Глава 4. Доверие.

      Два дня подготовки. Два проклятых дня ради встречи с девчонкой. Человеком, которому едва исполнилось шестнадцать.       Каллены. Каждый из нас прожил больше века— кроме Беллы, разумеется. Вампиры с безупречной выдержкой, отточенной самодисциплиной и вечной, почти болезненной моралью. И всё же мы готовились к разговору с человеком так, словно собирались штурмовать укреплённую цитадель. Расчёты, предосторожности, пути отхода... Смехотворно. Настоящий памятник нашему коллективному помешательству.       Я считал, что давно научился ждать. Вечность приучает к терпению, делает его естественным. Но сейчас ожидание разъедало меня изнутри, точно кислота — металл.       Я, конечно, понимал причину, пусть это и заставляло меня скрипеть зубами. Закрытая, собранная, вызывающе отстранённая — именно эта её манера и внушала тревогу. Она старательно делала вид, что нас не существует, будто мы — досадная аномалия, не заслуживающая внимания. Подобное молчание не угрожает напрямую, но заставляет вечно быть начеку. И вдруг — перемена. Она сама попросила о встрече. Сама назначила её здесь, на нашей территории.       Это не было похоже на капитуляцию. Скорее, очередной ход. Ханна определенно что-то задумала. И мне чертовски не нравится эта внезапная открытость. Но в то же время... она не могла не интриговать.       Первый день сорвался из-за солнца. Элис увидела проясняющееся солнце, и встречу пришлось отложить. Я воспринял это спокойнее, чем ожидал. Отсрочка просто подарила мне время. Настоящее. Честное. Не то время, которым прикрываются, откладывая мысли в долгий ящик, а то, которого у нас и без того было вдоволь.       Я потратил его на то, чтобы препарировать собственные чувства. Взглянул на них без привычной брони сдержанности, без предвзятости и фильтров, позволяя им просто быть. Я пытался уловить тот момент, когда мой внутренний порядок дает сбой, деформируясь и меняя очертания под влиянием присутствия Ханны.              На моём столе лежало несколько книг по психологии. Старые, зачитанные, с потрепанными переплётами и моими заметками на полях. Как бы я ни пытался обмануть себя, каждая из них могла быть о Ханне. Среди массивных томов притаился исписанный моей рукой листок. Тонкий, почти неуместный на фоне плотных страниц академических фолиантов. Я коснулся бумаги кончиками пальцев.       Ханна Хофер, 2009 г.р., 16 лет. Студентка государственного университета Анкориджа.       Ниже, аккуратным почерком, был выведен вопрос, который я до этого ни разу не позволял себе произнести вслух:       Социопатка или алекситимик?       Ханна была либо одним, либо другим. Это объясняло многое: её отстранённость, пугающее спокойствие, отсутствие ожидаемых реакций на внешние стимулы. То, как она смотрела на мир — не холодно, нет, но будто издалека, с недосягаемой для живых дистанции. Я не стал записывать окончательный вывод, оставив вопрос открытым. Моё решение ещё не окрепло. Оно затаилось в этой тишине, выжидая подходящего момента, чтобы окончательно оформиться.       Второй день ушёл на охоту и бесконечный семейный совет. На нём моё спокойствие почти иссякло.              Охота была необходимостью. Карлайл настоял: мы должны быть сыты и предельно собраны. В этом я был с ним солидарен. Я не собирался рисковать — особенно когда раздражение Розали проходило сквозь меня, звеня, как слишком туго натянутая струна. Такие вещи нельзя игнорировать. Рано или поздно они рвутся.       После охоты мы по привычке собрались в гостиной. Знакомое до мелочей пространство вдруг стало невыносимо тесным. Разговор о грядущей встрече виделся коротким, почти формальным, но семейный совет редко следует плану. Обсуждение растянулось на долгие, изматывающие часы. Слова ходили по кругу, аргументы зациклились, а тревога оседала в комнате тяжёлым осадком. Я кивал, удерживая равновесие из последних сил, и часто прикрывал глаза, чтобы не захлебнуться в чужих эмоциях. С каждой минутой становилось всё очевиднее: мы обсуждаем не столько Ханну, сколько наши собственные страхи.       Карлайл, как обычно, занимал центр комнаты. Он стоял у камина — прямой и собранный; в его осанке читалась уверенность, рожденная не из жажды власти, а из груза ответственности.       — Давайте кратко обсудим встречу с Ханной, — произнес он, задавая тон беседе.       —Тут нечего обсуждать. Даст повод — разберемся и закроем вопрос раз и навсегда. — Розали не тратила время на дипломатию. Она сидела на диване, подчеркнуто скрестив ноги; её золотые глаза полыхнули холодным огнем. — Это единственное разумное решение, — отрезала она.       — Роуз, — Эммет положил тяжелую ладонь ей на плечо, призывая к спокойствию. — Не гони лошадей. Может, всё еще обойдется.       — Я устала твердить одно и то же! — Розали резко обернулась к нему, сбрасывая его ладонь. — Она человек, который знает нашу тайну. Как минимум мы обязаны сообщить об этом Вольтури! Не хотите убивать? Что ж, тогда пусть они займутся грязной работой.       При упоминании итальянского клана в гостиной на мгновение повисла мертвая тишина.       Эдвард неподвижно замер в кресле, глядя в пустоту. Лицо его оставалось непроницаемым. Я с нескрываемым интересом ждал, когда он вмешается, но он молчал, позволяя чужим мыслям разбиваться друг о друга. Собственно, как и всегда.       — Мы уже отклонили этот вариант, — голос Карлайла прорезал тишину. Он звучал твёрдо, без тени сомнения. — Мы не убиваем людей, Розали. Это граница, которую мы не переступаем. Ни сами, ни чужими руками.       Розали открыла было рот, чтобы возразить, но под его спокойным, полным печальной мудрости взглядом лишь гневно сузила глаза и отвернулась.              Я слушал молча, откинувшись на спинку дивана. Они снова пошли на новый круг, методично пережёвывая то, что уже давно должно было быть исчерпано. Эмоции в комнате переплетались и накатывали волнами: страх Эсми, пронзительный, как ледяная вода; гнев Розали — тяжелый и колючий; сдержанное беспокойство Карлайла и выжидательное любопытство Эдварда.       Весь этот хаос проходил сквозь меня, оставляя горький привкус на языке. Это изматывало. Но, кажется, моя усталость была единственным, чего никто в этой комнате не замечал.       — Элис, — Карлайл повернулся к ней. — Что скажешь ты?       Элис сидела рядом со мной. Её ладонь покоилась на моём колене — лёгкое, почти невесомое прикосновение, единственный якорь среди этого эмоционального шторма. Почти весь совет она хранила молчание, глубоко увязнув в непрерывном потоке вероятного будущего. Теперь она медленно подняла голову, возвращаясь в реальность. Её взгляд был пугающе серьёзным, даже мрачным.       — Встреча точно будет фееричной. Мы не причиним ей вреда, — сказала она негромко, но отчётливо. — Я не вижу, что будет, если её не станет. Стоит мне подумать об этом, как картина просто обрывается. Мы точно как-то связаны с ней, но я не могу объяснить, как и почему. И эта связь похожа на какой-то фатальный узел, который нельзя просто взять и разрубить.       Комната застыла. Все взгляды замерли на ней в ожидании.       — Какие последствия? — Эдвард наконец подался вперёд. Он вглядывался в лицо сестры с болезненным напряжением, словно в её мыслях сейчас был лишь белый шум.       — Я не вижу деталей, — Элис нахмурилась, словно пытаясь разглядеть что-то сквозь плотный туман. — Её будущее всё так же расплывается, стоит мне всмотреться. Но я знаю одно: если мы оставим её в покое, если решим просто избегать... случится нечто непоправимое. И это заденет каждого из нас.       — Значит, вариант «держаться подальше и наблюдать» официально отменяется? — Эммет насупился, и на его лбу пролегла складка, словно перед ним возникло уравнение с десятком неизвестных. — Нам нужно, наоборот, вмешаться?       — Да, — Элис посмотрела на него. — Не просто наблюдать со стороны. Мы должны взаимодействовать с ней. Не игнорировать. Не закрываться. Иначе…       Роуз тут же громко, вызывающе фыркнула.       — Да что мы возимся с этой девкой, как с писаной торбой?! Оставить в покое — нельзя, быть рядом — сплошное наказание. — она хлестнула взглядом по Элис, будто та сама писала сценарий этого абсурдного будущего. — Зачем нам вообще эта девчонка?! Почему мы просто не можем уехать, если от неё нельзя избавиться?       Элис покачала головой.       — Такой вариант тоже был. Ничем хорошим он не кончился, — заявила она уверенно, и в её голосе впервые прорезались колючие нотки раздражения. — Вольтури знают, где мы обосновались. Как только мы покинем Анкоридж, здесь произойдёт убийство. Аро не составит труда связать это с нашим исчезновением и… подтасовать карты. Им только нужен повод, чтобы прийти за нами.       Комната погрузилась в молчание. Я слышал, как каждая мысль, каждое чувство пронизывает пространство, становясь почти осязаемым. И наконец я решил вмешаться, предлагая то, что казалось мне вполне логичным выходом:       — А что, если мы обратим её? Раз уж убивать нельзя, а покидать город — опасно.       Слова вырвались прежде, чем я успел их взвесить. Все головы повернулись ко мне. Удивление, шок, резкое неприятие — я почувствовал всё сразу, и эта едкая волна чужого возмущения неприятно полоснула по моим нервам.       — Что? — Розали первой обрела дар речи. — Ты в своём уме? Ты предлагаешь превратить её в одну из нас? А что потом?! Принять в семью? Ты будешь возиться с ней, пока она новорожденная, и следить, чтобы она не выкосила половину штата?! Это только лишние риски! И напомню, девчонка-то не особо к нам благоволит. Да и мне она не нравится! Мы годами выстраивали эту жизнь и нашу безопасность, а ты хочешь навсегда связать нас с той, кто нас ненавидит?       — Это решает проблему, — я пожал плечами, сохраняя полное спокойствие. На фоне бушующей ярости Розали мои слова звучали подчеркнуто сухо. — Она уже знает о нас. С обращением потенциальная угроза исчезнет, а Вольтури не смогут предъявить претензий. Она просто станет частью нашего мира.       Идея обратить Ханну в вампира показалась мне не просто заманчивой… Образ её, стоящей рядом с нами не как гость, а как равная, отозвался внутри странным, почти инстинктивным чувством правильности. Это было похоже на то, как последний кусочек мозаики наконец встает на своё место. Я на мгновение подвис, смакуя это ощущение и позволяя ему вытеснить горечь чужого недовольства.       — Джаспер, возможно, прав, — неожиданно сказала Элис. Голос её раздался тихо и не слишком уверенно, лишившись своей привычной колокольной ясности. Её пальцы сжали моё колено чуть крепче, словно она искала во мне опору.       — Я за, — усмехнулся Эммет, и в его глазах вспыхнул знакомый азарт. — Ещё один член семьи. Почему бы и нет? Готов поспорить на свой плейстейшен, она будет одарённой!       Вот здесь Эммет ошибся. Его восторг был неуместен: слишком громкий, слишком простой для той тишины, что воцарилась в комнате. Я кожей почувствовал, как его легкомысленная радость столкнулась с ледяным фронтом, исходящим от его жены.       — Нет, — Розали стремительно поднялась, её движения были хищными и резкими. — Ни за что. Мы не будем превращать каждого встречного, узнавшего о нас, в вампира. Это безумие!       — Роуз… — начал Эммет, но она перебила его:       — Ты не понимаешь. Это не шуточки. Наша семья и так самый крупный клан после Вольтури. И как ты думаешь, Аро воспримет появление нового члена семьи? — Она обвела нас яростным взглядом. — Он увидит в этом не «решение проблемы», а попытку нарастить мощь. Он только и ждёт момента, чтобы обвинить нас в амбициях, которые нам не принадлежат!       Её боль обрушилась на меня почти физически — старая, не до конца зажившая рана, смешанная с яростью и отчаянием. Розали всё ещё цеплялась за прошлое, как и я, и это делало нас похожими. Но в том, что касалось нашей сути, мы разошлись: я давно принял свою природу хищника и научился с ним сосуществовать, а она всё ещё оглядывалась назад, на тень своей человеческой жизни.       Я знал, что её протест — это не просто каприз или забота о безопасности. Это был глубокий, вибрирующий ужас перед самой идеей лишить кого-то человечности. Для Роуз, которая никогда не желала себе такой судьбы, моё предложение звучало как преступление, как повторение её собственной личной катастрофы. Она всегда была против того, чтобы тянуть кого-то в наш мир, считая это не спасением, а приговором.       Обычно я во многом соглашался с Роуз. Даже сейчас её доводы были логичны и во многом верны, но я не мог игнорировать своё чутьё. Оно не просто подсказывало — оно настойчиво твердило, что Ханна должна быть среди нас.       — Это будет её выбор, — сказал я, приглушая волну коллективного напряжения своим даром. Мой тон был ровным, почти мягким. — Или ты считаешь, что смерть — это единственное милосердие, которое мы можем ей предложить? Это звучит на редкость кровожадно для того, кто так отчаянно ценит право на жизнь.       Карлайл посмотрел на меня внимательно, оценивающе. А Розали поморщилась от моих слов, которые определённо задели её. Она резко отвернулась к окну, и я почувствовал, как её гнев сменился колючим, болезненным поражением — ей нечего было возразить на правду, которую я озвучил.       — Ты уверен, Джаспер? — голос Карлайла был тихим, полным той мягкой серьезности, которая всегда заставляла нас замолчать. — Превращение — шаг необратимый.       Я выдержал его взгляд, сохраняя на лице маску почти ленивого участия.       — Я уверен, что это лучше, чем убийство. И уж точно лучше, чем существовать, постоянно оглядываясь в ожидании ищеек Аро.       Карлайл медленно кивнул.       — Хорошо. Мы не будем принимать поспешных решений, — Карлайл поставил точку в споре. — Сперва — встреча и разговор. Нам необходимо выяснить, как и откуда она узнала о нас. Только после этого мы сделаем выводы. А обращение... это крайняя мера. И как бы там ни было, последнее слово останется за самой девушкой.       Предложение повисло в воздухе Дамокловым мечом. Невидимым, но ощутимым.       Оставшаяся часть совета рассыпалась на сухие детали. Место. Время. Состав. Условие Ханны прозвучало почти буднично: она придет, но только если на встрече не будет Эдварда. Интересно. Я поймал себя на том, что прокручиваю причины такого решения. Считала ли она его самым опасным из нас из-за способности читать мысли? Или же просто хотела оставить себе пространство для манёвра, не позволив никому заглядывать ей в голову?       Эдвард, разумеется, предложил компромисс: остаться поблизости. Не показываться, но слушать её — или, в его случае, пытаться это сделать. Хитро. Эффективно. И подло. Я почти одобрил этот план, оценив его практичность, но Карлайл отказался сразу. Он не хотел начинать знакомство с обмана, даже такого аккуратного. Его вера в честность была непоколебимой, как всегда, и временами — столь же неудобной.       Я с этим не согласился. Не вслух — пока. Время учит простому: знание спасает жизни, а правда — роскошь, которую можно позволить себе не всегда. В моем прошлом за подобное благородство платили слишком высокую цену. Но Карлайл был главой семьи, и это решение он принял сам. Мне оставалось только усмирить свои инстинкты и надеяться, что эта честность не обернется против нас.       Мы с Эдвардом обменялись взглядом. Коротким, сухим, лишённым слов и привычного вторжения в мысли. В этом молчаливом обмене было всё: и общее понимание ситуации, и одинаковое неприятие идеи. Однако окончательное решение во мне так и не оформилось.       Карлайл перевел взгляд на меня. В его спокойных глазах читалось не просто ожидание, а безмолвная уверенность, которая всегда лишала меня возможности возразить.       — Ты единственный, кто сумел установить с ней контакт. Возможно, будет правильно, если именно ты встретишь её и привезешь в наш дом.       Контакт. Я едва не усмехнулся. Между мной и этой девушкой не было ничего, что можно было бы назвать этим словом — по крайней мере, в том смысле, который вкладывал в него Карлайл.       Наше общение больше походило на тихую, упрямую войну. Немую, выматывающую, лишенную правил. Мы методично проверяли друг друга на прочность, словно пытались выяснить: кто первым отведет взгляд и признает собственное безумие.       И всё же я кивнул, соглашаясь. Но прежде чем я успел произнести хоть слово, Элис резко покачала головой.       — Нет, — отрезала она. — Она откажется. Если Джаспер предложит помощь, она её не примет. Она приедет сама..       Вот тут я уже не смог удержаться и усмехнулся. Разумеется. Это было абсолютно в её стиле — появляться и исчезать исключительно по собственной воле. Она не принимала чужих жестов доброй воли и не терпела опеки. Она придет сама, на своих условиях. Иначе это была бы не Ханна.       Наконец этот день настал. Я был в своей комнате, когда услышал рокот двигателя незнакомой машины. Через мгновение я уже стоял у окна, наблюдая, как старый «Понтиак» медленно преодолевает последний подъем к нашему дому.       Двигатель заглох, но водительская дверь так и не открылась. Ханна сидела внутри, застыв в неподвижности и изучая фасад, словно пыталась прочесть по этим стенам, что именно ждет её внутри.       Элис уже выскочила на крыльцо. Её энтузиазм бил через край — я чувствовал её волнение, острое и почти детское. Она всегда предвкушала новые знакомства, видя в них лишь возможности. Но, кажется, даже она не до конца понимала: Ханна не из тех, кто приемлет подобный напор.       Дверь машины наконец открылась, и Ханна вышла.       Я сосредоточился на её эмоциональном фоне, осторожно пробиваясь сквозь тот необычный, упругий барьер, который всегда её окружал.       Нервозность — сдержанная, запертая под железным замком, но всё же ощутимая. Настороженность — острая, как лезвие бритвы, готовая полоснуть при первом же неверном движении. Решимость — твёрдая, почти упрямая в своей непоколебимости. И под всеми этими слоями… любопытство. Она боялась, да. Но любопытство уверенно перевешивало страх.       Занятно.       Элис буквально подлетела к ней, сжимая ладони перед собой в своем характерном порывистом жесте:       — Ханна! Наконец-то ты приехала! Скорее пойдём в дом.       Я почувствовал, как сияющий энтузиазм Элис с разгона врезался в глухую стену холода, исходящего от Ханны. Разочарование моей жены было мгновенным и болезненным — она наивно ждала хотя бы тени ответного тепла или мимолетной улыбки. Но в ответ получила лишь мрачный, почти враждебный взгляд.       Улыбка Элис медленно увяла. Эмоциональный фон вокруг неё сменился в доли секунды: настороженность, легкая обида и вспышка беспокойства. Это мне уже не понравилось.       Они вошли в дом, и я выпрямился, готовясь к непростой встрече. Все остальные уже заняли свои позиции, разыгрывая идеальную картину семейного уюта — тщательно срежиссированную, выверенную до мелочей постановку, призванную скрыть наше явное коллективное беспокойство.       Я не спешил спускаться. Застыл на лестнице, фокусируя всё внимание на Ханне, когда она в сопровождении Элис переступила порог гостиной.       К моему ошеломлению, меня тут же окутала плотная тишина. В одно мгновение мир сузился до нас двоих: всё вокруг исчезло, будто кроме меня и этой девчонки в доме больше не было ни одной живой души. Мне потребовалось несколько секунд и волевое усилие, чтобы скорректировать свои ощущения и позволить эмоциям семьи снова просочиться сквозь этот внезапный вакуум.       Сердцебиение Ханны участилось. Дыхание стало глубже — она пыталась выровнять его, силой заставляя себя сохранять самообладание. Её психоэмоциональный фон вспыхнул ярче: тревога и напряжение теперь соседствовали с острым, аналитическим холодом.       Она не просто боялась. Она изучала пространство, оценивала риски и просчитывала варианты. В этот момент она меньше всего походила на обычную девчонку — скорее на бесстрастного бойца, замершего за секунду до начала схватки.       Я спустился ниже. В зеркале в конце холла я успел поймать её лицо: взгляд Ханны скользил по комнате, цепляясь за каждого из нас. Она не просто смотрела — она сканировала. Холодно, методично, словно рентген, пытаясь пробиться к тому, что мы так тщательно прятали под вежливой оболочкой.       Отметил про себя странное отсутствие привычного «шума» в её реакциях. Обычные люди, попадая в наш дом, моментально оказывались в ловушке нашей внешности. Их эмоции превращались в вязкий сироп из восхищения, робости или неосознанного вожделения. Даже Розали, чья красота обычно била наотмашь, ослепляя любого смертного, не вызвала у Ханны ни малейшего трепета. В её поле не было ни капли эстетического шока — только сухая оценка объектов, представляющих потенциальную угрозу. Она смотрела на нас не как на идеальные изваяния, а как на хищников, чью дистанцию атаки ей ещё только предстояло вычислить.       Когда её взор задержался на Карлайле, я уловил волну… презрения? Нет, это было бы слишком просто. Скорее сухую, циничную оценку. Она взвешивала его на внутренних весах и, кажется, ещё не решила, стоит ли доверять результату.       Эсми сделала шаг вперёд, излучая свою привычную, почти осязаемую материнскую заботу. Но Ханна среагировала мгновенно: инстинктивно отступила назад и тут же наткнулась на меня. Тело выдало её быстрее, чем разум. Она резко обернулась.       Наши взгляды встретились. Её эмоции в этот миг были сложным, многослойным хаосом: настороженность, недоверие, интерес, любопытство. И нечто более глубокое, ещё не успевшее обрести форму. Я не успел ухватиться за это ощущение, не успел разобрать его по косточкам — всего секунда, и резкий всплеск гордости перекрыл всё остальное. Острый, упрямый, почти вызывающий. Её чёртов барьер снова встал на место.       — Не волнуйся, — произнесла Эсми, мягко улыбаясь и сразу обозначая главное. — Эдварда здесь нет. Меня зовут Эсми Каллен.       — А она и не волнуется, — заметил я, не удержавшись.       Это была чистая правда. В эмоциональном фоне Ханны не было ни тени того трепета, который обычно сопутствует страху. Её вопрос насчет местоположения Эдварда прозвучал не из боязни, а из холодной расчетливости. Это была привычка опытного игрока заранее знать точную расстановку сил на доске, прежде чем сделать первый ход.       Эсми бросила на меня укоризненный взгляд. Я послушно отступил на шаг, сцепив руки за спиной. Роль дисциплинированного члена семьи утомляла, но пока была необходима.       Пока.       Я занял место у барной стойки — стратегически выверенную точку, откуда просматривалась вся комната. Контроль, дистанция, преимущество. Я был почти уверен, что Ханна выбрала бы именно этот угол. И потому намеренно занял его первым.              Всего лишь маленький тест. Невинный. Мне было чертовски интересно посмотреть на её реакцию.       Карлайл начал свою неизбежную дипломатическую речь, предлагая Ханне присесть. Я заметил, как её взгляд метнулся в мою сторону — к барной стойке, к занятому месту. Её глаза на мгновение сузились. Я ощутил укол её раздражения, которое тут же смешалось с сухим признанием моего хода. Она поняла, что я сделал.       Я позволил себе едва заметную ухмылку. Один — ноль.       Её ответ заставил всех в комнате замереть.       — Я постою, — отрезала она, игнорируя приглашение Карлайла. — И сразу обозначу: в восемь вечера я должна быть в кампусе. Если я не появлюсь, владелица того «Понтиака», на котором я с трудом сюда добралась, вызовет полицию. А записка, которую я оставила в своей комнате, станет для них вполне чётким указателем, где именно меня стоит искать.       Блестяще. Абсолютно блестяще.       Я сжал губы, едва удерживая ухмылку. Она всё просчитала. Создала себе страховку — простую, прозрачную и безупречную в своей эффективности. Если мы попытаемся причинить ей вред, полиция окажется здесь прежде, чем мы успеем собрать чемоданы. Они найдут записку, свяжут точки, и начнется расследование — шумное, настойчивое, неостановимое. Именно то внимание, которого мы избегали десятилетиями.       Она не просто угрожала нам разоблачением; она выстроила ситуацию так, что наше спокойствие теперь напрямую зависело от её благополучия.       Я вновь признал её продуманность. Это вызывало невольное уважение — и одновременно глухое раздражение. Она снова ставила палки в колёса, переписывая правила прямо по ходу партии. Действовала как гроссмейстер, который просчитывает ситуацию не на ход, а на три вперёд, вынуждая противника лишь реагировать, а не выбирать. Мы привыкли безраздельно контролировать ситуацию. Она же аккуратно отбирала у нас эту привилегию, не повышая голоса и не делая ни одного лишнего движения.       Поймал всплеск эмоций семьи — резкий, почти одновременный удар по моим чувствам. Понимание Карлайла было ровным, лишенным горечи. Тревога Эсми — мягкой, но настойчивой, обволакивающей каждого в этой комнате. Ярость Розали отозвалась во мне чем-то острым и режущим, в то время как удивление Эммета вспыхнуло громко и беззастенчиво. В этом я был с ним солидарен.       Элис же оставалась спокойной — вероятно, она уже видела этот ход и успела с ним смириться. И, наконец, растерянность Беллы: предсказуемая, почти привычная, как фоновый шум.       Эммет рассмеялся. Искренне, с явным удовольствием — ему определённо пришлась по вкусу её дерзость. Я чувствовал его одобрение, смешанное с тем самым мальчишеским любопытством, которое всегда заставляло его искать приключений. Розали, напротив, была на грани. Её злость пульсировала во мне, как живое существо — опасное, нетерпеливое, готовое сорваться с цепи. Для неё Ханна была не человеком и даже не личностью, а очередной проблемой, которую следовало устранить прежде, чем она окончательно разрушит их покой.       Разговор продолжался, и напряжение в комнате сгущалось в геометрической прогрессии. Ханна призналась, что знает о нас. Знает, кто мы такие на самом деле.       Её внутреннее состояние при этом оставалось поразительно стабильным. Я внимательно следил за её эмоциональным контуром, ожидая неминуемого сбоя, но не находил ни тени паники, ни липкого, парализующего страха, который обычно сопровождает осознание близости хищника. Она стояла перед семьей бессмертных существ, способных уничтожить её в мгновение ока, но её пульс и воля оставались ровными. Казалось, она просто констатирует факт, который давно перестал её пугать.       Когда Розали спросила, откуда ей всё известно, Ханна упомянула о «знакомом вампире». Я тут же уловил фальшь. Это не была откровенная, топорная ложь, скорее аккуратная, хирургически выверенная полуправда. Она не выдумывала факты на ходу, но намеренно оставляла пробелы в своем рассказе. Что-то по-прежнему оставалось за закрытой дверью, и эта недосказанность вибрировала в воздухе едва заметным диссонансом. Она говорила правду, но лишь ту её часть, которую сочла нужной нам скормить.       Опять.       Элис инстинктивно придвинулась ко мне ближе, её пальцы нашли мою ладонь. Я сжал их — коротко, уверенно, давая ей понять: всё под контролем. Но я заметил, как взгляд Ханны скользнул по нашим сцепленным рукам. Он задержался там всего на долю секунды — мимолётное касание, почти случайное — и тут же ушёл в сторону.       Я зацепился за это. Чересчур напряжно.       Поймав слабый отклик, я тут же начал прокручивать его внутри, примеряя и перебирая эту эмоцию. Мне было жизненно необходимо разложить её на составляющие и точно назвать источник. Любопытство? Да. Но не чистое. В нём ощущалась едкая примесь напряжения. Не зависть — скорее сбой. Микроскопическое нарушение равновесия. Дискомфорт? Раздражение? Или что-то ещё, пока не оформившееся, не имеющее названия?       Я проигрывал это чувство снова и снова, пытаясь нащупать его корень и понять, к чему оно тянется. В этот момент я почти перестал слышать комнату. Голоса семьи превратились в далёкий, неразличимый гул; всё моё существо превратилось в сверхчувствительный радар, настроенный на одну-единственную точку в пространстве.       Ошибка. Моя ошибка, которую нельзя было допускать.       Пока я копался в её эмоциях, Карлайл попытался выяснить имя того самого «знакомого вампира». Ханна отказалась. Спокойно, без вызова, сославшись на уважение к чужим границам. Или, что было куда вероятнее, на элементарное нежелание давать нам информацию, которую мы могли бы использовать как рычаг.       И тут Розали сорвалась.       Я почувствовал момент, когда её ярость пересекла критическую отметку — точку невозврата, за которой мой дар становился бесполезным. Это было уже не просто чувство, а лесной пожар, который невозможно задуть.       Вспышка — и Розали сорвалась с места с той скоростью, которую человеческий глаз не способен зафиксировать. За ничтожную долю секунды она оказалась в двух шагах от Ханны. Хищник, больше не желающий играть в дипломатию. Розали замерла перед ней, как натянутая струна, готовая…       Карлайл был ближе всех. Он успел. Его рука сомкнулась на предплечье Розали, обрывая атаку жёстко и без лишних слов. Я выдохнул, только сейчас осознав, насколько был напряжён. Мне не пришлось вмешиваться, хотя к своему собственному удивлению я обнаружил, что был готов.       Каждая мышца в моём теле уже была настроена на рывок. Если бы Карлайл не остановил её, это сделал бы я. Потому что мысль о мёртвой, разорванной на части Ханне вызывала во мне не страх и не ярость, а нечто куда более неприятное. Нечто тягучее, тёмное и жадное.       Я не хотел признавать, что она стала для меня загадкой, ребусом, моей личной партией, которую я ещё не доиграл. Позволить Розали уничтожить её сейчас было всё равно что позволить кому-то сжечь единственную книгу, которую мне по-настоящему захотелось прочесть за последние полвека.       А девчонка даже не дрогнула. Осталась стоять на месте, глядя Розали прямо в глаза. Я почуял её страх — короткий, острый всплеск, похожий на укол. И сразу вслед за ним пришёл осознанный, ледяной вызов.       — Тогда убейте меня, — бросила она резко и безразлично. — Покажите своё настоящее «я».       Смелая или глупая — грань в её случае была пугающе тонкой. Она стояла перед лицом смерти и намеренно подначивала её.       Розали зарычала, верхняя губа приподнялась в угрожающем оскале. Её тело дрожало от ярости, которую она едва удерживала из последних сил. Карлайл сжимал её руку мертвой хваткой. Его голос прозвучал обманчиво спокойно, но в нём отчетливо зазвенела сталь:       — Розали. Прошу. Мы не прибегаем к насилию.       Я мягко, почти незаметно потянул на себя переполняющую её злобу. Медленно, аккуратно — так, чтобы Розали не почувствовала внешнего вмешательства. Волна ярости в комнате наконец ослабла. Розали сделала шаг назад, подчиняясь хватке Карлайла и моему воздействию, но её взгляд оставался немым обещанием: это ещё не конец.       Через секунду она исчезла вместе с Эмметом — стремительно, так, что Ханна невольно моргнула, будто не до конца веря собственным глазам. Движение было слишком быстрым для человеческого восприятия, оставив после себя лишь легкий порыв воздуха. Карлайл повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, лишённым привычной мягкости.       — Ты очень смелая, Ханна, — сказал он ровно. — Но ты должна понимать: мы не можем просто поверить тебе на слово. Нам нужны гарантии.       В его голосе не было угрозы, только тяжёлая, неоспоримая логика бессмертного, защищающего свой клан.       Я не сводил с нее глаз. Что она предложит? Мне было искренне интересно.       Её ответ был саркастичным, почти насмешливым — слишком легкомысленным для ситуации, где решалась её судьба. Она либо не принимала нас всерьёз, либо искусно делала вид. Я решил вмешаться. Пора было слегка подтолкнуть её, вынудить приоткрыть рот шире.       — Тогда что ты скрываешь? — спросил я ровно. — Ты ведь не просто так настояла на встрече без Эдварда.       Ответ обрушился, словно стакан ледяной воды в лицо.       — Может, я просто не хочу, чтобы он прочёл в моих мыслях, как я пускаю на тебя слюни? — бросила она с подчеркнутой небрежностью. — Или на него самого. А может, на одну из ваших красавиц.       Насмешка была яркой, почти демонстративной. Вызов — направленный прямо в меня, без обходных путей. Но под этим слоем дерзости было ещё что‑то. Тонкое, едва уловимое. Я чувствовал это, но не мог ухватить суть. Она играла — и одновременно была честна.       Сквозь её ледяной анализ на мгновение пробился живой, неосознанный отклик. Короткая вспышка, которую я едва не пропустил. Я был уверен, что мы не вызываем в ней ничего, кроме инстинкта самосохранения, но эта ложь не была ложью до конца. Глубоко под слоями брони пульсировало нечто острое, что она сама ещё не успела распознать и пыталась заранее высмеять.       Провокация служила дымовой завесой, уводя разговор от настоящей причины её появления.       Умная. Чертовски умная. И именно это начинало раздражать куда сильнее, чем следовало бы.       Эсми прижалась к Карлайлу — её дискомфорт был почти осязаем. Она не привыкла к подобной откровенности, к такой необоснованной дерзости со стороны человека. Её идеальный мир семейной гармонии давал трещину.       Ханна оттолкнулась от стены и сделала шаг вперед. Эмоциональный фон сместился резко: теперь это было раздражение, сплавленное с ледяной решимостью. Ей надоела эта игра. Наши вопросы. Весь этот дом, полный хищников, притворяющихся гостеприимными хозяевами. Я был уверен: именно так она нас и классифицирует.       — Вот моя гарантия: я живу своей жизнью, вы — своей. Мы не пересекаемся, не мешаем друг другу. Если вы нарушите эту договорённость, я сделаю всё, чтобы вас раскрыли. И поверьте — у меня богатая фантазия.       Угроза. Чистая, прямая, без завуалированных формулировок.              От человека. Чёрт возьми! И ведь я склонен верить. Она способна превратить наше существование в ад, даже не догадываясь об этом.       Но я чувствовал: это были не просто слова. Это была граница — черта, которую она проводила между нами. Взаимное невмешательство. Холодный худой мир.       — И на этом предлагаю закончить наше «приятное» знакомство. Провожать не стоит.       Она собиралась уйти. Просто развернуться и выйти, оставив нас с вопросами, сомнениями и тревогой. Снова ни с чем. В этот момент я ощутил странное, липкое разочарование с примесью злобы. Мне хотелось, чтобы она осталась. Хотелось продолжать этот разговор — напряженный, балансирующий на самом краю. Но она, разумеется, не разделяла моего желания ни на йоту.       Я остался стоять, наблюдая за её уходом. Шаги были твёрдыми, уверенными, без тени колебаний. Безусловная победа. Эсми проводила её до двери — то ли из врождённой вежливости, то ли из острого желания убедиться, что эта дерзкая гостья действительно уходит. Я так и не понял, чего в этом жесте было больше.       Эмоциональный резонанс в гостиной был почти невыносимым: беспокойство Карлайла, тревога Эсми и ярость Розали, всё ещё горьким осадком висевшая в воздухе. Белла замерла у камина; в её чувствах сквозило облегчение от того, что всё закончилось. Элис выглядела потерянной — так бывает, когда она запутывается в собственных видениях.       Я на мгновение закрыл глаза, пытаясь удержать последние отголоски того странного, приглушенного покоя, что принесла с собой Ханна. Но он таял, исчезая, как туман под солнцем. Эмоции семьи снова обрушились на меня всей своей тяжестью — давящие, душащие, требующие внимания.       «Проклятье».       Спустя пару минут со второго этажа спустился Эдвард. Его не было в доме; вероятно, он вошел через веранду, как только убедился, что Ханна ушла. Он замер в гостиной — лицо задумчивое, брови напряженно сдвинуты. Белла тут же шагнула к нему, ища поддержки, но он, казалось, не заметил этого жеста. Эдвард был погружен в невидимое: его взгляд блуждал по пространству, сканируя мысли присутствующих, словно собирая лоскутное одеяло из обрывков их впечатлений и секретов этой встречи.       — Ну? Как всё прошло? — спросил он, скорее из формального уважения к присутствующим.       У меня же этот вопрос вызвал лишь желание досадно и раздраженно выдохнуть.       Карлайл уже открыл рот, собираясь ответить, но в этот момент Элис резко вздрогнула. Движение было коротким и каким-то дёрганым, неестественным. Я мгновенно сосредоточился на ней.       Её внутреннее состояние изменилось в доли секунды: шок, чистый страх и что-то ещё. Что-то, что она попыталась не просто сдержать, а поспешно спрятать даже от меня. Секунду назад я порывался подойти и обнять её, успокоить, но так и застыл на месте. Её внезапная закрытость ударила по мне непониманием, обдав холодом.       Её глаза остекленели, взгляд уткнулся в пустоту. Будущее раскрывало перед ней нечто конкретное, значимое — это ощущалось в каждом её жесте. Рука сжалась в кулак, костяшки побелели от напряжения.       Эдвард повернулся к ней; его лицо мгновенно стало собранным, напряжённым. Он читал её мысли, видел то же самое, что и она. Эмоции в нём зеркально повторяли её собственные: острая, почти паническая тревога, но вместе с ней — облегчение и глухое, твёрдое намерение скрыть это от всех.       «Что, чёрт возьми, происходит?» — пронеслось в голове.       С меня было довольно. Сначала эта криптограмма по имени Ханна, которую я безуспешно пытался разгадать последние недели, а теперь — собственная семья. Опять этот их безмолвный диалог, эти взгляды и тайны на двоих. Меня всегда это вымораживало: стоять в паре шагов и чувствовать себя посторонним, пока они перебрасываются мыслями, как заговорщики.       Но сейчас это перешло все границы. Я чувствовал их страх — а на моем языке страх всегда был равен опасности. Черт возьми, я бывший солдат! Я привык встречать угрозу лицом к лицу, а не гадать по белым костяшкам пальцев Элис, стоит ли нам ждать удара в спину. Невыносимо.       — Элис? — я сделал шаг к ней. Голос напряжённый, чуть сдавленный, но твёрдый. — Что ты видела?       Она моргнула, словно выныривая из вязкого транса. Её взгляд метнулся сначала к Эдварду — короткий, ищущий подтверждения импульс — и только потом ко мне. Эмоции в ней рванулись во все стороны: страх, тягучая вина, нерешительность. Я видел всё это так же ясно, как видел, что она уже открывает рот, чтобы солгать.       В груди мгновенно закипела ярость, требующая выхода.       — Ничего важного, — выдохнула она слишком быстро, слишком резво. — Просто… варианты. Множество вариантов.       Ложь. Чистая, явная, неприкрытая. Она ударила точно под рёбра, вышибая воздух. Внутри всё вспыхнуло: мой собственный гнев вошёл в резонанс с остатками ярости Розали, которую я ранее впитал и ещё не успел до конца затушить. Этот прогорклый привкус чужого бешенства в моей крови только подливал масла в огонь.       Я ощущал, как яд закипает в венах, но сильнее гнева было разочарование. Оно оседало в горле тяжёлым комом. Элис никогда не лгала мне. Никогда. Мы были партнёрами. Командой. Мы доверяли друг другу без лишних вопросов, на уровне инстинктов. И сейчас она лжёт мне прямо в лицо, глядя в глаза.              Ради чего? Что могло быть важнее нашего доверия?       Эдвард встал рядом с ней. Его поза была вызывающе защитной. Его взгляд встретился с моим, и я прочитал в нём немое предупреждение: «Молчи. Не спрашивай. Оставь это».       Но я не мог. Да с чего бы, чёрт возьми, я должен был это оставлять?!       Меня накрыло новой волной — горькой, удушливой. Он защищает её? Защищает Элис… от меня? Мысль об этом была настолько нелепой и оскорбительной, что остатки самообладания окончательно рассыпались. Он выставил меня угрозой, врагом, от которого нужно заслонять сестру спиной.       — Элис, — я сделал ещё шаг, нагло блокируя путь Эдварду и буквально вклиниваясь в его личное пространство. Голос сорвался на рычание. — Что. Ты. Видела.       Это не был вопрос. Это был приказ говорить, приказ не терпящий неповиновения. Я позволил своему дару просочиться, надавить на неё. Не чрезмерно, не жестоко, но достаточно, чтобы она ощутила вес моего требования. Тревога, смешанная с необходимостью говорить правду. Вина, разъедающая её изнутри.       Элис дрогнула. Её эмоции зашатались, сопротивление начало рушиться.       — Джаспер, да как ты можешь?! — Эдвард шагнул вперёд, зная, что я надавил даром. — Это не…       — Заткнись, Эдвард, пока я не переключился на тебя, — перебил я, не отрывая взгляда от Элис. — Сейчас я разговариваю со своей женой.       Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Карлайл сделал шаг вперёд, лицо его было обеспокоенным. Эсми прижала руку к груди, волны тревоги били по мне, заставляя сердце сжиматься. Белла застыла, её недопонимание умножало моё собственное раздражение.       — Элис, — я повторил, усиливая давление, — последний раз спрашиваю.       Я никогда не позволял себе так говорить с ней. Никогда. И сейчас, когда она сломалась, я понимал: что-то только что треснуло между нами, как старая чашка.       — Ханна попадёт в аварию, — выдавила она, голос дрожал, будто сам страх рвался наружу. — Одна из фар машины перестанет работать. Но она всё равно поедет. На тёмной дороге, почти без света… и поздно заметит дерево…       Тишина. Мёртвая, густая тишина, что давила на грудь. Я стоял, переваривая каждое слово. Ханна. Авария. Смерть. Или серьёзные травмы. Реальность такой возможности уколола в мозг. И Элис видела это. Видела и собиралась молчать. Как и Эдвард.       Ярость вспыхнула внутри, как вспышка огненного налёта. Горячая, бешеная, дикая. Взрыв, который хотелось направить, хоть на кого-нибудь — хоть на них обоих, за их молчание, за эту холодную, предательскую попытку утаить.       — Ты видела это… — мой голос опустился до едва слышимого шепота, но в нём была сталь. — Ты видела, что она попадёт в аварию и собиралась промолчать? Разве не ты сама говорила, что стоит держаться её, подружиться, установить контакт?       — Джаспер, ты не понимаешь, — Элис заговорила быстро, будто пыталась опередить собственную вину. В её глазах стояли слёзы, которым никогда не суждено было упасть. — Я сама не понимаю… Но, если это естественно… то может… …то, возможно, это естественный ход вещей…       — Естественный ход? — я шагнул к ней, кулак сжался, как будто держал в нём весь свой гнев. — Серьёзно, Элис? Она приехала сюда, потому что ты сказала, что нам нужно с ней подружиться. Хотя она не хотела. Мы её заставили. Мы вмешались, и теперь ты говоришь «естественный ход»?       Каждое слово сжимало воздух вокруг нас, делало комнату тесной, как окоп. Я видел, как она дрожит, как будто весь мир внутри неё рушится под давлением моих эмоций. А я не мог остановиться. Не хотел. И осознанно проецировал на всех.       — А вы оба, — я перевёл взгляд на Эдварда, холодный и жёсткий, — хоть на секунду подумайте. Труп рядом с нашим домом. Её записка. Полиция. Расследование. Всё это приведёт прямо сюда.       Я сделал паузу, давая словам осесть.       — Нам меньше всего нужно, чтобы кто-то разбился возле нашего дома. Особенно тот, кто был у нас в гостях.       — Джаспер! — вскрикнула Эсми, в её голосе было искреннее возмущение, почти боль. — Остановись…       Она повернулась к Элис и Эдварду, её лицо было искажено гневом — редкое зрелище для нашей мягкой, добросердечной Эсми.       — Вы видели, что она попадёт в аварию, и собирались ничего не делать? — её голос дрожал от ярости. — Это… это чудовищно!       Карлайл смотрел на Элис и Эдварда с неодобрением, которое было хуже любого крика. Его разочарование било по мне тяжёлыми волнами.       — Элис. Эдвард, — его голос был холодным, отстранённым. — Объяснитесь. Немедленно.       Эдвард сжал челюсти, его руки сжались в кулаки.       — Мы думали о семье, — сказал он резко. — Ханна — проблема. Если она исчезнет, если произойдёт несчастный случай, наша проблема решится сама собой. Никакого вмешательства с нашей стороны. Никакой крови на наших руках. Даже с Вольтури связываться не нужно.       Белла отшатнулась от него, как от удара.       — Что? — её голос был полон недоверия. — Эдвард, ты… ты серьёзно? Ты собирался позволить ей умереть?       — Я собирался защитить свою семью! — Эдвард повернулся к ней, его глаза горели. — Ты не понимаешь, какую опасность она представляет! Если она хоть что-то кому-то расскажет… если Вольтури узнают…       — Так мы теперь убиваем людей? — Белла перебила его, её голос повысился. — Позволяем им умирать, потому что они неудобны для нас? Что ж ты меня тогда спас, когда Тайлер чуть не сбил меня?       — Это не убийство! — Эдвард шагнул к ней. — Это несчастный случай! Разные вещи! Мы просто… не вмешиваемся.       — Это то же самое, и ты это знаешь! — Белла оттолкнула его руку, когда он попытался коснуться её. — Ты знаешь, что это неправильно!       Они начали ругаться, их голоса повышались, эмоции били через край. Возможно, впервые мне захотелось ударить брата по-настоящему. Но вся моя ярость, всё моё внимание были сфокусированы на Элис. Она стояла передо мной, маленькая, хрупкая, с виноватым выражением лица. Моя жена. Моя партнёрша. Человек, которому я доверял больше, чем кому-либо в этом мире почему-то решила, что я не достоин знать о её видении, которое могло бы погубить нас всех.       — Что заставило тебя утаить это? — я спросил тихо, каждое слово было как осколок льда. — Я тебя не узнаю…       — Джаспер, я… — её голос сломался. — Я думала о нас. О нашей семье. О нашей безопасности.       — Не смей, — я прорычал, и она вздрогнула. — Не смей оправдывать это заботой о семье. Это трусость. Это… это то, чем занималась Мария. Устранение неудобных людей, прикрываясь необходимостью. Только нужно думать о последствиях.       Упоминание Марии было ударом ниже пояса, и я знал это. Элис побледнела ещё больше, если это было возможно.       — Джаспер, пожалуйста, — она протянула руку ко мне, но я отступил.       Я не мог сейчас к ней прикасаться. Не мог смотреть на неё без того, чтобы не чувствовать эту жгучую обиду.       Карлайл прочистил горло, привлекая внимание.       — Успокойтесь, — его голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Эдвард, Элис, мы ещё обсудим ваши действия. Позже. А сейчас…       Он повернулся ко мне, его взгляд был серьёзным.       — Джаспер, я прошу тебя сопроводить Ханну до университета. Убедись, что она доберётся благополучно. Если с машиной действительно проблема, помоги ей решить её.       Я сжал челюсти. Я хотел остаться. Хотел продолжить разговор с Элис, заставить её понять, насколько чудовищным был её поступок. Хотел разобраться в том, что произошло между нами, что заставило её скрыть от меня этот факт.       Но просьба Карлайла была разумной. Смерть Ханны надо было предотвратить.       — Хорошо, — я процедил сквозь зубы.       Я направился к выходу, не оглядываясь на Элис. Я чувствовал её эмоции — вину, отчаяние, желание остановить меня, объясниться снова. Но я не нашёл в себе сил, чтобы спокойно на неё посмотреть.       Я вышел из дома, холодный вечерний воздух ударил в лицо. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, взять себя в руки. Но ярость всё ещё кипела во мне, горячая и разрушительная. Взгляд уцепился за Ханну в машине. Я обратил внимание, как левая фара начала мерцать. Выдохнул и позволил себе сбежать в её эмоциональное поле. Позволил себе отрубить то, что тянулось за мной хвостом.