Глава 6. Точка отсчёта.

      Я, привыкший читать чужие эмоции, как открытую книгу, за миг до того, как перевернётся страница… На этот раз пропустил целую главу. И она оказалась горькой. Болезненно горькой.              После вчерашнего разговора между мной и Элис повисло нечто густое, почти физическое — холодный туман, который она отчаянно пыталась разогнать своей идеальной, отшлифованной до блеска улыбкой. Она мастерски играла роль под названием «все по-прежнему». Любой другой купился бы. Семья купилась. Но не я.       Я чувствовал каждый треск в этой скорлупе: натянутое, звенящее спокойствие, тонкую плёнку страха и ту знакомую, почти мазохистскую решимость «продолжать как ни в чём не бывало». Именно это упрямство делало рану такой заметной — оно не позволяло боли истечь, а держало её внутри, как желчь в закупоренной ампуле.       Она влетела в комнату маленьким ураганом — как всегда слишком быстро, слишком ярко. Раскинула руки в стороны, кружась:       — Ну как тебе? Подходит для покорения университета?       Искусственное веселье било по нервам, как фальшивый аккорд на расстроенной гитаре. Я всё равно улыбнулся — уголком губ, ровно настолько, чтобы не разрушить её маску, её игру. Поднялся, подошёл, пробормотал что-то дежурное про то, как ей идёт это платье (хотя мне было почти всё равно, что на ней). Обнял за талию — осторожно, будто ожидал, что она может не принять меня.       Мы стояли перед зеркалом. Две статуи в человеческий рост, только одна из них медленно серела внутри. Я смотрел, как её отражение гаснет. Улыбка ещё цеплялась за губы, но глаза уже сдались. И тогда меня накрыло — густая, тёплая, непривычно тяжёлая волна её печали. Элис редко грустит по-настоящему. Обычно она просто переключается на другую эмоцию, как на новую радиостанцию. А тут… тут она позволила чувству существовать в полную силу. И это было неправильно. Непривычно. Тяжело.       Я не пошел глубже, не стал выискивать источник. Не сегодня. Не после вчерашнего.       Просто притянул её ближе — сильнее, чем обычно, до ощущения хрупких рёбер под ладонями. Казалось, они могли треснуть от одного лишнего давления. Поцеловал в висок, в уголок губ, а потом по-настоящему, медленно — словно пытался заново скрепить подписью наш старый, истончившийся договор. Каждое касание было как попытка склеить то, во что мы превратились. Нежность. Забота. То тепло, которое мы почти разучились поддерживать последние месяцы.       Я внушал дозировано — да, жульничал, манипулировал её живыми эмоциями, как грёбаный фокусник, но я устал от собственной неумолкающей совести. Элис ведь и сама чувствовала каждую трещину в нас, даже если не хотела признаваться в этом — и всё равно прижималась, как будто верила, что это поможет.       И это сработало. Конечно же, сработало — иначе и быть не могло. Её эмоции, до этого натянутые, как струна, начали медленно отпускать, теплеть и возвращаться в привычное русло — лёгкое, искрящееся, неизменно озорное.       Она отстранилась первой, посмотрела снизу вверх с уже почти настоящей улыбкой и сказала:       — Надень серый свитер, ладно? Тот, с высоким горлом. В нём ты выглядишь… невыносимо красиво.       Последние слова она произнесла чуть тише, почти шёпотом, словно правда боялась, что я откажусь. Я ведь всегда сторонился всего, что хоть немного сдавливало горло — старая, глубоко въевшаяся неприязнь. А длинные рукава и высокие воротники… это в основном её выбор. Её тихие, настойчивые предложения, которые со временем я просто перестал оспаривать. Я кивнул. Без слов. Иногда самые верные слова — это молчание. И чёртов серый свитер, царапающий кожу.       Сначала всё шло по плану: мотоцикл остаётся в гараже, еду с остальными в машине. Эммет уже газует на подъездной дорожке — как всегда, будто спешит не на лекцию, а на очередную свою свадьбу с Роуз.       Я переоделся, как просила Элис. Свитер сидел, как вторая кожа — холодная, чуть колючая, идеальная. Спустился к двери, взялся за ручку. И замер — забыл университетскую мишуру. Обернулся. Секунда — и я уже на втором этаже у стола. Ещё секунда — тетради летят в сумку резкими движениями. Пальцы сжимают гелевую ручку, когда взгляд зацепился за тот самый листок. Полстраницы убористого почерка. О Ханне.       Разговор в машине всплыл в голове, как недоигранная партия — ходы сделаны, фигуры расставлены, а финал так и повис в воздухе. Прерванный. Недосказанный. Мысли о ней притихли, но не ушли — всё ещё тлели где-то на краю сознания, упрямо отказываясь погаснуть.       Пальцы сжались. Пластик ручки треснул с сухим щелчком. Отдёрнул руку почти мгновенно — но пара чёрных капель всё-таки вырвалась и шлёпнулась на серую ткань. Два неровных тёмных пятнышка. Мысленно поморщился.       С улицы раздался нетерпеливый гудок. Эммет, конечно. Рычит что-то про «да сколько можно, чёрт возьми».       Я выдохнул. Медленно. Очень медленно. Всё шло именно так, как я уже привык ожидать.       — Езжайте без меня, — голос вышел ровным, но явно сдержанным. — Нужно сменить одежду.       Пауза. Эммет что-то буркнул в ответ — кажется, про «опять двадцать пять», Элис тихо, почти шепотом: «жаль, очень жаль». Двигатель взревел.       Я смотрел на испорченный свитер, на растёкшиеся чернила, на собственные пальцы, всё ещё перепачканные чёрным. И почувствовал что-то похожее на горькое, злое удовлетворение — хотя бы без этого удушья сегодня.       Подъехав к кампусу на мотоцикле, я ещё не снял шлем, а уже почувствовал неладное. Не запах. Не звук. Что-то тоньше — сдвиг в воздухе, будто кто-то разом открыл все окна в комнате, где давно никто не дышал. «Что-то не так», — подумал я и остался неподвижен, пряча прищур за тёмным визором.       Серебряный Дукати всегда притягивал взгляды — холодный металл, низкий рык, и я сам, как его продолжение. Обычно мне плевать. Пусть смотрят. Пусть фантазируют. Я привык. Но сегодня эта волна была другой. Густой. Липкой. Словно все разом решили, что именно сейчас я им особенно интересен.       Я даже не успел толком переступить порог кампуса, как привычный фон — мутный гул чужих эмоций — лопнул, как тонкая плёнка. На его место пришла новая мелодия: направленная. Шипящая. Сначала это было просто давление, в котором сразу и не разберёшься толком. А потом волна прокатилась по коридорам целиком: любопытство, смешанное с возбуждением, и под всем этим — грязноватый, почти животный восторг, от которого у меня на языке привкус старой меди. Я резко дёрнул головой вправо, услышав своё имя и имя Ханны. Вместе. В одном контексте. Из уст какой-то девчонки, которую я даже не удосужился запомнить в лицо.       Эдвард поймал мой взгляд раньше остальных. В его глазах не было ни слова, ни упрёка вслух. Только чистое, ледяное осуждение — такое тяжёлое, что оно почти физически ударило в грудь, как порыв ветра с Аляски. Это был не просто взгляд. Это был вердикт, который он выносил мне каждый раз, когда, по его мнению, я подходил слишком близко к краю. Я приподнял бровь — медленно, в немом вопросе.       Я прошёл через холл к нашей обычной точке сбора. Розали смотрела так, будто я только что провёл ногтем по лакированному капоту её Ferrari 250 GTO или залил маслом её идеально отполированный двигатель. Эммет, как всегда, просто ухмылялся — широко, почти по-щенячьи. Ему было всё равно, лишь бы было весело. Его эмоции лились тёплой, грубой волной — единственное, что в этот момент не пыталось меня задушить.       А Элис…       Я обнял её молча, притянул к себе как обычно это делал. Она улыбнулась своей фирменной, солнечной улыбкой и тут же заговорила с Беллой о чём-то совершенно постороннем — о погоде, о чём угодно, лишь бы не молчать. Я сжал челюсти, натужно растягивая губы в полуулыбке. Под тонкой корочкой бодрого равнодушия моей жены пульсировала болезненная игла — не ревность даже, а что-то хуже: тихое, стыдливое сомнение в том, что она для меня по-прежнему единственная точка опоры в этом хаосе. И тогда наш вчерашний разговор всплыл в моей памяти до мельчайших тонкостей.       Вокруг нас уже густело. Студенты переглядывались, шептались, кто-то специально повышал голос. «…вчера вечером… вместе… до кампуса… он её провожал… ну ты понимаешь…» Приплели всё, что только можно, и ещё немного сверху для вкуса. И наконец до меня дошло. Кора, девчонка, которая не умеет держать язык за зубами, которая дальше своего носа ничего и никогда не увидит. Явно её рук дело. Ханна бы не стала, не после нашей «увлекательной» поездки.       Я усмехнулся — коротко, нисколько не виновато. Пожал плечами, как будто это могло что-то объяснить или отменить. В любом случае, не я вызвался провожать девушку до университета. Меня назначили. И на моём месте мог бы оказаться каждый из нас. А слухи… Слухи были всегда. Разные. Иногда смешные. Иногда мерзкие. Иногда такие, после которых хочется на неделю уехать в глушь и не видеть никого, кроме деревьев и собственной тени. Я притупил эти резонирующие волны на всём этаже холла, хоть и прекрасно понимал: это как отсечь хвост у ящерицы — всё равно отрастёт. Я никогда не любил, когда нашу с Элис пару обсуждают, возможно, поэтому мы и не проявляли своих отношений так открыто, как Эммет и Розали, к примеру. И сейчас, вместо безразличия, мне захотелось распылить нехилую дозу страха вокруг, чтобы окружающие даже не смели поворачивать голову в нашу сторону, но Элис тут же, словно уловив моё намерение, прижалась ко мне, отвлекая:       — Пойдёмте в аудиторию, — звонко выдала она, сжав мою джинсовую куртку на пояснице.       Я вспомнил, что нужно моргать. Хотя бы изредка.       Эдвард посмотрел так, будто я только что мысленно прикинул, как осушить пол этого здания. Подъедает до еле сдерживаемого бешенства. Стоит допустить хоть одну серую мысль, как он мгновенно вытаскивает её на свет и заливает густой, абсолютной чернотой.       Я знаю, что он не особо верит в мой контроль и вполне допускает, что мои «невинные» мысли могут стать реальностью. Тот день рождения. Тот самый момент, когда бумага порезала Белле палец, и вся комната разом пропиталась запахом её крови. Он до сих пор видит только мою реакцию — как я сорвался первым. Только вот он упорно не хочет помнить одну деталь: в ту же самую секунду проснулась не только моя жажда. Проснулась жажда всех нас. Резко. Одновременно. Без предупреждения, без плавного нарастания, без шанса подготовиться. Прямо перед нашим носом. Эммет напрягся, Розали застыла, даже Карлайл на долю мгновения потерял обычное спокойствие. Просто мои рефлексы всегда быстрее. Особенно, когда я не один.       Я не оправдывался. И не корил себя за инстинкт — он естественен. Как и мой дар. Но я извинился. И стал лучше. Потому что у развития нет предела. В тот момент у меня не было ни единого шанса задавить жажду, когда вся семья одновременно кричала внутри одно и то же слово: «кровь».       Но мне до сих пор странно смотреть на Эдварда и видеть, как он всё ещё носит этот стыд за меня — и при этом совершенно спокойно забывает свой собственный выбор. Тот, когда он решил, что лучший способ «защитить» свою девушку — это исчезнуть из её жизни. Подарить ей полгода настоящего ада, кошмаров и пустоты. Вот это, по-моему, было куда хуже любого порыва голода. Всё, что от него требовалось, — просто остаться. Дать своей женщине то, о чём она просила. И, возможно, наша история сложилась бы совсем иначе.              Но… это же Эдвард.       Мой контроль давно стал твёрже - я об этом позаботился. А вот его медлительность, недоверие и, временами, трусость — изматывают.       Я отвёл глаза первым. Не потому что сдался, а потому что знал: если мы сейчас начнём этот безмолвный поединок взглядов, Элис почувствует каждый удар. А я не хотел, чтобы она чувствовала хоть что-то, кроме моей руки на своей талии. «Не все мои мысли отражают намерения, Эд», — сказал я мысленно с чёткой интонацией, говорящей валить из моей головы пока я не подумал о чём-то действительно реальном.       Улей, который я сбил, проводив Ханну вчера, наткнувшись на свидетеля в лице Коры, только разогревал свои умения шуметь и изъедать вампирский слух не прекращаемым жужжанием. В кафетерии это стало почти невыносимым. До нашего столика то и дело доносились нелепые истории о том, как я якобы смотрел на Ханну, как нежно держал её за руку или как страстно поцеловал на прощание, а сейчас будучи полным кретином сижу, как ни в чём не бывало и обнимаю свою сводную сестру. И уже по традиции стали разбирать по косточкам ненормальность нашей семьи, где братья и сестры находятся далеко не в традиционных отношениях. И я это тушил. Раз за разом. Поток не кончался. Одни уходили, другие вливались — и каждый раз всё по новой, по чёртовому кругу.       — Это невыносимо, — протянул Эдвард, толкнув в центр стола стакан с соком.       — Ой, брось, будто это впервые, — хмыкнул Эммет, который если и осознавал масштаб проблемы, то не показывал, сглаживая углы. — Эй, может ты того… ну…       — Не начинай, — коротко и с чувством перебил я.       — Эммет, признайся, ты просто завидуешь, что мы украли ваш звёздный час, — подметила Элис, поддерживая меня, а может и себя.       Она прижалась ко мне и звонко рассмеялась. Мои губы тут же растянулись в подобие улыбки. Я чувствовал, как её смех вибрирует у меня в груди — лёгкий, искусственный, но такой знакомый, что на мгновение я почти поверил, что всё в порядке. Почти.       Элис умела это лучше всех: превращать яд в сахарную вату. Один звонкий смешок — и половина кафетерия уже отвлеклась на что-то другое, потому что когда эта маленькая мисс смеётся, это автоматически становится главным событием дня. Даже сплетни на секунду теряют остроту, как будто их приглушил внезапный порыв ветра.       Но я-то чувствовал всё. Каждый взгляд, который цеплялся за нас, каждое «а вы слышали…», каждый всплеск злорадного любопытства, смешанного с отвращением и завистью. Это было похоже на сотни мелких иголок, одновременно впивающихся в кожу, которую я давно уже не ощущаю. Только теперь они вонзались не в меня одного.       В Элис. В то, что принадлежит мне и под моей защитой. В её плечи, которые она держала расправленными с почти болезненной гордостью. В её пальцы, которые сейчас лежали на моей руке — не просто лежали, а цеплялись, будто боялись, что я сейчас встану и уйду разбираться с этим всем по-своему. По-старому. По-южному. С тем самым спокойным, ледяным бешенством, после которого люди обычно надолго забывают, как правильно дышать в моём присутствии.       — Им просто скучно, — тихо сказала она, не глядя на меня. Голос был ровный, но я чувствовал, как под ним дрожит тонкая, почти неслышная нота. — Им нужна драма. Мы — лучшая драма в радиусе ста миль.       — Тогда пусть купят билеты в театр, — ответил я, и мой собственный голос прозвучал ниже, чем я рассчитывал. Южный выговор снова прорвался, как старый шрам, который тянет в дождь. — А не превращали нас в… мыльную оперу третьего сорта.       Эдвард коротко, почти беззвучно выдохнул. Это был его способ сказать «я же говорил». Он не стал развивать тему — и правильно сделал. Я был на грани. Ещё одно слово, и я мог бы случайно (или не совсем случайно) накрыть весь кафетерий волной такого отвращения к самим себе, что половина из них завтра не смогла бы смотреть в зеркало без тошноты.       Эммет, как всегда, решил, что сейчас самое время пошутить:       — Ну, если что, я готов пожертвовать собой. Могу прямо сейчас поцеловать Розали так, чтоб все забыли про вас на ближайшие полгода.       Розали даже не повернула головы. Только медленно подняла бровь и посмотрела на мужа так, будто прикидывала, сколько времени уйдёт на то, чтобы оторвать ему голову, а потом аккуратно прикрутить обратно — уже правильно, без этой дурацкой ухмылки.       — Попробуй только, — процедила она, не повышая голоса. — И я устрою тебе персональный апокалипсис. С попкорном.       — Ой, Роуз, ты такая романтичная, — Эммет подмигнул и притворно вздохнул. — Даже когда угрожаешь мне смертью, это звучит как признание в любви.       Элис снова рассмеялась — на этот раз искренне, как будто кто-то наконец открыл окно в душной комнате. Я почувствовал, как напряжение в её плечах чуть-чуть отпустило. Не сильно. Но достаточно, чтобы я мог спокойно импровизировать дыхание.       Я наклонился к ней, почти касаясь губами её виска.       — Если станет совсем невыносимо, — прошептал я, — мы уедем. Прямо сейчас. К черту город, к черту университет, к черту всех. Только ты и я.       Она чуть повернула голову, и её глаза встретились с моими — золотые, ясные, и в глубине всё та же крошечная трещинка сомнения, которую она так старательно замазывает каждый день.       — Я знаю, — ответила она так же тихо. — Но мы не можем.       Я кивнул. Один раз. Медленно. Но челюсти стиснул так, что зубы скрипнули.        Эммет вдруг оживился ещё больше, будто только и ждал повода вставить свои пять центов в этот цирк. Он обхватил Розали за талию, притянул к себе с той демонстративной нежностью, от которой у нормальных людей обычно сводит зубы, и громко провозгласил:       — О, ты слышишь, дорогая? — начал Эммет, сжимая Роуз в своих руках. — Тебя сравнивают с принцессой.       Розали даже не моргнула. Только уголок её губ чуть дёрнулся — это могло быть как презрением, так и скрытым удовольствием, с ней никогда не поймёшь наверняка.       — Если я принцесса, — процедила она ледяным тоном, от которого даже у вампиров обычно пробегал холодок по несуществующим венам, — то ты — тот самый дракон, которого я ещё не прикончила. И поверь, я работаю над этим каждый день.       Эммет расхохотался — басом, от души. Звук его смеха перекрыл на секунду весь этот улей жужжания вокруг нас. Несколько голов повернулись, кто-то даже улыбнулся против воли. Эммет всегда умел вот так — одним своим идиотским обаянием разряжать атмосферу, как будто он не ходячая гора мышц, а большой добрый щенок, который случайно разнёс полдома хвостом.       — Видишь? — повернулся он ко мне, всё ещё держа Розали в захвате. — Вот как надо отвлекать внимание. Никаких тонких манипуляций эмоциями, Джас. Просто поцелуй и угроза смерти. Классика.       Я только коротко хмыкнул. Не потому что было смешно. Просто потому что знал: если я сейчас открою рот, из него вырвется что-то куда менее цивилизованное. Элис тем временем тихо фыркнула мне в плечо, пряча улыбку. Её пальцы наконец-то перестали цепляться за мою руку мёртвой хваткой и теперь просто лежали — спокойно, уверенно. Как будто Эммет со своей клоунадой действительно немного сдвинул стрелку напряжения в сторону «терпимо».       — Он прав в одном, — прошептала она мне на ухо. — Иногда проще разнести всё к чертям, чем пытаться выглядеть прилично.       Я повернул голову, поймал её взгляд. В нём уже не было той трещинки — или она просто спряталась глубже, пока я не смотрел.       — Только скажи, — ответил я так же тихо, — я устрою им всем такой апокалипсис, что даже попкорн Розали покажется детской забавой.       Элис улыбнулась — медленно, почти испуганно. Это была не та солнечная улыбка для всех. Это был мой «стоп-кран», когда она видела во мне не просто мужа, а того самого майора, который когда-то заставлял целые армии складывать оружие одним взглядом.       — Всё в порядке, — сказала она. — Меня это не цепляет.       Ложь, которая накрывает не хуже цунами. И только я хотел открыть рот, как Эдвард начал плести полную ахинею обо всём. Подозреваю по мысленной просьбе моей жены. Белла подхватывала его слова редкими, почти робкими фразами — «да, точно», «ну да, было смешно», «я тоже так думаю» — и каждый раз, когда она говорила, Эдвард чуть поворачивал голову в её сторону. «Цирк», — это слово прозвучало в моей головё твёрдо и я уверен — Эд его услышал.       Около десяти минут эмоциональный фон в кафетерии был ровным. Но потом зябкая волна ударила мне в затылок, отследить которую было просто: достаточное количество людей одновременно испытали резкий всплеск шокированного удовольствия и хищного интереса.       Ханна. Девчонка, которую я собирался, как минимум сегодня игнорировать ударила по улью со всей, мать его, силы:       — Ребята, пожалуйста, не разгоняйте сплетни. Я скажу вам по секрету и буду надеяться на ваше понимание. Да, я встречаюсь с Джаспером Хейлом, но тайно. Он пока не бросил Элис, она эмоционально нестабильна. Поэтому это нелегко.       Когда она произнесла свою «правду» о том, что мы тайно встречаемся, а я не бросаю Элис из‑за её эмоциональной нестабильности, по залу прокатилась волна восторга и мерзкого удовлетворения. Для меня это выглядело так: кто‑то сознательно ударил по самому слабому месту — по Элис и по нашим с ней отношениям — и сделал это с расчётом, холодно, без малейшего сожаления.​       Время будто замедлилось. Не в хорошем смысле — не в том романтическом, когда мир замирает вокруг двоих. Нет. Это было замедление перед выстрелом. Когда пуля уже вылетела из ствола, а ты ещё успеваешь понять, куда она летит.       Эмоции Ханны были чистыми, как дистиллированная отрава: уверенность, смешанная с лёгким театральным сожалением и очень, очень сильным желанием нагадить. Она не просто говорила. Она выполняла роль. И делала это мастерски — голос чуть дрожал ровно настолько, чтобы казаться искренним, глаза опущены, пальцы нервно теребят край рукава. Идеальная картинка «жертвы обстоятельств».       А потом волна докатилась до нашего стола.       Элис застыла. Не снаружи — снаружи она продолжала улыбаться, даже чуть наклонила голову, будто слушает что-то забавное. Но внутри неё всё сжалось в одну крошечную, раскалённую точку боли. Я почувствовал это так ясно, будто кто-то вонзил мне в грудь раскалённый гвоздь и медленно согнул.       Она не ревновала. Она не злилась. Она просто… поверила. На одну страшную, бесконечную секунду поверила, что это может быть правдой. Что я действительно способен. Что она действительно «эмоционально нестабильна». Что я действительно жду, когда она «сломается», чтобы уйти к кому-то проще, нормальнее, человеческой.       Эдвард дёрнулся, как от удара током. Его рука сжала край стола так, что дерево жалобно скрипнуло. Белла инстинктивно потянулась к нему, но он уже смотрел на меня — не осуждающе, а с чем-то гораздо хуже. С пониманием. С тем самым «я же говорил, она опасна».       Эммет перестал дурачиться первым. Улыбка сползла с его лица, как будто кто-то стёр её тряпкой. Розали медленно повернула голову в сторону Ханны — движение было таким плавным и опасным, что несколько человек за соседними столами инстинктивно отодвинулись.       А я… Я сидел неподвижно. Потому что если бы я сейчас пошевелился, если бы позволил себе хотя бы на миллиметр выпустить контроль — весь этот зал утонул бы в кошмаре, который видела Элис. Я чувствовал, как старая тьма поднимается по позвоночнику, как внутренне она шепчет где-то в глубине черепа: «Просто позволь. Просто дай им почувствовать. Пусть узнают, что бывает, когда трогают то, что принадлежит тебе». Эдвард снова дёрнулся, нанизывая меня на свой взгляд, как кусок мяса. Он слышал, конечно же, слышал…       Я медленно, очень медленно повернул голову к Элис. Она смотрела прямо перед собой. Улыбка всё ещё была на месте — идеальная, фарфоровая. Только глаза… глаза были пустыми. Как будто кто-то выключил свет внутри. Я не стал ничего говорить. Слова сейчас были бы лишними, дешёвыми. Вместо этого я просто взял её руку — ту, что лежала на столе, холодную, неподвижную — и поднёс к своим губам. Не поцелуй даже. Просто коснулся. Долго. Так, чтобы она почувствовала: я здесь. Я никуда не ухожу. И никакая человеческая девчонка с её жалкими спектаклями не заставит меня отпустить.              Я не знаю как стерпел. Это было как в тумане. Мы вышли из кафетерия, отправились на лекцию, притворялись словно ничего не слышали и не видели. Моя голова была чугунной, а мой взгляд прожигал дыру в человеческом позвоночнике Ханны, когда мы были в аудитории.       — Джаспер, хватит, — прошипел Эдвард, слыша каждую мою не самую светлую мысль о том, что я хочу сделать с этим позвоночником.       Элис сжала моё бедро под партой как будто бы заземляя. И я… притворился, а вернее притаился. Так, как умею или научился в этой семье. Скрыл то, что намеревался сделать. Сломать, без сожаления, игнорируя то, что мешало мне это сделать раньше. Мои собственные эмоции — злость, вина, тревога за Элис — накладывались на чужие, усиливаясь в разы; контролировать дар в таком состоянии всегда было сложнее всего.​       А Ханна, она словно уже чувствовала надвигающуюся угрозу. Стоило закончиться лекции, как она сорвалась со своего места одной из первых. Но бежать от вампира… Плохая комедия. Я подавил всякие эмоции семьи в мою сторону. Жёстко. Так, как никогда ещё не делал и отстал от них, когда мы вышли в коридор. Я нагнал Ханну быстро, схватил её и втолкнул в ближайшее помещение — мужской туалет. Коридор за спиной остался где-то далеко, а здесь, в тесной, пропахшей хлоркой и старой сыростью коробке, звук захлопнувшейся двери отразился от кафеля, как выстрел. Свет лампы дневного света мигал едва заметно, отбрасывая холодные блики на стены и на её лицо.       — Милый, зачем же так грубо, — выплюнула она, демонстративно стряхивая с себя моё прикосновение, будто я её запачкал.              Действовал уже не только разум, но и инстинкт защитника, пусть и искажённый. Я сжал её горло, выдавая рычащие вопросы — всё это было отражением бурлящего внутри хаоса, а не продуманным планом.       — Что за слухи ты разнесла по университету?       — Никаких слухов, Джаспер. Между нами же очевидная химия, — её взгляд был острым, очередным провокационным вызовом, который сейчас действовал как вода на раскаленный металл.       Я смотрел на неё сверху вниз, и в этот момент весь мой контроль, все те годы притворства цивилизованным, висели на одной тонкой нитке. Её пульс бился под моими пальцами — быстрый, неровный, человеческий. Живой. Такой громкий в этой крошечной, пахнущей хлоркой и дешёвым мылом комнате, что я почти слышал, как кровь бежит по венам, как сердце колотится о рёбра, пытаясь вырваться. Это был звук, который когда-то сводил меня с ума от голода. Сейчас он сводил с ума от другого. Я тряхнул её тело и прижал к кабинке, что-то пропищав. Её рука вцепилась в мою, но не от осознания того, что я могу сжать сильнее и сломать, а от физического дискомфорта.       — Прекрати играть с нами, Ханна. Ты не понимаешь, с кем связываешься, — процедил я сквозь зубы, и каждое слово выходило с той самой тянучкой, которую я обычно давил в себе. Только сейчас она звучала не как акцент. Она звучала как предупреждение перед казнью. — И вы тоже не понимаете! — начала она плеваться словами, ни на секунду не прогибаясь под давлением. — Мне казалось, мы договорились: я живу своей жизнью, вы — своей. Я не хочу быть частью вашей истории! Я просто хочу учёбы, своей личной жизни без лишнего груза в виде постоянного контроля от вас. Но если вам так нравится наблюдать за мной и копаться в моей голове, тогда наслаждайтесь представлением.       Её голос не дрожал. Он резал воздух, как осколок стекла. И в этот момент я понял: она мстит. За вчерашнюю поездку, за контроль — за сам факт, что мы существуем рядом с ней.       Я почувствовал, как моя хватка инстинктивно сжалась ещё на долю миллиметра. Она тихо пискнула, но тут же улыбнулась — криво, болезненно, победно. И в какой-то момент моя сила сорвалась, я дёрнул её и толкнул к бачку унитаза, в который она врезалась тем самым позвоночником, который я планировал сломать. И что же я увидел после? Ханна тряхнула головой, возвращая себе прежнюю стойкость. «Нет, не так быстро», — пронеслось в голове, когда поводок моего дара спал окончательно. Я хотел обнажить её страх, выкрутить его на максимум и не щадил своего давления.       Я представил, как чёрный дым моего дара врывается в неё — заполняет лёгкие, сжимает сердце, душит каждую клетку. Я давил. Сильнее, чем когда-либо в этой новой жизни. И вдруг…       Её глаза расширились. Я видел, как страх врывается в неё: сначала тонкой иглой в грудь, потом разливается по венам, словно ледяная вода. Сердце заколотилось так часто и громко, что я слышал каждый удар — отчаянный, будто оно пыталось вырваться из рёбер и сбежать.       Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Губы задрожали, доставляя мне то самое неправильное, болезненное удовольствие. Но каждая мышца её тела уже перестраивалась, готовясь ответить на атаку. Мне. Вампиру.       Я оцепенел, наблюдая, как она на удивление легко пережёвывает этот ужас. Ханна посмотрела на меня исподлобья. Эти синие, пронзительные глаза вонзились прямо в мою суть, парализуя на месте. Я уже не влиял на неё — просто впитывал, смаковал эту её чёткую, почти безумную уверенность в том, что она может дать сдачи.       Она бросилась на меня. И я не ожидал, что она действительно решится ударить меня по лицу — по телу, которое крепче любого камня на свете.       Сначала я увидел замах. Потом услышал хруст — резкий, сухой, как ломающаяся ветка. Боль дошла до меня позже. Ханна сцежено заскулила, отшатнулась назад, прижимая искалеченную руку к груди другой, но взгляд — этот проклятый синий взгляд — не дрогнул. Он впился в меня, как крюк, и я вдруг понял, почему мой дар сорвался с цепи и не смог удержаться.       Она не просто сопротивлялась. Она подавляла страх. Мой страх. Мой контроль. Мою уверенность в том, что я — вершина пищевой цепочки, а она — всего лишь мясо с пульсом. Она ломала мою иллюзию неуязвимости.       — Чёрт, сука, как же больно! — выдохнула она сквозь зубы, и в голосе не было ни капли жалости к себе. Только злость. Чистая, раскалённая, как раскалённый гвоздь, которым она сейчас мысленно протыкала меня насквозь.       Я впитывал её реакции, как губка. Это не было восхищением, это было что-то, что не имело названия. Её болезнь искусно обманывала мозг. Я не двинулся. Не мог себя заставить. Не мог оторвать взгляд. Алекситимия работала как щит, который я не мог пробить. Страх приходил — и тонул в ней, как в болоте. Она его глотала, пережёвывала, выплевывала обратно в виде ярости. Без слёз. Без дрожи в голосе. Только этот взгляд — синий, как жидкий азот, и такой же холодный.       Я почувствовал, как внутри меня что-то сдвинулось. Не гнев. Не раскаяние. Что-то среднее и гораздо более опасное. Моя рука дрогнула, словно это я только что сломал себе кисть о камень. Зеркальная фантомная боль, которой я никогда не испытывал. Чужая, но такая реальная. И я не успел понять почему, как, потому что услышал шарканье в коридоре по направлению в туалет.       Оно приближалось — суетливое, человеческое. В следующую секунду моя рука — та самая, что только что держала её горло, — метнулась вперёд и мягко, контролируемо, легла на губы Ханны, заглушая любой возможный звук. Не сильно. Ровно настолько, чтобы она поняла: ещё одно слово — и всё кончится по-настоящему. Я притянул её к себе, сжал так, чтобы её руки не бились о стенку кабинки. Я впился взглядом в её лицо, которое было всего в дюйме от моего. Её глаза — эти проклятые синие осколки — были так близко, что я видел в них своё отражение: искажённое, холодное, с зрачками, расширенными от чего-то, что я не мог назвать.              Не голода. Не ярости. Что-то хуже. Что-то, что заставляло мою мёртвую кровь казаться живой.       Я держал её губы под ладонью — не грубо, но твёрдо. Достаточно, чтобы она чувствовала холод моей кожи, чтобы каждый её выдох обжигал мне пальцы. Её сломанная рука прижата между нашими телами, и я ощущал, как она дрожит — не от страха, а от боли, которую она упрямо не хотела признавать, но приходилось. И даже не смотря на всё это она попробовала вырваться, но притихла сама, когда услышала скрип двери и шаги к писсуару. Я не думал, что нас могут услышать, заметить и невесть что подумать. Я впервые впал в прострацию за очень долгое время. Когда увидел всего несколько слёз, скатившихся по её щеке и упавших на мою ладонь — горячих, солёных, живых.       Они обожгли меня сильнее, чем могло бы обжечь адское пламя. Я прищурился, перетерпливая странные метаморфозы внутри себя. Слёзы были тихими, почти незаметными — она не всхлипывала, не тряслась, не ломалась. Просто позволила им вытечь, как будто это было единственное, что её тело ещё могло сделать без разрешения разума. И каждая капля падала на мою кожу, напоминая, что я держу в руках не просто угрозу, не просто человека — живое, хрупкое, смертное существо, которое я только что довёл до её личного края.       За кабинкой я признал профессора, который торопливо справлял свою нужду. Я слегка ослабил хватку, потому что не хотел причинять боли. Более того, я словил себя на мысли, что хочу забрать её полностью себе. Не как в наказание, а как само собой разумеющееся. Я ослабил хватку ещё чуть-чуть — не отпустил совсем, нет. Просто дал ей возможность дышать свободнее, чтобы каждый вдох не был битвой.       Профессор закончил быстрее обычного — видимо, почувствовал что-то неправильное в воздухе, даже не видя нас. Вода в писсуаре зашумела, смывая не только его следы, но и мою последнюю иллюзию контроля. Он ушёл так же торопливо, как пришёл, дверь хлопнула — и снова тишина. Только наше дыхание. Моё — ненужное, искусственное. Её — живое, рваное, горячее. Я отступил. Выпустил её тело, которое тут же сползло по стенке вниз.       Ханна сидела на полу, прислонившись спиной к кабинке туалета, и смотрела на меня снизу вверх — не снизу как жертва, а снизу как судья, который уже вынес приговор, но ещё не огласил его вслух. Её кисть лежала на коленях ладонью вверх — опухшая, с пальцами, которые уже не слушались и слегка подрагивали. Она не пыталась её спрятать. Не пыталась сделать вид, что ничего не болит. Просто держала перед собой, как улику. Как доказательство. А взгляд… этот взгляд не отпускал. В нём не было ни мольбы, ни ненависти. Только усталое, почти равнодушное понимание. Как будто она уже знала финал этой сцены, а я всё ещё пытался притворяться, что могу его изменить.       Я должен был поднять её. Помочь. Но помощь нужна была мне. Потому что в этот момент я тонул в том, что чувствую.       За всё время своего существования как вампир я убил не одну женщину. Когда-то давно. В той части своей жизни, куда дверь не закрывается до сих пор. Я душил их страхом, ломал волю, пил их кровь, пока они ещё шептали молитвы или проклятия. Но ни одна из них не ломала меня так, как эта девчонка сейчас, равная мне по духу, но не по силе.              Моё искаженное человеческое отражение.       Я чувствовал приближение Эммета и Эдварда. Они уже знали, что произошло. Определённо знали. Но я не предпринял никаких попыток, чтобы смягчить грядущее. Когда они вошли в туалет и увидели нас, я даже не взглянул на них. Правда, эмоции Эммета вынудили меня оторваться от Ханны. Я сломал руку девушки — вот что он увидел. И он был готов сломать что-то мне. И честно, если бы он предпринял попытку, я бы позволил этому случиться.       Эммет сделал шаг вперёд. Один. Достаточно, чтобы кафель под ним скрипнул. Эдвард занял моё место. Он присел к Ханне, осматривая руку, которую она не позволила взять ему. Эммет прорычал так, будто каждое слово давалось ему с трудом, как будто он сдерживал не только себя, но и весь свой вес, чтобы не разнести эту уборную в щепки:       — Джас, иди отсюда.       Только тогда моё тело снова начало меня слушаться. Я бросил на Ханну ещё один короткий взгляд. Развернулся на автомате, зацепив своё отражение в зеркале. Глаза чёрные, как техасская, глухая ночь.       Не от жажды и не от злости.       А от осознания, что впервые за сто с лишним лет я встретил кого-то, кто смог посмотреть в мою тьму и не отвести взгляд.