал. Ждал того момента, когда снова сможет коснуться Тэхен. Когда сможет выдохнуть напряжение в ее объятиях. Он искусно играл роль парня для другой, вежливо, аккуратно, без фальши, но и без огня. Словно в спектакле, оскара не получить, но на первый взгляд поверишь. Его внутренний огонь горел только для одной, которая теперь держала его на расстоянии. И это мучило его вдвойне. Чонгук стоял у окна в полупустом коридоре, засунув руки в карманы, и смотрел, как за стеклом медленно кружатся первые снежинки. Они падали тихо, ложились на серый асфальт, превращая его в неровное белое полотно. Ещё вчера здесь лежали пожухлые листья, а сегодня — чистый, нетронутый снег, словно мир решил начать с чистого листа. Чонгук позавидовал, вот бы и ему точно так же стереть это недоразумение, отказать Тэхен в просьбе и прекратить весь этот спектакль. В ушах всё ещё звенел голос Тэмин: «Ты сегодня такой внимательный, Чонгуки» — сладкий, обволакивающий, но отчего‑то чужой. А перед глазами стояло другое лицо.

Тэхен.

Он скучал по их близости, по вкусу ее губ и по теплу ее тела. Это просто роль. Временная мера. Ничего больше. Но от этой мысли легче не становилось, лишь глубже въедалось ощущение, будто он идёт по тонкому льду, а под ним — бездонная пропасть. Каждый шаг — это риск. Каждый взгляд — ложь. Каждый его день теперь превращался в очередной спектакль. Улыбаться Тэмин, делать вид, что ему интересно, слушать её щебет о новогодних украшениях, о том, как она мечтает встретить Рождество в уютном кафе с гирляндами и горячим шоколадом. Кивать, поддакивать, изображать внимание и при этом чувствовать, как внутри растёт пустота. Однажды во время уроков он помог Тэмин донести учебники. Ничего особенного — просто взял стопку книг, дошёл до поворота в класс. Из неоткуда появились её подруги, словно стая воробьёв, тут же окружили их хихикая. — Вы встречаетесь?! Встречайтесь. Тэмин покраснела, замялась, начала что‑то лепетать про «просто помощь», но в глазах её горел восторг. Ей нравилось это внимание. Нравилось, что все смотрят на неё, что все перешёптываются, бросая любопытные взгляды. Нравилось ощущать себя героиней романтической истории — той самой, которую она так долго выдумывала в своём голове перед сном. Чонгук молчал. Он не хотел отвечать. Не хотел продолжать эту ложь. Слова застряли в горле, тяжёлые и ненужные. Он чувствовал себя актёром, забывшим текст, но вынужденным продолжать играть роль. В кармане завибрировал телефон, словно ему в помощь, то было короткое сообщение от Тэхен: «Скажи им „окей“». Он поднял глаза, поймал её взгляд из‑за колонны. Она стояла, скрестив руки, и ждала. Ни тени эмоций, только холодная сосредоточенность, будто она наблюдала за шахматной партией, где каждый ход имел значение. В её взгляде читалось: «Сделай это. Сейчас». Чонгук сглотнул, ощущая свою обреченность. Воздух стал густым, почти осязаемым. Он прекрасно понимал, что одно его слово и всё изменится, станет еще хуже. Но кто он такой, чтобы воспротивиться и отказать ей. — Да, — произнёс он спокойно, почти равнодушно. — Встречаемся. И мир вокруг взорвался. Подруги Тэмин тут же захлопали в ладоши, затараторили, засыпая её вопросами. Сама Тэмин замерла на мгновение, а потом лицо её озарилось такой яркой, почти ослепительной улыбкой, что Чонгук невольно зажмурился. Она схватила его за рукав, прижалась ближе, словно пытаясь запечатлеть этот момент навсегда. От ее счастья у него заболело в груди. Он стоял, чувствуя, как внутри что‑то тихо ломается. Взгляд его снова метнулся к колонне, но Тэхен уже исчезла, только её тень скользнула по полу, растворяясь в полумраке коридора. Чонгук провёл ладонью по стеклу. Поверхность была ледяной, но это не остужало жар, который разгорался внутри. Он знал, что если продолжит играть эту роль, рано или поздно сорвётся. Если не скажет то, что давно рвётся наружу, то просто взорвётся изнутри. За окном снег продолжал идти, укрывая мир белым покрывалом. А он стоял, зажатый между двумя мирами: тем, где нужно улыбаться и притворяться, и тем, где хотелось кричать, бежать, быть собой. И самое страшное — он уже не понимал, какой из этих миров настоящий.