Глава 3. Трещины.

      Ночь остыла. Дорога ложилась под колёса слишком ровно, слишком спокойно — почти издевательски — по сравнению с тем, что происходило у меня внутри.       Ханна. Её имя крутилось в голове, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться, даже если стиснуть зубы. Я не мог перестать думать о ней: о её дерзости, о странном, не поддающемся классификации эмоциональном поле, о том, что она определённо знает о вампирах. О словах, сорвавшихся из затуманенного алкоголем сознания. В них явно был какой-то смысл. Я чувствовал это слишком отчётливо, чтобы списать всё на случайность.       Всё это должно было насторожить. Должно было вызвать холодную реакцию, заставить действовать — устранить угрозу, обезопасить семью. Именно так поступил бы майор: без эмоций, без сомнений, без промедления. Но я сомневался. Более того, сама мысль о том, чтобы причинить ей вред, вызывала резкое, почти физическое отторжение. Как будто что-то глубоко внутри меня — старое, упрямое, не подчиняющееся разуму — вставало на защиту. Я не понимал почему. По крайней мере, не мог подобрать объяснение, которое выглядело бы достаточно прочным. Ответ будто лежал на поверхности, но стоило приблизиться — и он рассыпался, ускользал, оставляя после себя лишь тревожное чувство неправильности.       И это пугало меня куда сильнее, чем сама Ханна. Я уже очень давно не ощущал растерянности.       Я сжал руль сильнее, чем того требовала дорога. Мысли метались, выстраивая одну версию за другой, и каждая рушилась, не дожив до конца. Нужна была логика. Холодная, чёткая причина. Возможно, дело было в её эмоциональном фоне. Да. Это объясняло моё замешательство. Но не всё. Далеко не всё.       За последние дни я действительно научился чувствовать Ханну. И сегодня я закрепил свой навык окончательно. Она всегда словно укрыта плотной завесой, приглушающей эмоции, сглаживающей их, лишающей привычной резкости. Там, где у других людей чувства выплёскивались волнами, у неё всё держалось внутри, собранно и сдержанно, можно сказать, приглушённо. Мне приходится фокусироваться, настраиваться точнее, глубже, будто пробиваться сквозь плотный туман. И то, что открывалось мне, выбивало из равновесия.       Её эмоции были сильными в каком-то роде, но подчинёнными воле. Страх присутствовал, но не управлял ею. Любопытство было острым, почти болезненным, граничащим с одержимостью, и всё же она держала его в узде. Настороженность — да, но без истерики, без хаотичной паники. А под всем этим лежала решимость. Твёрдая, устойчивая, пугающе зрелая. Такая, какую редко встретишь даже среди тех, кто прожил куда больше человеческих лет.       Но по-настоящему меня поразило другое.       Сегодня, когда я полностью переключился на её эмоциональную волну, всё остальное исчезло. Чужие эмоции — привычный, давящий фон, нескончаемый гул — пропали. Шумные подростки в том доме словно стёрлись из восприятия. Оставалась только она. Как мягкий свет в темноте. Как единственная точка, удерживающая сознание в хрупкой тишине.       Это было невозможно. И всё же произошло.       За десятилетия я не знал ничего подобного. Эмпатия всегда была для меня бременем — постоянным потоком чувств, который изматывал, лишал покоя, вынуждал прятаться в одиночестве. Элис помогала. С ней становилось легче. Но даже рядом с ней я всё равно ощущал мир. Всех. Со временем я, конечно, научился жить с этим. Я научился приглушать мир, превращать бесконечный поток чужих чувств в ровный, почти неразличимый фон. Иначе я бы просто не выдержал, потерял бы себя в этом хоре эмоций. Но даже так это требовало постоянного контроля — напряжённого, осознанного. Стоило ослабить хватку хоть на миг, и мир снова обрушивался всей своей тяжестью.       А с этой человечкой всё было иначе. Рядом с ней я ощутил подозрительный покой. Тишину. Облегчение. И это пугало меня не меньше, чем притягивало.       Я свернул на знакомую дорогу, ведущую к дому Калленов. Сквозь деревья уже пробивался тёплый свет окон — уютный, почти обманчивый. Я припарковал машину и несколько секунд просто сидел, собираясь с мыслями.              Я знал, что меня ждёт. Эдвард. Я почувствовал его ещё до того, как увидел силуэт у дома. Его напряжение шло навстречу, плотное, колючее, нетерпеливое. Он уже успел выхватить из моих мыслей всё, что мог. Ворох сомнений. Намерения. Решение.       Я не прятался. Мне не было нужды закрываться от него. Наоборот — я хотел, чтобы он знал. Хотел, чтобы это прозвучало ясно и без искажений: я не собирался устранять Ханну.       Эта мысль лежала открыто, как вызов.       Ему это не понравится.       Даже не так — это выведет его из себя.       Я вышел из машины и направился к дому. Эдвард уже стоял на крыльце. Скрестив руки на груди, напряжённый, сосредоточенный, слишком готовый к разговору. Его раздражение и тревога ударили по мне сразу, и моё собственное недовольство отозвалось в ответ, глухо и моментально.       — Полагаю, начнём без предисловий? — спросил я, поднимаясь по ступенькам нарочно медленно. — Ты уже всё знаешь.       — Да, знаю, — ответил Эдвард, его голос был холодным. — И мне не нравится то, что я слышу в твоих мыслях, Джаспер. Ты передумал? Теперь ты не видишь в ней угрозы?       Я остановился перед братом, встречая его взгляд. Я видел это слишком отчётливо, чтобы обманываться. Эдвард думал о безопасности своей семьи, о рисках, о необходимости быть решительными, но под этим звучало другое. Удобство. Чистое, холодное удобство. Пока устранением Ханны должен был заняться я, всё выглядело правильно и логично. Это вписывалось в образ: Джаспер Хейл, бывший майор, тот, кто привык делать грязную работу и не задавать вопросов. При этом его мораль оставалась безупречной, пока мои руки оставались запачканными. И именно поэтому мой отказ раздражал его сильнее самой угрозы. Не потому что девушка знала слишком много, а потому что я вышел из отведённой мне роли. Я позволил себе сомнение. И это ломало удобную конструкцию, в которой Эдварду не приходилось быть палачом.       — Я осознаю риск, — наконец произнес я, не пытаясь оправдываться. — Но риск — это лишь вероятность, а не окончательный вердикт. И тем более не смертный приговор.       — Она знает о нас! — голос Эдварда повысился. — Она знает, что мы вампиры, Джаспер! Это прямая угроза всей семье! Я думал, что ты понимаешь это.       — Она не угроза, опасна — да, но не является угрозой, — возразил я, даже челюсть напряглась. — Она не собирается никому рассказывать. Более того, она и с нами не горит желанием общаться. Я чувствую это и вижу.       — Ты чувствуешь? — Эдвард рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Ты полагаешься на свой дар эмпатии, чтобы оценить угрозу? С каких пор? Джаспер, эмоции могут быть обманчивы. Люди меняются. Сегодня она может не представлять угрозы, а завтра возьмёт и передумает.       Он сказал последнее с тем самым самодовольным нажимом, от которого у меня внутри что-то резко щёлкнуло. Злость стремительно поднималась плотной стеной, тяжёлой и тёплой, и на этот раз я не стал её сдерживать.       — Забавно слышать это от тебя, — сказал я тихо, но в голосе уже не было мягкости. — Ты читаешь мысли и называешь это истиной в последней инстанции. Слепо веришь каждому страху, каждой случайной фантазии, каждому тёмному импульсу, промелькнувшему в чьей-то голове. Но мой дар вдруг становится «обманчивым», потому что он тебе неудобен? Потому что он говорит не то, что ты жаждешь услышать?       Я сделал шаг ближе, намеренно сокращая дистанцию.       — Ты пользуешься своим даром каждый день, Эдвард. Строишь решения, судьбы и приговоры на чужих мыслях. А я читаю то, что люди даже не умеют скрывать от самих себя, а иногда не могут оформить в осознанную мысль. Эмоции не лгут так легко, как слова. И если ты сейчас смеёшься над этим, значит, ты просто боишься признать: не всё в этом мире поддаётся твоему контролю. Ах, да… эту девушку ты вообще почти не слышишь.       Я остановился, позволяя напряжению повиснуть между нами — острому и неуютному. Понимал: ещё немного, и мы переступим черту, за которой этот спор превратится в настоящий конфликт. Пришлось вынужденно отступить.       — Не делай вид, что твой дар — правда, а мой — слабость. Или мне стоит пару раз «забыть» про контроль над твоей жаждой?       Я не требовал ответа, поэтому почти сразу продолжил:       — Я буду следить за ней. Так же, как и все вы.       — Это не решение проблемы, — невзирая на всё, Эдвард сам шагнул ближе; его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего. — Ты знаешь правила так же хорошо, как и я. Люди, которые знают о нас, должны быть либо превращены, либо устранены. Это закон Вольтури, если они прознают, что мы умолчали… Это…       — Забавно, что ты вспомнил о правилах именно сейчас, — перебил я, и мой голос стал ниже, тяжелее. — Позволь заметить: если бы ты сам следовал правилам, мы бы вообще не привлекли столь пристальное внимание к нашей семье.       Что-то в моём выражении изменилось на долю секунды — и этого хватило.       — И знаешь что? К чёрту Вольтури, — прорычал я, мой акцент стал более выраженным — верный признак того, что я начинаю окончательно отпускать контроль. — Я больше не убиваю невинных людей только потому, что они знают слишком много. Я не тот, кем был раньше, Эдвард. И я не палач.       — Белла… это другое… — он отвёл взгляд, словно и сам понимал, насколько хрупок его аргумент. Эдвард отступил — скорее всего ощутив не только силу сказанных мною слов. Спустя мгновение он снова посмотрел на меня: — Тогда что ты предлагаешь? Просто игнорировать проблему? Надеяться, что она никому не расскажет? Ждать, пока Вольтури не узнают и не придут разбираться сами?       — Я предлагаю держаться прежнего плана: выяснить, что она знает и откуда, — ответил я, разминая шею. — В ней есть что-то… странное, Эдвард. Что-то, что я не могу объяснить. И никто из вас не может.       — Странное? — Эдвард покачал головой. — Джаспер, послушай себя. Ты звучишь так, словно она тебя заворожила.       — Может, и заворожила, — признался я, и это признание удивило даже меня самого. — Но это не меняет факта: я не собираюсь убивать её. Не сейчас. Не пока не узнаю больше. Сам подумай, стратегически это неверное решение. Сначала нужна полная информация, а уже после — решительные действия. Откуда тебе знать, что у неё нет покровителя? Или история с Джеймсом и Викторией тебя ничему не научила?       Эдвард смотрел на меня долго. Слишком долго. Его лицо оставалось непроницаемым, но под этой маской я чувствовал напряжение, стянутое в тугой узел.       — Ты просишь меня довериться тебе, — наконец произнёс он тихо.       — Я не прошу, — ответил я так же спокойно, хотя внутри всё ещё клокотало. — Я беру на себя ответственность. Разница принципиальная.       — Ты ведёшь себя импульсивно, — бросил он, и в этом прозвучала попытка вернуть себе почву под ногами.       Я усмехнулся краем губ. Холодно.       — Нет, Эдвард, — я сделал шаг в сторону, разрывая эту удушающую близость. — Импульсивность — это когда ты готов убить человека, потому что так проще. Потому что так спокойнее. А я выбираю другой путь. Трудный. Медленный. Грязный по-своему. Но без трупа в конце, если есть хоть малейший шанс.       Он отвернулся, провёл рукой по волосам. Всплеск раздражения, сомнения, злости — всё это смешалось в тяжёлый коктейль, и я позволил ему остаться между нами. Не сгладил. Не убрал.       Повисла тишина. Дом за его спиной дышал ровно, спокойно, будто всё происходящее было лишь незначительной трещиной на безупречном фасаде. Но я знал лучше. Такие трещины и рушат здания.       — Ты меняешься, — произнёс Эдвард наконец. В его голосе не было упрёка. Скорее — настороженность.       — Нет, — ответил я, и на мгновение мне показалось, что воздух вокруг стал чуть легче. — Я просто перестал делать вид, что не чувствую.       Я развернулся первым, давая понять, что разговор окончен. Не потому, что я победил. А потому, что решение уже принято.       — Если ты решишь вынести это на совет семьи, — бросил я через плечо, — будь честен до конца. Скажи им не только о Ханне. Скажи, что тебе просто было удобно, когда кто-то другой был готов испачкать руки.       Я обошёл его и вошёл в дом, оставив стоять на крыльце. Раздражение пульсировало в груди вперемешку с глухим разочарованием. Я понимал его страхи. Понимал слишком хорошо. Но его эгоцентризм, его застревание в чёрно-белом мире, его вечная дрожь за Беллу и Ренесми… всё это выводило меня из себя.       Я поднялся по лестнице, направляясь в свою комнату. Сейчас мне нужна была только тишина. Покой. Пространство, где можно было разобрать мысли без чужих голосов. Я открыл дверь — и сразу понял: одиночество мне сегодня не достанется.       Элис сидела на краю кровати. В тусклом свете лампы она казалась почти прозрачной — хрупкой тенью самой себя. Выражение её лица я узнал мгновенно: за годы рядом я научился читать его безошибочно. Она хотела поговорить.       — Привет, — сказала она мягко и едва заметно похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой. — Тяжёлый вечерок?       Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди.       — Можно сказать и так. — Я не спешил отходить от двери, чувствуя, как дерево давит на лопатки. — Ты ведь его создала для меня.       Она наклонила голову, внимательно изучая меня.       — Я слышала ваш разговор с Эдвардом. Вы сильно поссорились. Такого не было… очень давно.       Я усмехнулся без веселья. Элис была права: мы и правда давно не ругались с Эдвардом. Не потому, что между нами не было противоречий, а потому что я слишком часто выбирал молчание. Отступал. Сглаживал углы там, где следовало упираться.       Проще было позволить ему быть «правым», чем поднимать старые тени и напоминать всем, кем я был и кем больше не хотел становиться. Когда-то мы сталкивались чаще. Тогда он ещё не привык читать мои решения между строк, а я не привык подстраиваться под его уверенность в собственной правоте.       Потом вмешалась Элис — с её тихой просьбой быть мягче. Семья, хрупкое равновесие, которое нельзя было раскачивать… И я уступал. Раз за разом. Ради неё.       Но сегодня что-то сдвинулось. Я оттолкнулся от двери и медленно подошёл к окну, глядя в непроглядную темноту леса.       — Элис, прошу. Не сейчас. У меня нет сил на ещё один допрос.       — Я и не собираюсь допрашивать, — сказала она и поднялась. Её движения были плавными, почти невесомыми. — Я просто хочу понять. Ты никогда не защищал людей так… бескомпромиссно. Тем более тех, кто знает нашу тайну.       Я посмотрел на неё. Она припомнила мне Беллу — прекрасно. Да, тогда я был похож на нынешнего Эдварда: убеждал всех, что Свон нужно устранить. Однако не это ли лучший пример того, что не стоит торопиться?       — Я сам не понимаю, что происходит, — признался я тихо. — Эта девушка другая, Элис. В ней есть что-то… Я не могу это объяснить, но должен понять.       — Ты что-то к ней чувствуешь? — осторожно спросила она.       Я замер, вглядываясь в отражение Элис в оконном стекле. Вопрос был простым, но ответ на него казался мне минным полем. Я чувствовал, как её волнение коснулось меня — тонкое, как аромат жасмина, но с привкусом металлической тревоги.       — Нет. Да. Я не знаю, — я сжал переносицу, раздражаясь уже на самого себя. — Это не влечение. Не то, о чём ты думаешь. Скорее… притяжение ума. Интрига. Она как задача, которую невозможно оставить нерешённой.       Элис кивнула, и её лицо смягчилось.       — Я плохо вижу её, — сказала она тихо. — Всего лишь обрывки, фрагменты. Ничего цельного. Но она важна, Джаспер. Каким-то образом она уже вплетена в наше будущее. Она влияет на него самим своим существованием.       Я посмотрел на неё внимательнее, ловя каждое мимолётное изменение в её эмоциях.       — Что-то опасное?       — Пока нет, вернее… уже нет, — она покачала головой. — Когда мы рядом, мои видения выглядят почти буднично. Её будущее размыто, будто что-то мешает мне видеть дальше. Но в одном я уверена: она не враг. По крайней мере сейчас, пока мы рядом.       Это принесло облегчение. Осознание того, что Элис не видит в Ханне прямой угрозы, наконец позволило мне выдохнуть. Значит, я не ошибался. Напряжение, сковывавшее мои плечи весь вечер, начало медленно отступать.       Элис шагнула ближе и обняла меня. Её руки сомкнулись вокруг моей талии, голова легла мне на грудь. Я обнял её в ответ — машинально, привычно, положив подбородок ей на макушку.       Через пару мгновений она подняла голову и поцеловала меня. Поцелуй был тёплым, мягким, полным доверия. Я ответил, но мысли упрямо возвращались к другому — к этой странной девчонке, к Ханне, к её эмоциям, к тому странному покою, который возникал рядом с ней.       Я отстранился первым. Это было неправильно. Думать о другой в такой момент — почти предательство. Мне нужно было привести мысли в порядок.       Элис улыбнулась — тихо, понимающе, как будто сидела в моей голове. Она не стала меня удерживать или задавать лишние вопросы.       — Разберись, — сказала она. — Узнай, кто она и что знает. Но будь осторожен. И не ругайся с семьёй.       Она поцеловала меня ещё раз, коротко, почти невесомо, и направилась к двери.       — Я оставлю тебя одного, — сказала она, обернувшись. — Тебе это нужно.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Я остался один с чётким пониманием, что от меня всё ещё что-то ускользает.       Подошёл к окну и посмотрел в тёмный лес. Луна скрывалась за облаками, оставляя на деревьях бледные, призрачные тени. Дом был непривычно тих. Семья дала мне пространство. И я наконец позволил мыслям развернуться полностью.              Ханна.       Она знала о нас. Это был факт. Но откуда? Как? От кого? Кто рассказал человеку о вампирах и при этом оставил его в живых? Был вариант, что она догадалась сама, как, к примеру, Белла. Однако их истории разительно отличаются.       Дальше.       Её эмоциональный фон был отдельной загадкой. Тот барьер, что окружал её, приглушал чувства. Для человека это было неестественно. Люди для эмпата — открытые книги, их эмоции громкие, хаотичные. А Ханна была собранной. Контролирующей. Почти как мы. Но она не была вампиром. Я слышал её сердце. Чувствовал тепло кожи, ритм дыхания. И она точно не гибрид.       Тогда кто она?              А этот эффект… Когда я фокусировался на ней, весь остальной эмоциональный шум исчезал. Полная тишина. Облегчение, почти опьяняющее. Впервые с момента обращения я мог просто существовать, не неся на себе груз чужих чувств.       Это было опасно. Потому что делало её необходимой. Не в романтическом смысле — я был предан Элис. Но как источник покоя. Как нечто, к чему разум начинал тянуться сам.       Ночь для меня превратилась в бесконечный допрос самого себя. Мысли о Ханне накатывали волнами, цеплялись одна за другую, не давая ни покоя, ни привычной холодной ясности. Я перебирал детали, эмоции, собственные реакции и каждый раз упирался в одно и то же ощущение, чуждое мне самому.       Под утро я откинулся на спинку кресла и запрокинул голову, лишь изображая отдых. Старый рефлекс человека, бессмысленный жест для вампира. Мы не спим. Мы ждем, замираем, имитируем. Не больше. Но потом я позволил себе воспроизвести тот самый покой, что возник рядом с Ханной. Не мысль, не образ — состояние. И в тот же миг что-то сломалось — или починилось.       Мысли оборвались резко, словно кто-то выдернул штекер из розетки. Эмоции осели, перестали резонировать. Сознание потяжелело и утратило чёткость. Я даже не заметил, когда «просто сидел» превратилось в нечто иное. Я не уснул — я полностью отключился. По-настоящему. Глубоко. Невозможное для вампира состояние.       Шок и осознание настигли меня вместе с резкой вибрацией телефона. Я порывисто выпрямился, будто вынырнул из ледяной воды, пытаясь осознать, что со мной произошло. На экране — сообщение от Беллы. Короткое, но дополнительно выбивающее почву из-под ног: Ханна пришла в себя. Очнулась, задала вопросы, ушла из кампуса. Перед уходом попросила мой номер телефона.       Несколько минут я просто сидел, глядя в одну точку, возвращая контроль над телом и разумом. Прокручивал произошедшее снова и снова, пытаясь понять, как это могло произойти. Как я вообще оказался способным… отключиться? Совсем как… человек.       Это было неправильно. Невозможно. Я сразу подумал о Карлайле. Если кто и мог объяснить случившееся, то только он. Я резко поднялся с кресла, прислушиваясь к дому. И только хотел выйти из комнаты, как мой телефон оповестил о звонке. Я посмотрел на дисплей. Номер неизвестный, но я почему-то был уверен, что это Ханна. Я поднял трубку не сразу. Что-то мне подсказывало, чем больше я с ней общаюсь, тем сильнее меняется всё вокруг. Но тело сработало быстрее — я принял вызов. Разговор был коротким, но как это обычно бывало с Ханной — полон непредсказуемости и неожиданных решений.       Как и предполагалось, она ничего не помнила. И я решил этим воспользоваться. Но раскрывать все карты по телефону слишком глупо. Я должен чувствовать её, видеть реакции.       «Ты много говорила. О вещах, которые… не должна была знать», — я намеренно сказал так расплывчато и двояко, чтобы зацепить, заставить прийти на встречу. И у меня получилось.       Тридцать минут — я дал ей тридцать минут, чтобы она успела осесть в кафе «Чаффи», подумать, подготовиться к нашему разговору. А себе — чтобы решить, как именно я буду вести эту беседу.       Элис прислала сообщение минуту назад: «Солнце через час. Будь осторожен». Я усмехнулся, убирая телефон в карман кожаной куртки. Она уже знала, куда я направлюсь. К этому невозможно привыкнуть.       Я подъехал к кафе — намеренно громко, позволяя двигателю мотоцикла взреветь. Театральность? Возможно. Но я хотел, чтобы она услышала моё прибытие, чтобы у неё было время собраться. Или, наоборот, потерять самообладание. Конечно, я рассчитывал на второй вариант.       Сняв шлем, я провёл рукой по волосам, приводя их в порядок. Жизнь в облике вампира научила меня, что внешность — это оружие, ещё один инструмент манипуляции. Люди судят по тому, что видят, и я давно научился использовать это в своих целях. Чёрная кожаная куртка, тёмные джинсы, ботинки — всё безупречно чистое, без единой царапины. Я знал, как выгляжу в глазах людей: опасным, недоступным, слегка угрожающим и вместе с этим по природе своей — притягательным. Именно то, что мне было нужно сейчас. Я хотел надавить на Ханну. Внутренне, внешне. Хотел загнать её в тупик, обнажить её страх, который заставил бы её раскрыться.       Я толкнул дверь кафе и сразу же нашёл её взглядом. Ханна сидела у окна, спиной к стене — тактически грамотная позиция. Интересно. Перед ней дымилась тарелка супа, но она не ела, а просто смотрела в окно, явно погружённая в свои мысли.       Я позволил себе секунду, чтобы изучить её эмоциональный фон, прежде чем она заметит меня. Нервозность — острая, колючая, как иглы под кожей. Страх — глубокий, но контролируемый, не паника, а осторожность. Решимость — твёрдая, как сталь, пронизывающая всё остальное. И что-то ещё… что-то, что я не мог точно идентифицировать. Какая-то странная отстранённость, словно часть её была где-то далеко, наблюдая за ситуацией со стороны.       Она повернула голову, и наши взгляды встретились. Я почувствовал, как её эмоции на мгновение вспыхнули ярче — всплеск адреналина, учащение сердцебиения — но затем она взяла себя в руки, и барьер вокруг неё стал плотнее. Удивительно. Большинство людей не могли контролировать свои эмоциональные реакции так быстро.       Я направился к её столику, двигаясь размеренно, не спеша. Каждый мой шаг был выверен, каждое движение контролировано. Я видел, как она изучает меня — её взгляд скользил по моему лицу, одежде, оценивая, анализируя.       Умная девочка.       — Привет, Ханна, — сказал я, усаживаясь напротив неё. — Выглядишь лучше, чем ожидалось.       Моя улыбка была тщательно откалибрована — дружелюбная, но не слишком, с лёгким оттенком насмешки. Я хотел, чтобы она чувствовала себя немного неуютно, немного под давлением. Люди говорят больше, когда нервничают.       — Спасибо, — её голос был сухим. — Тебе тоже не помешало бы поспать.       Я усмехнулся. Остроумная. Мне это нравилось. Несмотря на свой возраст она казалась равным мне собеседником. Я окинул взглядом её недоеденный суп, затем снова посмотрел на неё. Её сердцебиение было учащённым, но не критично. Дыхание ровное. Она держала себя в руках лучше, чем я ожидал.       — Так что ты помнишь? — спросил я напрямую, откидываясь на спинку стула и копируя её позу. Отзеркаливание — классический приём для создания подсознательного доверия. Я видел, как её глаза на мгновение сузились, замечая это. Определённо умная.       — Есть не хочешь? Утро как-никак, — она проигнорировала мой вопрос, хлопая ресницами с наигранной невинностью, но тон её голоса был притравлен издёвкой. Только вампир мог бы понять это.       Я почувствовал волну её эмоций — она пыталась взять контроль над разговором, отвлечь меня. Интересная тактика. Но я не собирался позволить ей уйти от ответа.       — Ты рассуждала о притворстве, смерти и чувствах, Ханна, — сказал я, позволяя своему южному акценту проявиться сильнее. Я знал, что он делал мой голос более мягким, менее угрожающим, но одновременно и более запоминающимся. — И я не голоден. Спасибо.       Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, как напряжение между нами нарастает. Это была игра, шахматная партия, где каждое слово было ходом. Она моргнула первой. Маленькая победа, но я её засчитал.       — И что из этого не должна знать обычная шестнадцатилетняя девушка? — спросила она, и в её голосе прозвучал вызов.       Я прищурился, изучая её лицо. Она была хороша в этой игре — слишком хороша для обычной девушки-подростка.       — Ты когда-нибудь слышала, что даже обычные слова могут стать ядом? — я позволил своему голосу стать холоднее, добавив в него лёгкую угрозу.       Это был тест. Я хотел увидеть, как она отреагирует на прямую угрозу. Большинство людей испугались бы, отступили. Но Ханна просто прищурилась в ответ, встречая мой взгляд без страха.       Впечатляюще.       — Не понимаю, о чём ты, Джаспер, — сказала она, черпая суп ложкой.       Ложь. Я чувствовал её ложь в каждой ноте её эмоционального фона. Но она лгала так уверенно, так естественно, что если бы не мой дар, я мог бы поверить.       — Кто ты, Ханна? — я наклонился вперёд, не отрывая от неё взгляда.       Это был ключевой вопрос. Тот, ради которого я здесь. Потому что она была не тем, кем казалась. Я чувствовал это каждой клеткой своего мёртвого тела.       — Ханна Хофер, — резко ответила она, вытирая губы салфеткой. — О каком ещё бреде поговорим?       Я откинулся назад, позволяя себе небольшую паузу. Затем произнёс слова, которые она говорила мне прошлой ночью, цитируя их почти дословно:       — «Неосознанное притворство в первой жизни и уже намеренное — во второй. Это моё безумие, но внезапно рядом с тобой мне стало спокойно, ведь ты считываешь все эмоции, будь они фальшивыми или настоящими. С тобой нет смысла притворяться, Джаспер». Тогда почему ты притворяешься сейчас, Ханна?       Я видел, как она замерла. Её эмоции взорвались — шок, страх, паника — но она снова искусно быстро взяла себя в руки, подавляя выбивающуюся реакцию. Невероятная сила воли для человека.       — Я была пьяна, — сказала она, опуская взгляд. — С твоей стороны очень некультурно сейчас припоминать случайно вырвавшиеся у меня откровения.       Я чувствовал, как она лихорадочно думает, пытаясь найти выход из ситуации. Её эмоции метались, как загнанный зверь в клетке. В тех словах, сказанных ею накануне, была какая-то истина. Я опять оказался прав, и это радовало.       — Что ещё я говорила? — спросила она, и в её голосе прозвучала холодная беспристрастность.       Интересно. Она перешла в режим оценки ущерба — пыталась оценить масштаб катастрофы, прежде чем принимать решение о дальнейших действиях.       — О смерти, — сказал я, наблюдая за её реакцией. — Что даже после неё тебе не дают отдохнуть.       Она вздохнула, отворачиваясь к окну. Я чувствовал её разочарование, смешанное с чем-то похожим на… смирение? Словно она ожидала, что всё может пойти не так.       — О чувствах, которые кому-то даны в избытке, а кто-то и вовсе их лишён, — закончил я.       Пауза. Затем она неожиданно сменила тему:       — Как я оказалась в кампусе?       Я позволил ей это отступление. Иногда лучше дать противнику немного передышки, прежде чем нанести следующий удар.       — После того как мы вернулись в тот дом за твоими вещами, ты выпила ещё какой-то дряни. Отключалась на полпути к моей машине. Я привёз тебя в кампус, а Белла помогла дотащить тебя до кровати.       — Ты нёс меня на руках? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то… любопытное.       — Можно сказать и так, — уклончиво ответил я, не понимая, к чему она задала этот вопрос.       Официантка подошла к нашему столику, и Ханна заказала для меня кофе, что было странным с её стороны. Я проверил телефон — сообщение от Элис о надвигающемся солнце. Мне нужно было заканчивать этот разговор. Но Ханна опередила меня. Она наклонилась над столом, и я приготовился к её следующему ходу, забыв о солнце, которое было прямой угрозой для конспирации.       — Про ядовитые слова ты прямо в точку попал, Хейл, — начала она, и я почувствовал, как её состояние резко изменилось. — А теперь, чтобы не разрывать твою прекрасную голову своими странными вчерашними откровениями, я поясню их.       И она рассказала мне историю. Историю об отце-насильнике, о больной матери, о годах притворства и выживания. Её слова звучали чётко, холодно, почти клинически. И я почувствовал этот посыл.       Боль — глубокая, застарелая, как старая рана, которая никогда не заживает полностью. Стыд — жгучий, удушающий. Гнев — холодный, парализующий, выжигающий изнутри. И под всем этим — память. Яркие, болезненные воспоминания о чём-то ужасном, непоправимом.       Но… что-то не сходилось. Эмоции были настоящими, но — залежалыми. Словно она доставала их из пыльного сундука, а не проживала здесь и сейчас. Слишком много контроля, слишком много дистанции, будто она была лишь зрителем в собственном кошмаре.       Я замер, прислушиваясь к своей интуиции. Она лгала? Или скармливала мне правду по частям, утаивая главное?       В её потемневших синих глазах промелькнуло что-то — вызов. Она не просто ждала ответа — она препарировала мою реакцию, проверяя меня на прочность. Поверю ли я?       И я понял. Она дала мне объяснение, которое было достаточно ужасным, чтобы я прекратил копать глубже. Она использовала свою боль — настоящую или выдуманную — как щит.       Умно. Очень умно, чёрт возьми, для девчонки шестнадцати лет.       Она встала, накидывая парку на плечи, и наклонилась к моему уху. Её дыхание было тёплым, её запах — успокаивающим.       — Не подавись кофе, представляя это. И не забудь о чаевых.       И она ушла. Просто встала и вышла, оставив меня один на один с нетронутым кофе и ворохом вопросов. А ведь планировалось, что я получу хотя бы один ответ. Я смотрел ей вслед, слушая, как каблуки намеренно громко и демонстративно выбивают ритм в тишине кафе. В каждом её движении читалось торжество. Прежде чем дверь закрылась, я кожей почувствовал эту волну её самодовольства и удовлетворения.       Я откинулся на спинку стула и позволил себе усмехнуться. Она была уверена в своей победе. Верила, что бросила мне кость, которая утихомирит моё любопытство, и я наконец оставлю её в покое.       Но Ханна Хофер просчиталась. Теперь я знал наверняка: она защищает что-то гораздо более масштабное, защищает с отчаянной решимостью загнанного в угол зверя. А её исповедь, какой бы жуткой она ни казалась, была лишь дымовой завесой.       Я взял чашку — кофе был холодным и мертвым, как и всё, что едят люди. Сделав вдох, я попытался сосредоточиться и вытеснить из легких запах олеандра — её запах, в котором теперь отчетливо слышался привкус яда.       Первая жизнь и вторая. Притворство. Смерть, не принесшая покоя. Избыток чувств — и их полное отсутствие. И эта нелепая история о её отце... Ложь в каждом слове, но сами эмоции были пугающе правдивы. Я сжал переносицу, заставляя мысли выстроиться в точную линию. Я не мог позволить им превратиться в хаос, в который они вечно скатывались, когда что-то задевало слишком глубоко.       Жертва? Нет, это слово ей не подходило. Не в том смысле, в каком люди любят его использовать. Да, её боль была подлинной, я чувствовал её слишком остро, чтобы сомневаться. Но то была боль переработанная, закаленная, превращённая в инструмент. Так не говорят те, кто всё ещё идет ко дну. Так чеканят слова те, кто давно выбрался на берег и научился носить свои шрамы как броню.       И всё же… было ещё что-то.       Её эмоции не сходились по времени. Они не совпадали ни с возрастом, ни с телом, ни с той биографией, которую она мне скормила и которую нарыл Эммет. В них не было подростковой неустойчивости, не было свежей паники — того хаоса, который я привык ощущать у людей с подобным прошлым. Это была боль взрослого существа. Уставшего. Старого. Слишком зрелого для молодой девочки.       «Первая жизнь и вторая», — снова всплыло в голове. Фраза эхом отозвалась где-то в основании черепа. Люди так не говорят. Даже травмированные. Даже сломанные. Так говорят те, кто действительно переступил границу.       Я поймал себя на том, что злюсь. Не на неё. На себя. Вместо привычного расчёта и чёткого алгоритма действий во мне поселилось зудящее, ядовитое чувство незавершенности. Она вышла из разговора на своих условиях, оставив меня с пустыми руками и осознанием того, что я позволил ей уйти, не вытряс из неё правду. Эта неудача бесила больше всего.       И всё же, несмотря на раздражение, несмотря на тревожное ощущение, что я ступаю на территорию, где мои правила больше не работают, внутри не было отторжения. Мой внутренний компас, всегда указывавший на опасность, молчал. Вместо этого стрелка застыла на странном, настойчивом чувстве правильности происходящего. Как будто этот разговор был не ошибкой, а необходимым шагом.       Ханна Хофер была опасна. Но не так, как думал Эдвард. Она была опасна не знанием. Она была опасна своей аномальной способностью выживать среди монстров, потому что чувствовала себя похожим чудовищем.       Я медленно выдохнул и убрал руки от лица. Оставил деньги на столе — включая щедрые чаевые, на которых она демонстративно настояла, — и вышел из кафе. Солнце начинало пробиваться сквозь облака, и мне нужно было уезжать.       Остаток субботнего дня и всё воскресенье я провёл в доме, запершись в комнате. Я снова и снова сверял обрывки информации, добытые Эмметом, с тем, что услышал от Ханны, и с собственными ощущениями. Это не было детективным расследованием — это была попытка собрать пазл, в котором детали от разных наборов. Линии сходились, а потом внезапно обрывались, оставляя после себя раздражающую тишину. Её биография выглядела правдоподобно — ровно до того момента, пока я не начинал вслушиваться в её эмоциональный след.       Там, где должна была быть зыбкость жертвы, была железная дисциплина. Там, где ожидался страх, была выученная, почти военная сдержанность. Мой разум спотыкался об это несоответствие. Я ловил себя на том, что возвращаюсь к её голосу, к паузам между словами, пытаясь найти брешь в её защите. Она не просто закрылась — она выстроила прозрачный, но непроницаемый барьер. Формально доступна, а по сути — вне зоны досягаемости.       Чистое, концентрированное раздражение профессионала, столкнувшегося с нерешаемой задачей. Я не понимал её. Не мог классифицировать. И эта неизвестность впивалась в меня сотней мелких игл, требуя немедленного объяснения, которого у меня не было. Это бесило. И притягивало, чтобы продолжить копать дальше.       К утру понедельника ясности не прибавилось. Когда Элис, Эдвард и Белла собрались в университет, я задержался в холле по просьбе Карлайла. Его тон был мягким, почти будничным, но я почувствовал: это разговор не для лишних ушей. Только он и я.       Я проводил Эдварда взглядом. Он ответил тем же — коротким, слишком внимательным прищуром. Мысль о том, что он успел сказать Карлайлу о нашей неприятной стычке, кольнула, но я поспешно отогнал её. Дом быстро опустел, наполнился привычной тишиной, в которой слышно гораздо больше, чем в любом шуме.       Карлайл жестом пригласил меня в кабинет. Утренний свет падал на книжные полки и старые медицинские атласы, расставленные с той безупречной аккуратностью, которая определяла всю его жизнь. Он сел напротив и скрестил пальцы. В его взгляде не было оценки — только изучение и глубокое, молчаливое уважение. Это рождало во мне странное, умиротворяющее чувство равенства.       — Мне нужно твоё мнение, Джаспер, — произнес он, выдержав паузу. — Не сухие факты и не логические выводы. Твоё интуитивное чутье.       Я почувствовал, как внутри разливается тёплое, почти гордое напряжение. Карлайл редко спрашивал совета, если только не взвесил всё сам до последней крупицы. Его доверие значило слишком много. Пожалуй, даже больше, чем я готов был признать.       — Ханна Хофер, — продолжил он спокойно. — Семья переживает. Я не вправе игнорировать этот факт. Какое у тебя сложилось впечатление об этой девушке?       Я помедлил. Не потому, что у меня не было ответа, а потому, что он был сложнее любого краткого вывода.       — Она не угроза в привычном смысле, — произнёс я, взвешивая каждое слово. — Она знает больше, чем должна, это факт. Но ею движет не любопытство и не жажда выгоды. Она несет эти знания так, будто они достались ей случайно.       Я сделал паузу, прислушиваясь к своим мыслям.       — Думаю, она встречала кого-то из наших. Кого-то, кто раскрыл себя и по какой-то причине оставил её в живых, просто исчез. Эта девушка… выживала. Долго. И научилась это делать так, чтобы не привлекать внимания. И наше ей определённо не нравится.       Карлайл кивнул, поощряя продолжать.       — Её эмоции… приглушённые, даже для меня, — добавил я, вглядываясь в пространство перед собой. — Словно за плотной завесой. Но я могу их считывать. У меня есть одно предположение, Карлайл, но я пока не готов им делиться — оно слишком зыбкое.       Я перевёл взгляд на него.       — Она действует зрело. Никаких истерик, привычных для подростка, никаких свежих травм. Скорее в ней говорит опыт — давно пережитый и разложенный по полкам. Такие люди опасны только в одном случае: если их загнать в угол.       — Ты предлагаешь защиту? — спросил он без осуждения.       — Я предлагаю время. Защита ей не нужна, — поправил я, и мой голос прозвучал суше, чем я планировал. — Но наблюдение необходимо. Давление только все испортит. Я знаю, Элис уверена, что её нельзя игнорировать, что нужно быть рядом. Это не вяжется с моими выводами.       Я сделал паузу, поймав спокойный взгляд Карлайла.       — Если она действительно способна нам навредить… мы это почувствуем. Я почувствую малейшую вспышку намерения раньше, чем она успеет его осознать.       Карлайл смотрел на меня долго, но в его взгляде не было сомнения. Скорее — внутренние весы, на которых он взвешивал мои слова и возможные риски.       — Тогда продолжай, — произнёс он наконец. — И держи меня в курсе. Я доверяю твоему чутью, Джаспер. Но помни: я не хочу никаких жертв.       Когда я вышел из кабинета, мне неожиданно стало легче. Словно часть напряжения, которое я копил в себе все выходные, наконец обрела форму и перестала давить изнутри. Стоило озвучить то, что крутилось в голове, как хаос в мыслях сменился четким порядком. Карлайл снова проявил ту редкую черту, за которую я его уважал: умение слушать, не перебивая саму суть сказанного. Сколько бы раз я ни убеждался в его мудрости, каждый раз это ощущалось как впервые.       В университет я приехал к третьей лекции. Белла ещё накануне упоминала, что Ханне нездоровилось, но я списал это на обычную человеческую слабость — простуду или усталость. Ничего, что заслуживало бы внимания. По крайней мере, так казалось мне тогда.       Но стоило мне заметить её в фойе, как напряжение вернулось, выбивая из головы все рациональные оправдания. Это было не просто недомогание. Я считал это состояние ещё до того, как она тяжело прислонилась к колонне. Люди вокруг видели лишь уставшую студентку. Я же фиксировал иное: перегрузку. Организм не справлялся, но разум железной хваткой удерживал остатки контроля, не желая сдаваться.       Я поймал себя на дежавю — сильном, почти болезненном. Меня словно швырнуло назад, на поля сражений рядом с Марией, где каждое решение означало жизнь или смерть. Там не было права на слабость. Никогда. Малейшая дрожь могла стоить жизни тебе, мгновение сомнения — всем остальным. В те времена даже вампирская плоть работала на пределе, мысли закипали, а эмоции выгорали, но ты не имел права сдаваться. Ты вгрызался в контроль, потому что альтернативой был хаос. И смерть.       И вот теперь передо мной была Ханна. Человеческое тело, работающее на износ; физический сбой, который она пыталась игнорировать с пугающим упорством. Я видел это в каждом её движении, в каждом судорожном вдохе, в том, как она буквально заставляла свои мышцы держать вертикальное положение.       Разница была лишь в декорациях. Здесь не было выжженной земли Юга, пороха и свежей крови, не было угрозы немедленной смерти. Но эмоциональный отпечаток был идентичен: слабость — это приговор. Падение — это конец. Она боролась, отчаянно удерживая власть над телом и ускользающим сознанием, точно так же, как я когда-то боролся за остатки рассудка на поле боя.        Меня захлестнула волна глухого раздражения. Оно поднималось изнутри, едкое и холодное. Бесило всё: её неуместное упрямство, этот шумный коридор, но больше всего — тот факт, что я трачу время, созерцая этот бессмысленный акт самоотречения. Это не имело отношения к сочувствию. Скорее, досада наблюдающего, как кто-то пытается починить сложный механизм голыми руками, захлебываясь кровью, но не прося о помощи.       Я резко дёрнул головой, вышвыривая картины прошлого из сознания. Хватит.       Я не собирался быть её спасителем. Но этот «фонящий» на весь холл резонанс её борьбы лишал меня равновесия, ввинчиваясь в сознание навязчивым, болезненным ритмом, от которого невозможно было заслониться.       Элис оказалась рядом с ней почти одновременно со мной. Как всегда — беззвучно, как всегда своевременно. Её голос звучал мягко, слишком гладко и безмятежно для ситуации. И почему-то я был абсолютно уверен: Ханна это не оценит.       — Ханна, тебе плохо?       Ответ последовал незамедлительно, и в нём не было ни капли той вежливой признательности, которую обычно вызывала Элис. Ханна даже не посмотрела на неё.       — Оставьте меня в покое.       Это не было просьбой. Это был последний, отчаянный рывок воли. Ханна оттолкнулась от колонны и двинулась вперёд — тяжело, словно продираясь сквозь густую воду. Десять шагов. Не больше. Финал этой попытки был предрешен. Я просто обогнал её и встал на пути, ожидая, когда упрямство окончательно проиграет истощению.       Она потеряла равновесие резко, без изящества. Ханна даже не осознала, как я оказался рядом и перехватил её прежде, чем она успела рухнуть вниз. Её пальцы вцепились в мою рубашку машинально, с судорожной силой, словно в единственную опору в рушащемся мире. Взгляд мгновенно метнулся к моему лицу — настороженный, острый, готовый отразить атаку, даже если этой «атакой» была лишь моя поддерживающая рука.       В её глазах я прочитал не страх, а яростное сопротивление. И это… выводило из себя, задевая какой-то глубокий нерв, но я был вынужден признать: это впечатляло. Её тело оказалось горячим. Слишком. Даже сквозь ткань рубашки я ощущал эту ненормальную температуру.       — У неё жар, — сказал я спокойно, фиксируя очевидное. — В кампус или в больницу?       Элис нахмурилась. Я не мог понять, вглядывается ли она в переплетения будущего или просто пытается просчитать последствия каждого возможного шага.       — В кампус, — наконец произнесла она, словно вынося вердикт, но в её голосе сквозила несвойственная ей осторожность.       Я без лишних слов поднял Ханну на руки. Почувствовал, как её мышцы непроизвольно расслабляются, сдаваясь под весом собственного бессилия. Но разум не последовал за телом. Ханна не доверяла мне — её смирение было продиктовано лишь физической слабостью.       На улице свежий воздух слегка остудил её кожу. Дыхание девушки стало ровнее, и почти сразу она шевельнулась у меня на руках, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию самостоятельности.       — Остановись, — требование, почти приказ.       Уже бредит? Я прищурился, внимательно изучая её лицо. Зрачки расширены, но взгляд ясный. Чрезмерно ясный для такого состояния.       — Ханна, ты еле держишься на ногах, — вмешалась Элис где-то сбоку. — Мы хотим помочь.       — Поставь меня на землю, — сказала Ханна, глядя прямо на меня. Она игнорировала Элис так, словно той вообще не существовало.       Этот взгляд был вызовом. Не просьбой, не мольбой о спасении, а прямой провокацией. Будто она и впрямь вообразила, что может диктовать мне условия, находясь в шаге от обморока.       Я стиснул челюсть. Внутри закипало. Откуда в этой девчонке столько спеси? Этот повелительный тон, эта нелепая, неуместная гордость... Вместо благодарности за спасение — попытка командовать тем, кто сильнее её в сотни раз. Это было не просто глупо, это было оскорбительно.       Если бы не приличия, которые я всё ещё был обязан соблюдать, и не этот чёртов университет, кишащий свидетелями, я бы просто разжал руки. Холодно, демонстративно, позволяя ей ощутить весь вес собственного ничтожества. Пусть бы гравитация объяснила ей то, что она отказывалась признавать: она — всего лишь хрупкий человек, который вот-вот сломается. Мысль была отчётливой и, к моему яростному неудовольствию, слишком соблазнительной.       Я остановился и медленно опустил её на землю.       Она тут же пошатнулась, едва удержав равновесие, инстинктивно ухватившись за моё предплечье. Я нахмурился, глядя на её побелевшие костяшки, но не шевельнул и мускулом. Я не собирался поддерживать её снова. Раз она так жаждала стоять на собственных ногах — пусть стоит.       Через секунду она выпрямилась. Резко разорвав контакт, Ханна развернулась и пошла в сторону кампуса, снова игнорируя слова Элис, брошенные ей вслед. Её шаги были неровными, тяжелыми, но всё такими же упрямыми. Она буквально вколачивала себя в каждый следующий метр.       Я смотрел ей вслед дольше, чем следовало. Она была больна, измотана и едва держалась в сознании.       — Джаспер?       Я повернул голову. Элис стояла рядом — внешне само спокойствие, но в глубине её глаз промелькнула тревога. Пару секунд она просто изучала моё лицо, пытаясь пробиться сквозь мои щиты, но я оставался непроницаемым. Сейчас я не хотел, чтобы даже она видела этот странный осадок, который оставила после себя Ханна.       — Пойдём. Вернёмся к занятиям, — сказал я тихо, мой голос прозвучал ровно, словно ничего не произошло. А случайная стычка с этой девчонкой — всего лишь досадная заминка в расписании. Но я знал, что это ложь.       Элис кивнула, делая вид, что принимает мою маску спокойствия, но её пальцы сжались на моей ладони чуть крепче, чем обычно. Я заметил этот жест, но промолчал. Она быстро достала телефон и набрала Беллу, вкратце попросив присмотреть за Ханной в кампусе. Я слушал каждое слово, но не вмешивался — я впитывал информацию, фиксируя её где-то на задворках сознания.       Прежде чем войти в здание, я еще раз обернулся. Её силуэт уже почти растворился в толпе студентов, теряя четкость, но в памяти он останется резким и острым, словно лезвие ножа.       Остаток дня прошёл спокойно. К моему удивлению, Эдвард довольно быстро присоединился к нам, оставив Беллу с Ханной. Я не позволил себе даже в мыслях акцентировать на этом внимание — Элис была рядом, а нарываться на новый конфликт не хотелось.       К вечеру вернулась Белла. Она была на взводе. Я захлопнул книгу и спустился в гостиную, куда, словно по негласному сигналу, стянулись и остальные. Белла объявила: Ханна, наконец-то, готова к разговору. Я едва сдержал ухмылку — никто, кроме, пожалуй, Эммета, не разделял моего воодушевления.       — То есть ты хочешь сказать, что она знает обо мне? Об Эммете? О Карлайле и Эсми? — голос Розали сорвался на высокой ноте.       Я медленно обвел взглядом присутствующих. Сейчас было важно погасить пламя прежде, чем оно разгорится; подготовить почву для встречи, которая и так обещала быть непростой… но интересной.       — Да, — спокойно ответила Белла, словно пыталась сбалансировать накал эмоций, помогая тем самым мне. — Более того, она в курсе, что мы живем одной семьей.       Я мягко скрестил руки на груди, кожей ощущая сгустившееся в комнате напряжение. Розали замерла, напоминая взведенный курок. Эммет, напротив, бросил на меня многозначительный взгляд — в его глазах читался азарт, он явно ждал зрелища. Эдвард застыл в кресле, превратившись в каменное изваяние; каждая его жилка была натянута, как струна, готовая лопнуть от малейшего толчка. Элис, стоявшая рядом, казалась спокойной, но в глубине её зрачков застыла едва уловимая тревога. Во мне же росло предвкушение. Я понимал: визит Ханны станет проверкой на прочность для каждого из нас.