Глава 5. Разные границы тишины.

      Мир сразу притих, едва я позволил себе полностью сосредоточиться на ней одной. Всё вокруг отступило, резкие грани реальности сгладились, будто под мягким прикосновением. Сердце — мой старый, давно замолкший механизм — словно облегченно вздохнуло. Держать в узде этих проклятых демонов, разбуженных в нашем доме, стало удивительно просто. Сейчас не осталось ничего лишнего. Только я… и Ханна.              Удивительно… Нет, чертовски невероятно, что моей единственной панацеей от этого душного, раздирающего дара стала обычная человеческая девчонка. Она — моя передышка? Мой глоток тишины в вечном шуме? Но почему именно она?       Она по-прежнему меня подбешивала — своим упрямством, тем, как она дышит, как смотрит… самим фактом своего существования. Но стоило ей оказаться рядом, как внутренний скрежет сменялся абсолютным штилем. Глупо. Неправильно. И всё же это работало.       Меня злила эта зависимость. Злило то, что у тишины теперь её лицо.       Свет фары старого Понтиака мерцал в такт дыханию Ханны — неровному, прерывистому, полному той хаотичной тревоги, для которой не существует имени. Я поймал этот ритм, как привык ловить нити чужих эмоций, и медленно, осторожно выровнял его, словно прижал ладонь к вздыбленной шерсти.       Зачем я это сделал? Для себя — чтобы утолить голод по покою, которого мне так отчаянно не хватало? Для неё — чтобы ослабить бурю нервозности, что бушевала в её груди после всего пережитого в доме? Или это был просто инстинкт — автоматический рефлекс эмпата, не знающего иного пути? Я не знал ответа, да и, признаться, не хотел его искать. Я шагнул вперёд и встал прямо перед капотом, переводя взгляд с ослепительного луча фары на неё — на Ханну, девчонку, которая всего несколько минут назад превратила наш дом в эмоциональное пепелище.       — Да чтоб тебя! — Донеслось из салона её приглушённое ругательство. Она наконец заметила мою фигуру в свете фар. Голос дрожал, но в нём уже пробивалась та самая знакомая мне злость.       Через мгновение я уже касался крыши машины кончиками пальцев. Наклонился к окну. Наши взгляды встретились сквозь тонкий барьер прозрачного стекла и пыли. Её глаза, пылающие яростью и измотанной усталостью, впились в мои в немой, напряжённой дуэли.       Окно она не опустила. Ханна не собиралась впускать меня даже на этот условный миллиметр близости — ни физически, ни тем более эмоционально. И в этот миг я уловил отчетливую волну раздражения: острого, направленного прямо мне в грудь.       Это было последнее, что я хотел чувствовать от неё. Только не сейчас. Не после того ада в доме, где чужие эмоции кипели и бились во мне, словно кровь в венах умирающей жертвы.       Я прищурился; мои глаза наверняка казались ей в этих сумерках дикими, почти звериными. Я позволил дару скользнуть вперёд — не резко, а вкрадчиво, как шелковый шёпот в пустоте.       Спокойствие. Доверие. Ощущение абсолютной безопасности — то самое, перед которым человеческий разум пасует, забывая, зачем вообще сопротивляться. Я окутал её этим чувством, мягко гася её бурлящие эмоции, словно набрасывал тёплый плащ на плечи в ледяную стужу. И замер, превратившись в неподвижное изваяние. Ждал, когда она наконец сдастся.       Потому что в этот момент я отчаянно нуждался в ней. В её редкой, почти невозможной способности гасить для меня весь этот оглушительный, раздирающий на кусочки мир.       Ожидаемо, в этой схватке взглядов победил я. Стекло поползло вниз — медленно, с натужным скрипом, который полоснул по моим обостренным чувствам.       — Хейл, у тебя проблемы с вампирским слухом? — Она ударила первой, как всегда, не давая мне и слова вставить. — Что именно ты не понял в том, что я сказала меньше десяти минут назад?       Прямолинейность. Дерзость. И ни капли страха — той липкой животной паники, что обычно сочится от людей в моем присутствии. От Ханны веяло только вызовом и легким остаточным раздражением. Я намеренно не стал убирать его до конца, позволяя ей верить, что это её собственные чувства, а не моя воля.       Она даже не допускала мысли, что я могу её убить. Эта слепая уверенность внезапно начала меня злить. Снова. До скрежета зубов. Хотелось хорошенько встряхнуть её, сорвать эту маску безрассудства и напомнить: прямо сейчас перед ней стоит вовсе не человек.       — Двигайся, — бросил я. Мой голос звучал спокойно, без единой интонации, которая могла бы выдать, насколько сильно меня задело её пренебрежение.       Я открыл дверь, не дожидаясь разрешения. Пальцы коснулись холодной ручки, и металл едва слышно прогнулся под моим давлением — пустяк, секундная потеря контроля, которую я тут же скрыл, прежде чем она успела заметить.       — Какого чёрта?… — Только и успела выдохнуть Ханна.       Она не договорила. Её взгляд соскользнул с моего лица и упёрся в капот машины. Свет фары замерцал сильнее, нервно пульсируя и привлекая уже человеческое внимание.       Между нами повисло мгновение тишины — густой и липкой, как туман. Двигатель приглушённо урчал, одна фара отбрасывала дрожащие блики на сырой асфальт. Клянусь, я почти слышал, как в её голове проворачиваются шестерёнки: разум Ханны лихорадочно выстраивал разрозненные факты в единую логическую цепочку.       — И что такого увидела Элис? — тихо спросила она наконец. Она всё ещё смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы. Голос опустился на октаву ниже; в нём сквозила та догадка, которую я уже считал в её эмоциях. Она поняла. Или, по крайней мере, подобралась к правде так близко, что разница не имела значения.       Я не спешил отвечать. Просто наблюдал за ней — за тем, как её тихие эмоции где-то глубоко под поверхностью, так и не находили выхода наружу. Я ждал, что вот-вот равновесие дрогнет, что её прорвёт… но ничего не менялось. Слишком ровный фон. Подозрительно, раздражающе спокойный.       И мне — до дрожи в костях — вдруг захотелось его сломать. Моя собственная выдержка, и так измотанная адским шумом в доме, дала трещину. Это было странно и пугающе: всего минуту назад я отчаянно цеплялся за её тишину, а теперь сам же хотел её уничтожить. Ошметки моей и чужой злости, осевшие во мне пеплом, вспыхнули с новой силой, требуя разрядки.       Заставить её прорваться. Направить настойчивую волну страха — такую, что заставила бы сердце биться чаще, кровь — отхлынуть от щёк, а губы — едва заметно дрогнуть. Мне хотелось увидеть её настоящую. Без этой проклятой стальной брони, без холодного расчёта в синих глазах. Напуганную. Беззащитную. Слабую.       Обычного подростка, который наконец-то осознал бы, насколько тонка его жизнь, пока мы рядом.       — Ты врезалась бы в дерево, — ответил сухо. Без драматизма. Просто констатация факта.       Я злился, хотя внешне оставался неподвижен. Злился на её силу — почти нечеловеческую. На то, как она держалась: увереннее многих взрослых, твёрже некоторых из нас, проживших века. Злился на её эмоции — скользкие, ускользающие, просачивающиеся сквозь мои пальцы, словно едкий дым, заставляя меня раз за разом упираться в глухую стену.       Я хотел разрушить её. Хотел увидеть трещину — глубокую, кровоточащую. Хотел, чтобы она посмотрела на меня не с вызовом, а с мольбой. Или хотя бы с тем первобытным ужасом, который сделал бы её наконец понятной. Обычной.       Неинтересной. И больше не манящей.              На миг я почти поддался этому импульсу. Дар шевельнулся сам — тёмный, нетерпеливый, голодный. Он поднимался во мне удушливой волной, требуя выхода, готовый вцепиться в неё и сделать то, что я запрещал себе почти век. Но я не позволил. Сдержал его в последний момент.       Едва.              — Я буду аккуратнее. — Тут же парировала она, ухватившись за край двери и собираясь захлопнуть её.       Я сжал челюсти так, что зубы едва не крошились. Сейчас я ходил по краю чего-то по-настоящему безумного — и пугало то, что это были исключительно мои эмоции, а не те, что я впитывал. Кажется, Карлайл совершил большую ошибку, доверив мне безопасность этой девчонки.       Вместо того чтобы позволить ей закрыться, я распахнул дверь ещё шире. Медленно, демонстративно, подавляя её слабую человеческую силу и давая понять: сопротивление бессмысленно. Металл жалобно заскрипел под моими пальцами, сопротивляясь неестественному давлению.       Ещё немного — и я действительно вырву эту дверь с петлями, просто чтобы доказать: между нами нет и не может быть никаких преград, кроме тех, что воздвигну я сам.              — Не вынуждай меня, Ханна. Двигайся, — сказал я спокойно. Но в моем голосе больше не было места для споров — только сталь, которую невозможно было не услышать.       Наши взгляды наконец встретились. Её глаза — синие, как холодное море перед штормом, — смотрели с откровенным намёком на опасность. Ни мольбы. Ни покорности. Ничего даже отдалённо похожего. Только ослепляющее упрямство и неоправданный риск. Мои глаза, наверняка потемневшие, ответили без слов.       Между нами натянулась пауза. Тонкая, звенящая, выжидающая. Тихая схватка без свидетелей.       Я не отвёл взгляд и не торопился. Терпение всегда было моей сильной стороной — годы научили меня просто ждать, пока мир сдаётся сам. И всё же… должен признать, Ханна держалась дольше, чем кто-либо на её месте. В этом списке были и вампиры.       Но исход был предсказуем. Человек не может долго смотреть в бездну, не начав в ней тонуть.       Неохотно, с едва заметным вздохом раздражения, она перебралась на пассажирское сиденье — нарочито медленно, словно пыталась убедить себя и меня, что делает это по собственной воле. Хотя мы оба знали правду: иного выбора я бы ей не оставил. Не сегодня. Не в тени дома моей семьи.       Я сел за руль и закрыл дверь. Мягкий, окончательный щелчок замка прозвучал в тишине салона громче, чем должен был. Сиденье всё ещё хранило тепло её тела — живое, пульсирующее, чертовски человеческое и хрупкое. Оно просачивалось сквозь ткань обивки, обволакивая меня, как воспоминание о солнце, которого я не чувствовал по-настоящему больше века.       Это тепло было слишком отчётливым. Слишком соблазнительным, чтобы просто его игнорировать. На долю секунды в голове вспыхнула мысль о её крови — близкой, горячей, бьющейся под тонкой кожей пульсирующим ритмом. Я тут же отогнал её, подавляя инстинкт, и сжал руль сильнее, чем следовало. Пластик жалобно хрустнул под моими пальцами.       — Пристегнись, — сказал я ровно, не глядя на неё и буквально собирая себя по частям.       — А я думала, ты сел за руль, чтобы устроить мне образцово-показательную поездку без единого нарушения, — отозвалась она, потянувшись к ремню.       Сарказм в её голосе был тонким, почти ленивым — как дым от сигареты, которую она никогда не курила в моём присутствии, но запах которой упрямо путался в её волосах. Этот запах дразнил не хуже тепла её тела: горьковатый, терпкий, совершенно неуместный.       — Есть риск, что я намеренно дёрну руль в сторону ближайшего дерева, — ответил я, включая заднюю передачу и разворачивая машину.       Она фыркнула — коротко, почти смешком — и закатила глаза так демонстративно, словно рассчитывала, что я это замечу и позволю себе уязвимость. Не позволил. К её колючкам я давно привык, они были единственным предсказуемым элементом в этом хаосе.       Я вёл машину ровно, без спешки, без единого лишнего движения. Одна фара выхватывала из темноты мокрый асфальт и редкие капли на лобовом стекле, которые дворники с ленивым, прерывистым скрипом смахивали прочь. Лес по обе стороны дороги стоял тёмный, густой и немой. Вековые деревья, чьи корни впивались в землю глубже, чем мои воспоминания, казались безучастными стражами чужих тайн. Им не было дела до нашей тишины, до её упрямства или моей злости. Они просто смотрели. Как всегда.       Минуту или две мы ехали молча. Только тихий шелест шин и редкий, упрямый стук дворников. Лучше бы так и было.       — Почему вы не дали мне попасть в аварию? — спросила она вдруг. Тихо, почти небрежно, словно спрашивала о погоде.       Я бросил на неё короткий взгляд. Она смотрела строго вперёд, подбородок чуть приподнят, лицо — слишком спокойное и отстранённое для такого вопроса. Я знал это выражение. Маска. За ней истина пряталась глубже обычного. Эмоции внутри неё клубились густым, нечитабельным маревом. Если не прикладывать усилий — не разобрать ничего.       — Ты тоже слушала невнимательно, — ответил я спокойно. Голос звучал размеренно, хотя руль под моими пальцами всё ещё помнил недавний хруст. — Мы не прибегаем к насилию. Даже когда… — я сделал крошечную паузу, пробуя слова на вкус, — очень хочется.       — Глупо. — Она отвернулась к окну, глядя в чёрную стену леса. — С вашей природой рисковать из-за человека… нелогично. Это как если бы дикий койот помог зайцу, а потом отпустил его с миром и благословением.       Я усмехнулся — едва заметно, одним уголком губ. Мне понравилось её сравнение. Точное. Хладнокровное. И лишённое всяких иллюзий, которыми обычно прикрываются люди.       — То есть. — Я повернулся к ней полностью, не глядя на дорогу. Мне не нужно было смотреть вперёд, чтобы вести машину, но ей этот жест должен был напомнить, насколько я не человек. — Предлагаешь убить тебя?       Её сердце не сбилось ни на удар. Пульс остался ровным, как метроном. Ни всплеска адреналина, ни защитной реакции. Пустота там, где у любого другого человека уже поднимался бы парализующий, животный ужас. Её спокойствие было противоестественным. Оно не было храбростью в привычном понимании — храбрость подразумевает преодоление страха. Здесь же его не было вовсе, лишь выжженная, ровная ледяная пустыня. Это отсутствие знакомой отдачи резало острее, чем если бы она закричала. Оно лишало меня контроля над моментом.       — Я рассуждаю, а не предлагаю, — ответила она холодно. Ханна демонстративно следила за дорогой вместо меня, словно это она контролировала движение машины.       — Почему ты не боишься? — спросил я тихо, почти себе под нос.       Я вернул взгляд вперёд. В свете единственной фары уже угадывались очертания того самого дерева — массивного, старого дуба с узловатым стволом, в который, судя по видению Элис, она должна была врезаться на полной скорости. Мы приближались к нему плавно. Я слегка притормозил, проезжая мимо, словно отдавая дань уважения катастрофе, которая не случилась.       — Почему же, боюсь, — произнесла она ровно, выверенно до миллиметра, будто каждое слово прошло внутреннюю проверку.       — Я эмпат, Ханна, — перебил я, не давая ей выстроить эту ложь до конца. — Я могу отличить страх от пустоты или любопытства, которое в тебе чаще всего мелькает.       Она помолчала, словно подбирая ответ. Но я чувствовал другое: она тянула время. Проверяла границы. Свою силу. Мою выдержку.       — Может, я просто хорошо это скрываю? — Она пожала плечами с наигранной лёгкостью. — Или твой эмпатический… механизм даёт сбой. Всякое бывает.       Уголок моих губ едва заметно дрогнул — не улыбка, скорее её тень.       — Было бы славно, если б он барахлил, — ответил я. — Но такого прежде никогда не случалось.       Тишина снова сомкнулась вокруг нас. В этом вакууме я различал одну-единственную нить — тонкую, почти невесомую. Чистое любопытство. В ней не было ни капли страха, ни тени протеста. Только бесстрастный интерес наблюдателя, столкнувшегося с редким, аномальным экземпляром. Со мной.       — Каково это? — спросила она, откидываясь на спинку сиденья. Небрежно, почти вызывающе закинула ноги на торпеду. — Ощущать других?       Вопрос ударил глубже, чем я мог ожидать. Но задел не смысл, а тон: сухой, почти клинический, пропитанный желанием разобрать мой внутренний механизм по винтикам. Пальцы на мгновение дрогнули, ослабив хватку, но тут же сомкнулись на руле снова.       — Утомительно, — ответил я после короткой паузы, вынуждая себя смотреть строго на дорогу.       Я чувствовал её взгляд — внимательный, препарирующий, словно она действительно поместила меня под микроскоп и ждала, когда подопытный проявит хотя бы малейший признак жизни.       — Почему? — Она чуть склонила голову, будто под другим углом было легче меня разгадать. — Вернее, разве это не идеальный инструмент для контроля над другими? Ты знаешь, что они чувствуют, можешь предугадать их действия, сказать правильные слова в нужный момент. Это же удивительная возможность.       Я тихо хмыкнул. Мы были слишком похожи. Нам обоим до дрожи был важен чёртов контроль, вот только мой дар работал иначе.       — Контроль? Ты видишь в этом только контроль? — Я медленно покачал головой. — Это, скорее, похоже на постоянный шум — эхо чужих эмоций, которые роятся вокруг тебя, как назойливые мухи. Представь, что ты пытаешься сосредоточиться на чем-то важном, а тебе постоянно кричат в ухо, и каждый крик — это чужая радость, страх или боль. Это изматывает.       В ней шевельнулось что-то новое — не просто любопытство. Привкус зависти, смешанный с глубокой задумчивостью. Она пыталась вообразить это, примерить на себя — старательно, почти искренне. Но я знал: это невозможно.       Никто не способен по-настоящему понять, каково это — жить без единой секунды тишины, когда ты не один. Тонуть в чужом океане чувств и всё равно удерживаться на поверхности, захлёбываясь в пене чужих эмоций и пытаясь разобрать волны одну за другой. Лишь бы не сойти с ума.       Каждый. Чёртов. Миг.       — Теперь моя очередь задавать вопросы, — отрезал я, резко обрывая затянувшуюся паузу, и бросил на неё короткий взгляд. — Как давно ты знаешь о вампирах?       — Около двух лет, — ответила она без малейшего промедления, словно ожидала этого вопроса.       «Два года. В четырнадцать, значит… Совсем же ребёнок», — эта мысль осела внутри неприятной, тяжёлой горечью.       Я слегка прищурился, не отрываясь от дороги. Четырнадцать. Слишком мало для того, чтобы выдержать наш мир и не сломаться. А что, если она и сломалась? Просто не так, как другие.       В голове невольно начал выстраиваться сухой, аналитический расчет. Не в этом ли причина её эмоционального оцепенения? Психика, столкнувшаяся с запредельным ужасом в столь нежном возрасте, могла просто… выключиться. Перегореть, как предохранитель, не выдержавший избыточного напряжения. Теперь на месте естественных человеческих реакций — лишь пепелище и эта звенящая пустота. Она не боится меня не потому, что она сильная. А потому, что внутри неё уже больше нечему гореть.       И всё же, даже при такой теории, в ней не было ни капли беспомощности. Она вела себя так, будто этот холод был её осознанным, тщательно выверенным выбором.       — В четырнадцать? Как это произошло?       Её тело ответило раньше, чем она успела подобрать слова. По мышцам пробежало едва заметное напряжение — короткий импульс, который легко можно было пропустить. Большой палец начал медленно поглаживать указательный — мелкая, едва уловимая привычка, которую я зафиксировал мгновенно. Эти крошечные сбои в её идеальном самообладании рассказывали мне куда больше, чем любая пьяная исповедь.       — Меня спас знакомый, — произнесла она, уставившись в окно. — Тот самый вампир, который рассказал о вас.       Я почувствовал лёгкую дрожь внутри, которую пришлось подавить прежде, чем она оформилась в эмоцию. Она доверяла кому-то другому. Но не мне.       Эта мимолётная вспышка озадачила меня. И всё же её спокойствие, рассудительность, холодная точность… это одновременно вызывало уважение и неминуемо раздражало. Словно внутри неё прятался целый мир, который мне не дано было тронуть.       — И после этого ты рассуждаешь о койотах и зайцах? — Я не удержался от сухой усмешки. — Как это вышло?       — Я провалилась в прорубь, — ответила она тихо, опустив взгляд на свои руки. Движение было слишком выверенным. Это был сигнал: дальше не лезь. Граница проведена.       Разумеется, я переступил её.       — И после этого он рассказал о существовании вампиров?       — Да, — ответ последовал чересчур быстро. — Иначе он не смог бы объяснить, как успел вытащить меня за секунду.       Логично. Излишне логично. Так звучат истории, отполированные до блеска бесконечными повторениями. Но всё во мне — каждый инстинкт, каждый оттенок её эмоций — твердил об обратном.       — Сколько ему лет? — поинтересовался я спокойно, будто эта деталь не имела значения.       Машина едва заметно замедлилась — я невольно ослабил нажим на педаль, фокусируясь на Ханне. Воздух в салоне сделался плотным, почти осязаемым. Я поймал её досаду: колючую и едкую, как кислота. Ей претили мои расспросы. И именно это служило лучшим доказательством — я бью в цель.       Она повернула голову — неспешно, словно с усилием. Веки дрогнули, взгляд стал колючим. В глубине зрачков вспыхнул открытый вызов.       — Не уточняла, — ответила она. Теперь большой палец уже не скользил по коже, а с силой впивался в указательный. — Ты не мог бы ехать быстрее? Я не шутила насчёт полиции.       — Последний вопрос, — проговорил я, сознательно понизив тон и лишив его малейшего намека на давление. — Он предлагал тебе обращение?       Тишина. Не неловкая. Не случайная. Свинцовая.       Её сердце ускорилось — незаметно для человека, но для меня этот ритм прогремел, как удар грома в ясный день. В её голове явно заскрежетали шестерни: она лихорадочно перебирала варианты, взвешивала риски и подбирала максимально безопасные слова. Она просчитывала ходы, пытаясь спасти свою легенду.       Но в этот раз она опоздала.       Я ощутил странный, почти забытый укол азарта. Я наконец подловил её. Впервые за всю поездку эта девочка, мнившая себя гроссмейстером, допустила тактическую ошибку, выдав себя этой заминкой.       — Сложный вопрос? — Я нарушил молчание, перехватывая руль поудобнее и уверенно выводя машину на трассу.       — Он не предлагал, — наконец выговорила она.              Ложь. Или, в лучшем случае, искусная полуправда. Я не ухватил конкретную эмоцию — она слишком глубоко зарылась в свою броню, — но ответ отозвался фальшью. Словно дверь, которую захлопнули в спешке, оставив узкую щель, из которой тянуло ледяным сквозняком. Я не смотрел в её сторону, сосредоточив всё внимание на ленте шоссе.       Внутри меня шевельнулось торжество — тёмное, почти физически приятное. Я поймал её за руку на самом краю её выдуманного мира. Теперь мне хотелось видеть, как она будет изворачиваться дальше.       — У вампиров, — начал я тихо, — есть законы. Которым они обязаны подчиняться. Один из них о взаимодействии с людьми.       Короткая пауза. Этого мгновения хватило, чтобы воздух в машине окончательно остыл.       — Если человек узнает о нас, мы имеем право заставить замолчать этого человека: либо заставить его присоединиться к бессмертным, либо убить.       И вот тогда я наконец ощутил её страх.       Настоящий, пронизанный осознанием собственной фатальной ошибки. Её маска треснула — не громко, не театрально, но я услышал этот звук так ясно, будто стекло разлетелось прямо у меня в руках.       Я свернул на обочину и заглушил двигатель. Тишина упала тяжёлым покрывалом, плотным и неподвижным.       Парадоксально. Я так долго ждал этого момента, так яростно желал пробить её оборону, что едва сдерживался, чтобы не надавить собственным даром. Но теперь, когда её тревога захлестнула салон, она не принесла ожидаемого удовлетворения. Вместо триумфа я почувствовал лишь странную горечь, досаду и уже настолько привычное мне раздражение. Наблюдать за тем, как она ломается, оказалось совсем не так увлекательно, как сражаться с её выдержкой.       И всё же азарт никуда не исчез. Загадка ещё не была разгадана — я лишь снял первый слой.       — Мне повезло? — Голос звучал почти безупречно. Но она так сильно сжала большой палец в кулаке, что костяшки побелели — казалось, она пытается раздробить собственную кость.       Я медленно повернулся к ней, позволяя своему взгляду, тяжёлому и немигающему, зафиксироваться на её лице.       — Возможно, — ответил я тихо. — Но тогда почему я чувствую от тебя страх, Ханна?       Её сердце колотилось — громко, отчётливо; каждый удар отдавался в моих ушах, словно гул барабана в пустой комнате. Она пыталась выровнять дыхание, сохранить лицо, но тело предавало её безжалостно.       — Что ты скрываешь? — спросил я без единой ноты давления. Мягко. Почти ласково. С людьми это всегда работало лучше всего.       Наши взгляды сцепились. Я не отпускал её глаз, удерживая своим вниманием, точно стальным капканом. Любое микродвижение, малейший всплеск внутри неё — я ловил всё. Моё восприятие растянулось, превращаясь в чувствительную паутину: дрожание пальцев, сбитый ритм в груди, едва уловимый вдох… Это тянуло меня всё ближе, заставляло обострять чувства до предела.       Телефон в кармане куртки завибрировал совсем не вовремя. На дисплее — Элис. Её звонки я никогда не игнорировал, но сейчас это стоило мне огромных усилий. Гнев на неё всё ещё тлел внутри; мы так и не поговорили толком после ссоры, и переключаться на неё сейчас не хотелось.       С неохотой откинувшись на спинку сиденья, я принял вызов. В тот же миг в салоне раздался тихий щелчок — центральный замок заблокировал двери. Я не собирался позволять Ханне сбежать. Не тогда, когда был в шаге от того, чтобы вывести её на чистую воду.       — Да, Элис.       — Джас. — Её голос звучал предостерегающе. — Рука Ханны будет кровоточить. Будь осторожен.       Я перевёл взгляд на девчонку. Она с силой тёрла ладони о джинсы — короткими, слегка нервными движениями. А затем большой палец снова впился в кожу указательного. Ноготь уже прочертил глубокие алые борозды.       Я перехватил её левое запястье. Слишком резко — понял это в то же мгновение. Но не выпустил руку, лишь чуть ослабил хват, чувствуя, что ещё немного — и я сломаю ей кость. Кожа была горячей, почти воспалённой. Ещё пара секунд такого давления — и пошла бы кровь.       — Всё в порядке, — бросил я в трубку жёстко. — Спасибо.       Отключился. Посмотрел на Ханну в упор. Внутри поднималось всё и сразу — глухо, тяжело, опасно. Я стиснул челюсти, подавляя рычание. Стоило запретить ей этот нервный жест ещё в начале пути. Потому что, если бы я сорвался… именно на ней — это стало бы началом кошмара не только для неё, но и для всей моей семьи.       — Никогда так не делай в присутствии вампира. Поняла?       Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами — будто впервые увидела не оболочку, а то, что скрывалось под ней. Но, к сожалению, это был лишь притравленный страх, вызванный внезапностью. Не более.       — Тебе стоит избавиться от этой привычки, Ханна, — продолжил я ровно, не повышая голоса. — У нас слишком острый нюх.       Где-то в глубине горла шевельнулась жажда. Слабая. Далёкая. Но настоящая — как старый шрам, который внезапно напомнил о себе тянущей болью. Я почувствовал, как зрачки едва заметно расширяются, взгляд становится диким, голодным.       — Мне достаточно и капли твоей крови, чтобы захотеть убить тебя.       Я отпустил её руку — резко, словно обжёгся, и отвернулся к лобовому стеклу. Сжал пальцами переносицу, закрыв глаза и заставляя себя вернуть контроль.       Тишина в салоне приобрела иное свойство — она стала стерильной и неподвижной, как воздух в склепе за мгновение до того, как в него войдут живые. Я слышал её дыхание: прерывистое, но постепенно выравнивающееся. Она взяла себя в руки быстрее, чем я — свои инстинкты.       Когда я снова открыл глаза и повернулся к ней, она уже смотрела не на меня, а куда-то мимо — в пустоту за стеклом. Её ладони спокойно лежали на коленях. Ни единого лишнего движения, ни следа недавней нервозности. Она словно заблокировала все выходы, надежно замуровав себя внутри нового, еще более прочного фасада.       Стук в окно — резкий, нетерпеливый. Я повернул голову. Девушка за стеклом, студентка университета, которую я смутно помнил по кампусу. Кора — кажется, так её звали. Она стояла, скрестив руки на груди, и всем своим видом выражала раздражение.       Ханна дёрнула ручку двери, но та не поддалась — замок всё ещё крепко держал её внутри. Кора нетерпеливо махнула рукой, указывая на воображаемые часы на запястье.       Я неспешно опустил стекло.       — Ханна, ты опоздала! — выпалила она сразу, не здороваясь. — Еще минута, и я бы звонила копам! Вытряхивайся из моей машины.       Её взгляд скользнул по Ханне и задержался на её запястье, где всё ещё алел след от моих пальцев.       — Что здесь происходит? — Кора вскинула голову, и её глаза расширились. — О… Джаспер. Привет.       Эмоции сменились мгновенно: раздражение испарилось, уступив место внезапному интересу. Притяжению. Легкому, почти восторженному трепету. Всё предсказуемо, как по учебнику.       — Моя вина, это я задержал Ханну, — сказал я мягко, добавив в голос ровно столько тепла, сколько нужно, чтобы усмирить её подозрительность.       Щелчок. Двери разблокировались. Пришлось добровольно выпустить свою «жертву».       Внутри всё отозвалось глухим, болезненным раздражением. Я был так близко; я почти нащупал ту единственную струну в её душе, которая должна была выдать правду, — я уже чувствовал её вибрацию под своими пальцами. Но этот момент рассыпался в пыль под бесцеремонным натиском извне.       Было невыносимо осознавать, что тончайшая связь, которую я выстраивал по миллиметру, лопнула в тот самый миг, когда натяжение стало предельным. Сейчас мне меньше всего хотелось тратить силы на пустую болтовню с Корой.       Я заставил себя сохранить видимость спокойствия, хотя внутри всё ещё гудело напряжение прерванной партии, которую я так надеялся довести до конца.       — Я могу одолжить вам машину еще на час-два. — Кора улыбнулась, совершенно не сознавая, что именно предлагает.       Ханна выбралась из салона первой — стремительно, едва не задев подругу локтем в попытке поскорее разорвать пространство между нами. Я вышел следом, прикрыв дверь мягко, почти бесшумно.       — Я мешать не хотела… — начала было бормотать Кора, заливаясь краской.       Её человеческие, несовершенные реакции, хоть и приглушенные присутствием Ханны, вызывали у меня лишь острое неприятие: этот хаотичный румянец, это неуклюжее смущение… Всё в ней сейчас казалось лишним.       — Все нормально, Кора, — перебила Ханна резко. — Мы уже прощались.       Она сделала шаг в сторону общежития, но я не позволил ей уйти. Пальцы вновь сомкнулись на её руке — со стороны жест выглядел едва ли не галантным, но хватка была железной. Ханна замерла. Я считывал каждое микродвижение её тела, улавливая даже те эмоции, что она пыталась похоронить в себе. В воздухе между нами повисла безмолвная, но ощутимая угроза: «Я ещё не закончил».       — Постой, Ханна, — произнёс я достаточно громко, чтобы Кора уловила каждое слово. — Я должен тебе кое-что сказать. Наедине.       Кора послушно отступила. Её любопытство всё ещё ощущалось навязчивым зудом, но она не посмела мешать. Желание сохранить лицо и казаться тактичной в моих глазах на мгновение пересилило жадную тягу к чужим секретам.       — Что тебе нужно? Здесь? Сейчас? — прошипела Ханна, не повышая голоса. В её глазах вспыхнул огонь — не паника, нет. Ярость.       Я наклонился ближе. Расстояние между нами сократилось до опасно малого. Я чувствовал жар её кожи, живое, упрямое биение пульса под своими пальцами. Запах крови мерещился мне где-то рядом — он был не в воздухе, а в самом ощущении её присутствия. Это странно подстегнуло меня, заставляя балансировать на грани.       — Ты должна мне доверять, Ханна, — сказал я едва слышно. Мои слова предназначались только ей. — Иначе все закончится очень плохо. Для тебя.       Я разжал пальцы и вложил в её ладонь ключи от машины. Холодный металл резко контрастировал с её теплом — будто последняя черта между тем, что ещё подчинялось моей воле, и тем, что могло сорваться в любую секунду. Я отпустил её.       — Спокойной ночи, Ханна. И до завтра.       Я развернулся и ушёл — спокойным, размеренным шагом. Так уходят те, кто точно знает: их присутствие не заканчивается с поворотом спины. Я кожей чувствовал, что она всё ещё во власти моего взгляда — он остался с ней, тяжёлый и осязаемый, словно моя ладонь на её затылке.       И, возможно, в этот момент до неё начало доходить: среди существ, способных желать ей смерти, я был тем, кто пока выбирал иное.       Она скрывала правду. И дело было не в мелочах. От неё исходило ощущение чего-то масштабного, деструктивного — тайны, способной вдребезги разбить то хрупкое равновесие, которое мы только начали выстраивать.       Внутри пульсировало хищное нетерпение. Ситуация задевала меня — до едва уловимой дрожи в мышцах, до инстинктивного порыва вырвать признание силой. Но именно это сопротивление и подпитывало мой интерес. Сознание работало на пределе, превращаясь в точку абсолютной концентрации. Такое состояние предшествовало только настоящему столкновению: когда тишина ещё не нарушена первым ударом, но финал уже предрешён.              Я бежал через лес. Почва под ногами превратилась в сплошную полосу, вековые деревья сливались в неразличимый смазанный контур. Скорость была достаточной, чтобы выжечь из сознания любой шум. Любой — кроме образа Ханны.       Воздух Анкориджа казался слишком пресным. Стерильным. До тошноты предсказуемым. В нём не хватало того пряного, электрического коктейля эмоций, который я оставил в машине. Там остался её страх — не истеричный, а выверенный, почти дисциплинированный. Её упрямство. Холодный расчёт под безупречно выдержанным спокойствием. И вспышки вызова, короткие и резкие, как внезапный удар.       Мне больше не хотелось возвращаться домой.       Тянуло назад. К ней. В её поле, где я вдруг перестал быть просто наблюдателем и ощутил себя живым. Там пространство обретало вкус, а каждый вдох наполнялся правильным напряжением. Словно кто-то зажёг свет в зале, о существовании которого я давно забыл.       Мой интерес перешагнул все разумные границы. Он дурманил сильнее, чем жажда. Рядом с Ханной я чувствовал нечто запретное — азарт преследования, желание идти по следу, даже если он ведёт к обрыву.       Это была игра. Опасная. Одурманивающая. И я больше не собирался её прекращать. Не хотел — и, кажется, уже не мог.       Дом Калленов возник из темноты — огромный, светлый, безупречный. Как всегда. Но сегодня он казался чужим. Я ощущал в нем только Элис — ее присутствие, яркое, теплое и до боли знакомое. Остальные ушли. Вероятно, специально, чтобы оставить нас наедине. Чтобы дать шанс поговорить. Примириться.       Я поднимался по лестнице медленно, хотя мог бы оказаться наверху за долю секунды. Каждый скрип ступеней отдавался эхом, становясь отсрочкой неизбежного. Нам предстоял тяжелый разговор, а мне — необходимость наконец переключиться. Сбросить это оцепенение, которое сковывало меня последние дни.       Элис ждала в спальне. Она заметно нервничала, и это удивило меня больше всего. Элис, которая видит будущее, которая всегда на шаг впереди, — и вдруг теряет самообладание из-за меня. Ее тревога коснулась меня первой, заставив выпрямиться, словно перед ударом. С чего бы вдруг такая неуверенность? Даже с учетом нашей ссоры это странно.       Комната была залита мягким золотистым сиянием. Ваниль и жасмин смешались в воздухе — этот обычно успокаивающий аромат теперь давил, обволакивал густой сладкой вуалью, которая лишь сильнее взвинчивала нервы. Я почувствовал ее собственный запах прежде, чем увидел саму Элис, — легкий, теплый, манящий и почти провоцирующий. Этот запах всегда был моим якорем, но сейчас он ощущался как ловушка.       Она стояла у окна спиной ко мне. Шелковый пеньюар цвета слоновой кости едва скрывал изгибы тела, а ткань почти просвечивала в неверном свете свечей. Намек был неоспорим: она ждала близости. Примирения. Прямо сейчас и именно так… Внутри вновь отозвалась злость. Неужели она думает, что мое доверие можно вернуть так просто? Что можно подменить правду страстью и стереть ложь прикосновениями?       Я замер в дверях. Элис обернулась. Ее глаза — огромные, темные — были полны решимости, которая сейчас казалась мне ошибкой.       — Джас, — тихо позвала она и шагнула навстречу.       Я не шелохнулся. Лишь смотрел — сначала с изумлением, затем с жадностью. Внутри всё завязалось тугим узлом: желание настоящей близости, давно не испытываемой, давило и пульсировало, обжигая изнутри. Но я понимал — сейчас не время. Между нами разверзлась пропасть, и любой неверный жест мог окончательно разрушить наш тонкий баланс. Гнев требовал выплеснуть всё, что накопилось, заставить её объясниться, но моё тело предательски отзывалось на её зов. Я видел её уловку насквозь — и всё же, вопреки логике, я был готов в неё попасть. Просто чтобы на мгновение перестать чувствовать эту дистанцию.       Элис замерла в шаге от меня. Ее рука медленно, почти робко, поднялась и коснулась моей щеки. Холодная. Родная. Я ощутил это прикосновение каждой клеткой тела.       — Я знаю, что ты злишься, — прошептала она. — Имеешь на это право. Я не должна была скрывать видение.       Я непроизвольно сжал челюсти. Ярость на мгновение ослепила меня, требуя оттолкнуть её, но я заставил себя остаться на месте. Да, это был обман. Да, она пыталась заглушить мой гнев своим телом. Но это все ещё моя Элис.       — Тогда почему скрыла? Именно от меня.       Она опустила взгляд, и в ту же секунду на меня обрушилась волна ее эмоций: горькое сожаление, страх потери и любовь — настолько неистовая, что она опаляла мои нервы, словно жидкий огонь. Эта ментальная атака была почти невыносимой. Я привык быть ее щитом, но сейчас я был мишенью для ее боли. Я не мог этого осознать. Не мог соотнести ее искреннюю, раздирающую нежность с тем холодом тайны, который она воздвигла между нами.       — Я видела… Всё произошло слишком быстро. Я не успела обдумать последствия. И мне жаль, что я приняла неверное решение. Я… я вижу, как она влияет на тебя. Изменяет.       «Влияет. Изменяет». Я едва не рассмеялся — горько, без радости. Изменяет — не то слово. Ханна перекраивала меня изнутри, слой за слоем, словно нож, вгрызающийся в старое дерево. Но я не сказал этого вслух.       Даже сейчас Элис недоговаривала. Снова. Я чувствовал это — тонкую, почти невидимую стену в её эмоциях, за которой скрывалось нечто большее. Не просто вина. Не просто страх. Под слоем вины я внезапно наткнулся на острый, жалящий шип ревности. Она была такой отчетливой, что я почти ощутил её металлический привкус. Элис сомневалась во мне. Она видела в моем интересе к Ханне угрозу нашей связи.       Глубокое, плотное отчаяние Элис тянуло вниз, будто тяжелый камень, застрявший в груди, но эта примесь ревности заставила мой гнев вспыхнуть с новой силой.       — Элис, что происходит? — Мой голос сорвался на хрип, став ниже, чем хотелось бы, почти превратившись в рычание. — Я не могу молчать, когда ты такая… закрытая. Ты снова прячешь правду. Я чувствую это. И я чувствую, что ты мне не веришь.       Она вздрогнула — едва заметно, но я уловил это движение. Её пальцы соскользнули с моей щеки и повисли в воздухе, словно она внезапно побоялась прикасаться ко мне.       — За кого ты меня принимаешь? — выдохнул я, и в этом вопросе было больше боли, чем злости. — После всего, что было… неужели ты думаешь, что какая-то девчонка может разрушить то, что мы строили десятилетиями? Откуда в тебе столько неуверенности во мне, Элис?       — Джас… — Начала она и замолчала. Ее глаза потемнели, зрачки расширились, почти полностью поглотив золотую радужку. Отчаяние, которое прежде ощущалось лишь намеком, теперь хлынуло наружу — густое, вязкое, едва выносимое. Оно душило ее. Душило нас обоих.       Но этот мгновенный поток внезапно перекрыла другая волна — забота, нежность и острое, граничащее с одержимостью желание. Мощный, настойчивый прилив. Она накрывала меня с головой. Элис слишком хорошо знала мои «слепые зоны» — те потаенные места, где мой контроль становился уязвимым, — и безжалостно использовала это. Намеренно.       Она шагнула ещё ближе, прижимаясь всем телом, так что ее дыхание коснулось моего лица. Очередная уловка, попытка казаться более живой. Поцелуй был отчаянным, требовательным, огненным — как в те первые десятилетия, когда близость тел была важнее жажды крови. Это был единственный доступный способ убедиться, что мы всё еще существуем. Я чувствовал нежность ее кожи, мягкость губ и ту обманчивую хрупкость, которая одновременно манила и заставляла инстинктивно защищать ее.       Её губы были холодными, но жадными. Руки скользнули под мою рубашку, пальцы требовательно впились в спину. Я ответил инстинктивно. Руки сами легли на ее талию, притягивая почти вплотную. Пеньюар соскользнул с плеч, обнажив кожу, которую я знал лучше своей собственной. Я подхватил ее и прижал к стене — не грубо, но с пугающей решительностью.       Мои губы нашли ее шею, ключицу. Запах ванили и жасмина смешался с ее собственным, таким родным, что на миг я почти поверил: да, это спасение. Но даже в этом мнимом жаре, даже когда она обвила мои бедра, а ее дыхание — ненужное, но такое человеческое — сбилось, я чувствовал фальшь.       Не в ней. В себе. Мои движения стали жестче, ненасытнее, почти звериными. Элис никогда не любила подобного. Она всегда искала нежности: медленных касаний, долгих поцелуев, когда я мог притворяться человеком, а не хищником. Но я не мог остановиться. Не хотел. Этот огонь внутри — старый, знакомый Майор, которого она заперла в клетку больше века назад, — внезапно рвался наружу. Но не ради жатвы. Ради чего-то другого.       Я доминировал. Брал ее так, как брал когда-то города на полях сражений: полностью, без компромиссов. Это пьянило, на миг выжигая любой лишний шум в голове. Элис стонала — не от боли, а от болезненной смеси желания и нарастающей тревоги. Ее эмоции хлынули ко мне: любовь всё еще была там, но теперь сквозь нее явственно проступал испуг. Она отчаянно пыталась смягчить мой напор, направить чувства в привычное русло — к спокойствию и нежности, — но я яростно отталкивал этот импульс. Я больше не позволял ей управлять мной.       Мои пальцы впились в ее волосы, силой запрокинув ее голову назад. Губы снова нашли ее рот — жестко, требуя абсолютной отдачи.       — Джас… — прошептала она, и я почувствовал, как дрогнули ее пальцы в моих волосах. Голос был хриплым, в нем звенела мольба. — Нежнее… пожалуйста…       «Нежнее».       Слово ударило наотмашь. Я замер, прижатый к ней всем телом. Мои губы застыли у ее сонной артерии — там давно нет крови, только яд, но эхо пульсации фантомно отозвалось в каждой моей клетке.       И в этот миг реальность надломилась. Перед глазами вспыхнуло другое. Не Элис. Не её пульс. Не её золотистые глаза, полные вечной веры. Другое. Упрямое. С той искрой вызова, которая резала глубже любого клыка. Холодная синева, проникающая под кожу. Тонкая линия сжатых губ — не в мольбе, а в протесте.       Ханна. Она не просила. Она требовала.       Я вспомнил ее запястье под своими пальцами — горячее, живое, с запахом олеандра. Ее страх, который не ломал ее, а делал сильнее. Ее поле — хаос, в котором я тонул и взлетал одновременно.       Я отпрянул — резко, как от удара током. Руки разжались, я отступил, оставив Элис у стены. Пеньюар скользнул ниже, обнажив левую грудь, но я не видел этого. Я видел только взгляд: растерянный и полный боли, которую я сам только что причинил.       Меня прошил настоящий человеческий озноб. Испуг, граничащий с паникой. Я веками препарировал чужие желания, раскладывал на атомы чужую похоть, гнев или привязанность, считая себя неуязвимым к случайным импульсам. Но сейчас я не узнавал собственного состояния. Это не было просто любопытством или жаждой разгадать сложную задачу. Ханна не просто интересовала меня — она вытесняла Элис из сознания прямо в момент нашей близости.       Это открытие было сокрушительным. Я потерял власть над единственным существом, которым обязан был управлять, — над самим собой.       В груди что-то сжалось — туго, до хруста. Вина хлынула волной, смешанная с яростью. На себя — за то, что позволил этому случиться. На Элис — за то, что она пыталась удержать меня силой эмоций. На Ханну — за то, что ворвалась в мою голову, как яд, который не отравляет, а пробуждает.       — Джаспер… — прошептала Элис, и голос ее сломался. Она прижала ладонь к груди, будто могла почувствовать то, чего у нее нет. Ее эмоции рухнули: любовь еще теплилась, но поверх нее проступило осознание предательства — такое чистое, что оно резало меня, словно битое стекло. — Что… что это было?       — Извини. Я не… я не в себе, — выдавил я. Слова звучали глухо, пусто и чуждо. Это была фальшивая правда, глупая и чудовищная. — Не стоило тебе провоцировать… это. Не сейчас.       Элис не шевелилась. Лишь глаза, огромные и тяжелые, неподвижно смотрели на меня. Ее рука всё еще прижималась к груди, будто пытаясь сдержать то, что я только что разорвал на части. Пеньюар сполз, волосы растрепались, но она всё равно оставалась безупречной. И обвиняющей. Это безмолвное осуждение было хуже любого крика — оно прожигало меня насквозь.       — Не в себе? — переспросила она наконец. Голос был ровным, осторожным, почти спокойным, — А по-моему, ты никогда не был так честен, как в эту секунду. Просто это не та честность, к которой я привыкла.       Я резко отвернулся, не в силах больше выносить этот взгляд. Подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник — дерево жалобно скрипнуло под моими пальцами. За стеклом царила ночь: безмятежная и равнодушная. А внутри меня всё кипело. Я был потрясён тем, что только что выдал мой собственный разум. И мне до смерти было нужно время. Грёбаное время, чтобы понять — почему.              — Я не узнаю тебя, — продолжила она едва слышно.       Шаги за спиной были легкими, почти воздушными, но я ловил каждый звук. Элис остановилась в шаге от меня, не решаясь прикоснуться.       — Ты думал о… даже когда был во мне… В тебе столько злобы, Джаспер… Ты никогда не позволял себе быть таким со мной. Никогда. Это не ты.       «Как раз это — я» — Прорычало что-то внутри. Я сжал челюсти с такой силой, что зубы скрипнули, глухо отдаваясь болью в висках.       — Прекрати нести чушь, — сорвалось с моих губ.       Я резко развернулся к ней. Голос стал опасно низким, в нем прорезались те самые ледяные нотки, которые всегда выдавали мою старую, выжженную войной суть. Ту часть меня, которую я так долго и тщетно пытался усыпить.       — Ты только что обратила мой дар против меня самого. Направила на меня волну желания, любви, заботы — сделала всё, чтобы заглушить мои вопросы и заставить меня замолчать. И чего ты ждала? Что я растаю и всё забуду? Нам нужно было сначала поговорить… а не… Чёрт.       Элис не отступила. Стояла неподвижно, прижимая ткань пеньюара к груди, и смотрела прямо на меня. Золото её глаз, обычно такое лучистое, теперь казалось подернутым пеплом. Эмоции больше не хлестали волнами — они сжались в тугой, горький комок: боль, гнев и изматывающая усталость. Усталость от меня.       — Ты винишь меня в манипуляции? — переспросила она тихо, но в голосе отчетливо лязгнула сталь. — А что насчёт тебя самого? Ты только что использовал меня, чтобы выплеснуть свой гнев. Ты брал меня с такой яростью, будто хотел наказать. Это был не акт любви, Джаспер, это была экзекуция. И даже видел ты не меня. Я чувствовала это. Ты был где-то далеко. Явно не со мной.       Я сжал кулаки. Дерево подоконника треснуло под пальцами — тонкий, сухой звук, прорезавший тишину комнаты.       — Я не наказывал тебя, — выдавил я. Ложь. Или трусливая полуправда. — Я просто… потерял контроль. На мгновение.       — На мгновение? — она шагнула ближе. В этом движении не было смятения, только требование. — Ты потерял его гораздо раньше, Джаспер. С той секунды, как мы вернулись в Анкоридж. С того момента, когда ты внушил себе, что разобраться с этой девчонкой — твой первостепенный долг.       Я почувствовал, как внутри всё темнеет. Поднялся старый инстинкт — атаковать, когда загоняют в угол. Выжечь всё вокруг, чтобы не чувствовать этой удушающей вины. Но передо мной была Элис. Моя Элис.       — Ты ревнуешь к человеку, — отчеканил я с призрачным, пугающим спокойствием. — К ребенку, который едва знает о существовании нашего мира? Это ниже тебя, Элис.       Она усмехнулась — бесцветно и горько. Этот тихий звук отозвался во мне такой мукой, какую не способна причинить даже самая глубокая рана в бою.       — Я не ревную к ней, Джаспер, — сказала она тихо.       Ложь. Я чувствовал, как её захлестывает едкая, жгучая ревность, но она упрямо теснила её вглубь, прикрываясь тревогой.       — Я боюсь за тебя, — продолжила она, и эти слова, в отличие от первых, были правдой. — Я вижу, как ты меняешься. Как возвращается тот, кем ты был до нашей встречи: холодный, расчетливый, привыкший ломать чужую волю и упивающийся собственным превосходством. Это саморазрушение. И самое страшное — ты… ты сам тянешься к этой тьме.       Я отвернулся. К окну. К ночи. Туда, где далеко за лесом спала Ханна, а её присутствие всё еще тянуло меня тонкой, невидимой, но прочной нитью. Её хаос — единственный резонанс, который манил и успокаивал меня одновременно. Я почувствовал вспышку раздражения, смешанную с глухим удивлением: я злился, что даже сейчас, под тяжестью слов Элис, меня неудержимо тянуло к тому, чего нельзя касаться.       — Может, я просто устал притворяться, — выдавил я тихо, едва узнавая собственный голос, такой он был чужой. — Устал быть тем «исправленным» Джаспером из твоего видения. Может… мне пора почувствовать себя настоящим?       Тишина за спиной стала оглушительной. Тонкие трещины, которые я старательно игнорировал все последние недели, с самого возвращения в Анкоридж, вдруг превратились в бездну. Я сам нанес решающий удар. Фундамент нашего мира — сама суть того, что мы возводили десятилетиями, слой за слоем: терпение, доверие, любовь, выстоявшая против войн и времени, — рассыпался в пыль. Одним коротким «может» я расколол то, что считал нерушимым. До самого основания. Идиот.       Я заставил себя обернуться. Элис дрожала — не от холода, который нам не страшен, а от силы нанесенного мной разрушения. Смятый шелк пеньюара, зажатый в руке у груди, волосы, всё еще хранившие след моих пальцев… Каждая деталь кричала о близости, которую я только что осквернил. Она казалась бесконечно уязвимой и в то же время пугающе далекой в этой комнате, где каждый угол был пропитан воспоминаниями о нас.       — Элис… — Я едва выдавил её имя, чувствуя, как оно обжигает горло. Я сделал шаг к ней — неуверенно, словно пол превратился в зыбучий песок, утягивающий меня в ту самую бездну. — Прости… Я не хотел… не должен был этого произносить…       Её глаза встретили мои — золотые, потухшие, но не сломленные. В них не было слёз, но я видел их так отчётливо, словно они выжигали невидимые следы на её щеках. Боль. И что-то новое: отчаяние, смешанное с робкой, почти самоубийственной храбростью.       — Хотел. Просто не осознавал, насколько сильно. — Её шепот вспорол тишину. Слова падали между нами грузно, как камни, идущие ко дну.       Я шагнул к ней и заключил в объятия — противоречивые, отчаянные, необходимые нам обоим. Она не сопротивлялась. Сначала замерла, став хрупкой, как фарфоровая статуэтка, готовая рассыпаться от малейшего нажима. А затем я почувствовал робкое касание: её руки медленно поднялись и легли мне на спину. Она не обнимала в ответ — она просто держалась за меня, как за последний уцелевший якорь посреди шторма.       — Моя вина, что я молчал раньше, — выдохнул я в её волосы, ещё пропитанные запахом жасмина и ванили от свечей. — Теперь я попробую объяснить.       Я прижал её теснее. Холодное, знакомое до каждой линии тело принимало меня. Эмоции Элис больше не были закрыты: хлынула усталость, боль, но вместе с ними — любовь. Та же, что держала нас вместе почти век, несмотря ни на что.       — Рядом с этой девчонкой меня… правда коротит, — сказал я тихо, голос затерялся где-то в изгибе её шеи. — Я не ощущаю шквала чужих эмоций. Не слышу тысячи криков в голове. Это бесконечное радио чужих жизней просто… затихает. Я слышу только себя. Абсолютная тишина впервые после обращения.       Элис замерла в моих руках. Я почувствовал, как она перестала имитировать дыхание. Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть мои глаза, и в её взгляде я прочитал понимание.       — Тишина… — повторила она шёпотом. — Ты имеешь в виду дар? Или вообще… всё?       — Всё. — Я выдержал её взгляд, хотя внутри всё выло от боли. — Когда я рядом с ней, её эмоции — еле уловимые, тихие, — но они каким-то образом перекрывают всё остальное. Остаюсь только я. Мои собственные мысли. Мои желания. Без фильтра. Без навязанного извне шума. Словно… словно я снова стал человеком, запертым только в собственной голове. И как бы чудовищно это ни звучало… я отдыхаю рядом с ней. По-настоящему.       — Отдыхаешь… — повторила она глухо, пробуя это слово на вкус, словно оно могло рассыпаться пеплом на языке. В её голосе не было упрёка — только боль, глубокая и старая, вскрытая заново моим признанием, как скальпелем. — Рядом с ней. Со смертной, чьи чувства — лишь мимолетная тень. А со мной… выходит, со мной — шум? Я стала для тебя шумом, Джаспер?       Я сжал её плечи — слишком резко, почти по-военному. Осознав это, тут же ослабил хватку, но не разомкнул рук. Её кожа под моими пальцами всегда была холодной, но сейчас она казалась пугающе хрупкой, почти прозрачной.       — Нет, — выдохнул я, и этот звук больше походил на стон. — Нет. Ты — не шум. Ты никогда не была шумом. Ты — моё спасение.       Мой тон стал тише, тяжелее.       — Та тишина, которую дала мне ты, — это океан. Глубокий, безбрежный, удерживающий меня на плаву. Ты научила меня не тонуть в этом проклятом даре. Не сходить с ума. Не становиться тем, кем я был. — Я коснулся её виска лбом, почти невесомо, боясь разрушить её окончательно. — Но рядом с Ханной… это другая тишина. Пустая. Чистая. Там нет чужих голосов. Нет любви, ради которой я должен себя сдерживать. Нет семьи, перед которой мне стыдно за свои мысли. Там нет нужды бороться, потому что нет самой стихии. Есть только я…       Я сглотнул, заставляя себя чуть отстраниться. Хотел, чтобы она видела эту правду, какой бы уродливой она ни была.       — И мои демоны… они там не беснуются. Они просто стоят рядом. И это пугает меня, Элис. Потому что в этой тишине — без твоей поддержки, без семейных уз, без вечного гула чужих чувств — я наконец вижу, кто я такой. Кто я такой, когда с меня спадают цепи правильности.       Она молчала долго, невыносимо долго. Её взгляд стал тяжелым, расфокусированным — она смотрела не на меня, а сквозь меня, в те лабиринты грядущего, что были открыты только ей.       — Ты слышишь себя, — прошептала она наконец. — И что этот «ты» требует? Чтобы я отошла в сторону и не мешала тебе наслаждаться тишиной? Что Ханна — твоя правда? Что затишье в голове стоит того, чтобы рискнуть всем? Семьёй? Мной? Своей… человечностью?       Я закрыл глаза на миг. Её запах — жасмин, ваниль, она сама — обволакивал, напоминая о веках. О ночах, когда она вытаскивала меня из жажды. О днях, когда её видения были моим единственным ориентиром.       — Этот «я» просто устал быть отражением других, — выдохнул я, открывая глаза. Голос был твёрдым, но внутри всё дрожало, как натянутая до предела струна. — Пойми, Элис… Её поле не просто дарит тишину. Оно… барьер. Оно отсекает мир, возвращая мне мои собственные границы. В этом вакууме я не Майор и не «тот добрый Джаспер», которым стараюсь быть ради семьи. Там я — это просто я. Моя воля, не просеянная через тысячи чужих страданий.       Элис медленно вышла из моих рук, не отталкиваясь, а словно выбирая момент, когда может опустить броню. Она запахнула пеньюар, прикрываясь не от меня, а от собственной уязвимости. Прошла к кровати, села на край — грациозно, как всегда, но плечи были опущены.       — Хорошо, — сказала тихо, не поднимая глаз. — Теперь мне легче. Хотя бы потому, что я перестала гадать. Но совсем немного. Я, кажется, понимаю…       — Я не хочу терять тебя, — сказал я хрипло. — Ты — моя семья. Я хочу быть с тобой откровенным. И того же жду от тебя.       Она подняла взгляд. Сомнения еще дрожали в нем, как тень привычной осторожности, но сквозь них уже пробивался свет понимания — слабый, но настоящий.       — Я понимаю тебя. И наконец-то услышала. — Она слабо улыбнулась. Не полностью, не беззаботно, но это была самая искренняя улыбка из всех возможных в эту ночь.       Внешняя буря миновала, но внутри она крепла с каждой секундой, разрастаясь, словно тихий, выжигающий всё на своём пути огонь. Я чувствовал себя одновременно потерянным и наконец-то обретённым — и понимал, что отныне моя душа расколота надвое. И эти части зависят только от того, где я и с кем. С этим осознанием ночь за окном стала тише. Впереди маячил рассвет, который мы встретим в одной комнате, под одной крышей, но уже совершенно другими. Друг для друга — и для самих себя.