Глава 7. Горячие слёзы на мёртвой коже.

      Я вышел из той проклятой уборной, не оглядываясь. Шаги эхом отдавались в голове, как выстрелы на старом поле боя — каждый следующий тяжелее предыдущего. Эммет не стал меня удерживать, но его злость всё ещё тлела за спиной, медленная и опасная, обещающая вспыхнуть при первом неосторожном слове. Ему была неважна причина, не интересна сама ситуация. Главное то, что из-за меня пострадала женщина. И я более чем уверен, каждый из них подумает, что это я собственноручно поломал ей руку. Эдвард… О, Эдвард уже все знал, каждую мою звенящую мысль. Его эмоции врезались в мою голову острее, чем обычно: смесь осуждения и того холодного, расчетливого беспокойства, которое он всегда приберегает для «проблемных» моментов. Для меня. В любой другой ситуации я бы увеличил дозу его переживаний, чтобы он сам ощутил свою двуличность. Но… Я не стал спорить. Не стал оправдываться. Что толку? Слова — это для тех, кто еще верит в них.       Я кивнул — коротко, механически — и прошёл мимо них, чувствуя, как их эмоции цепляются за меня, как колючки репейника. Эммет рыкнул что-то неразборчивое, но я уже был за дверью, в коридоре, где студенты сновали, как муравьи в развороченном муравейнике. Их любопытство, смешанное с остатками тех слухов, которые Ханна щедро удобрила своей ложью, ударило по мне очередной волной. Я закрылся от неё — рефлекторно, без усилий. Пусть шепчутся. Пусть пялятся. Сейчас это было последним, что меня волнует.       Мотоцикл ждал на парковке, серебристый и холодный, как моя собственная кожа. Я оседлал его и сразу же надел шлем, — просто чтобы отгородиться от мира на лишнюю секунду. Двигатель взревел подо мной, и я сорвался с места, оставляя кампус позади, как будто желал сбежать. Дорога виляла через лес, я гнал быстрее, чем следовало, но и этого казалось мало. Ветер хлестал по лицу, даже сквозь визор, но он не мог выдуть из головы то, что там поселилось окончательно.       Ханна. Эта девчонка с её сломанной кистью и глазами, которые жгли хуже яда. Я видел их до сих пор — синие, как северное небо, полные не страха, а той странной, упрямой силы, которая не должна была существовать в человеческом теле. Она не сломалась. Не заплакала по-настоящему, не умоляла. Просто смотрела, как будто уже знала все мои секреты и ждала, когда я сам в них запутаюсь. И слёзы… Те несколько капель, что упали на мою ладонь. Горячие. Живые. Они всё ещё жгли фантомно, как эхо её пульса под моими пальцами, — напоминая, что внутри меня что-то ещё способно болеть.       Я сжал руль сильнее, слыша, как металл скрипит под пальцами, ещё немного и я искорёжу его совсем. Почему? Почему внутри меня такой режущий резонанс? Алекситимия — это слово крутилось в голове, как старая пуля в ране. Ханна не чувствовала эмоции так, как другие. Не тонула в них. А я… Я всегда был тем, кто топит. В страхе, в боли, в отчаянии. Скольких женщин я сломал в прошлом? В той жизни, когда Мария шептала приказы, а я выполнял их с холодной точностью. Они ломались легко, как сухие ветки для будущего костра. Но Ханна — она пережевала мой страх и выплюнула обратно, отравив каждую мою мёртвую клетку тела. Сколько бы я ни забирал жизней в прошлом, ни одна не оставляла во мне такого отпечатка, как её треснутая кость. Я даже не знал, с чем сравнить свои ощущения. Во мне всё звенело, оглушая. Моё собственное тело, разум, чувства взбунтовались против меня, словно я навредил самому себе, а не кому-то.       Я выехал на старую лесную дорогу, где асфальт уже давно сдался мху и корням. Здесь не было машин, не было людей — только запах мокрой хвои и тишина, которую даже мой мотоцикл не мог полностью разорвать. Я сбросил скорость, почти до полной остановки, и наконец заглушил двигатель. Тишина навалилась, как тяжёлое, мокрое одеяло.       Я медленно снял шлем и запрокинул голову к серому небу. С минуту сидел и не двигался, пытался прислушаться к себе, понять почему во мне всё бурлит, не утихая. Озарения так и не пришло. Я стащил с себя куртку и перчатки, а после откатил мотоцикл в кусты. И наконец сорвался в бег в самую глубь леса. Просто чтобы почувствовать мнимую свободу или скорее дать волю чувствам, которые уже несколько дней рвались наружу.       Всё внутри продолжало звенеть. Не метафорически. Буквально. Как будто внутри грудной клетки кто-то медленно, методично поджигал высохшие мозговые импульсы один за другим. Я ускорился, позволяя телу делать то, для чего оно было когда-то создано. Лес распахивался передо мной, стволы сливались в тёмные полосы, земля под ногами не успевала осознать удар. Запахи били в голову слоями: зверь, мох, влажная кора и чёртов олеандр где-то внизу под слоями остального. Инстинкт поднялся мгновенно, хищный и ясный, как приказ. Наконец-то что-то простое. Найти. Догнать. Забрать.       Олень даже не понял, что произошло. Один рывок, короткий хруст, тёплый поток на языке. Я пил жадно, грязно, без всякой осторожности, словно надеялся утопить в этом вкусе всё остальное. Кровь была чистой, насыщенной, почти сладкой — звериная, без примесей человеческой паники, без той едкой горечи, что бывает у жертв, которые знают, что умирают. Она должна была хотя бы немного успокоить. Должна была потушить огонь внутри. Не вышло. Не в этот раз.              Голод приутих, да. Тело стало тише, мышцы перестали требовать. Но внутри… внутри всё осталось прежним. Та же дрожь, тот же глухой, злой шум, будто я пытался залить пожар водой, которая сама была огнём. Жажда не ушла — она лишь отступила в тень, стала фоновым гудением, как всегда после животной крови: приглушённая, но пульсирующая, готовая вспыхнуть от любого человеческого запаха. Оленья кровь никогда не насыщала по-настоящему — она лишь покупала время, отсрочивала неизбежное.       Я разорвал тушу надвое и отшвырнул в сторону, но движение вышло слишком резким, слишком злым. Кровь брызнула на листья, немного попала на мою куртку. Я выпрямился и резко вдохнул, хотя в этом не было нужды.       — Чёрт… — выдохнул я в пустоту, вытирая рот ладонью.       Злоба поднялась запоздалой волной, уже без цели. Я развернулся и ударил ближайший ствол. Дерево треснуло и повалилось, вырывая корни из земли. Ещё одно. И ещё. Лес отвечал мне глухими стонами, но облегчения не было. Я прекрасно понимал, что если продолжу в том же духе, здесь скоро будет не чаща, а поле, аккуратное и пустое, как многие места моего прошлого. И это знание только усиливало ярость.       Я ушёл глубже, к скалам, где камень выходил наружу, обнажённый и древний. Там я дал себе волю. Кулаки врезались в гранит снова и снова. Камень крошился, трескался, но не поддавался полностью. Удар. Ещё. Я продолжал, пока ярость не стала выдыхаться, превращаясь в тяжёлую, вязкую усталость. Не физическую — ту, что оседает где-то между памятью и виной.       Камень вокруг превратился в поле битвы: груды обломков у подножия скалы, острые края, блестящие в тусклом свете, что просачивался сквозь кроны, пыль, висящая в воздухе как серый туман. Гранит, который пережил тысячелетия, теперь был изуродован — глубокие борозды от кулаков, трещины, расходящиеся паутиной, мелкие осколки, хрустящие под ногами. Запах камня — сухой, минеральный, с примесью влажной земли — смешивался с моим собственным: пылью, кровью оленя и тем неуловимым фантомным привкусом олеандра, который не отпускал. Разрушения были бессмысленными, как все мои прошлые войны, — скала выстояла, а я лишь оставил на ней свои шрамы.              Со временем удары стали реже. Потом прекратились вовсе. Я прислонился лбом к холодной скале, закрыл глаза. Внутри всё ещё было пусто, но шум начал стихать, словно буря уходила за горизонт, оставляя после себя только разбитый берег.       Я стоял так долго, позволяя мыслям наконец осесть. Я прижал ладонь к рёбрам — там, где у живых бьётся сердце, — и на секунду поверил, что ощущаю биение. Фантомное, невозможное. Как те слёзы на моей коже, как стуки её сердца волнами доходили до меня, как будто оживляя то, что мертво.       «Ты не человек, Джаспер», — мысленно напомнил себе. Голос внутри звучал устало и до унизительного слабо. «Ты не можешь чувствовать боль так, как они. Ты лишён этого права».       Но тело не слушалось. Правая рука — та самая, что сжимала её горло, — ныла, словно я действительно сломал что-то в себе. Призрачная боль. Я никогда не слышал, чтобы у вампиров такое было. Может, это и есть наказание. Не от Карлайла, не от Элис, не от так называемого Бога — от самого себя.       Я сам себе судья и палач уже больше века, и каждый раз, когда я думал, что научился держать себя в узде, тело напоминало: ты не изменился. Потому что только я могу заставить себя страдать по-настоящему. Только я знаю все слабые места, все старые раны, которые так и не зажили.       И всё же где-то в глубине шевельнулась другая мысль, холодная и расчётливая: «А может мой дар стал работать иначе?»       Я опустился на мокрый ствол поваленной ели. Сел, не заботясь о том, что джинсы пропитаются влагой, и просто замер, уставившись в землю. Сидел долго — минуты растянулись в часы, или это мне так показалось. Время для меня давно потеряло смысл, но в такие моменты оно вдруг возвращалось, тяжёлое и вязкое, как воздух перед грозой.       Потом начался дождь. Сначала редкие капли, стучащие по листве, потом сильнее — холодный, ровный ливень, который промочил волосы, стекал по лицу, по шее, по рукам. Он смывал остатки крови оленя, пыль гранита — всю грязь этой безумной пробежки. Всё стекало по коже вместе с водой, оставляя её холодной и безупречной, как всегда. Посмотрел на свои ладони. Чистые. Ни крови, ни синяков, ни следов. Только память о том, как её пульс бился под пальцами. Быстрый. Живой. Такой громкий. И какого-то хрена особенный.       Застыв так на пару часов, погружаясь в ещё более тошнотворный анализ себя самого, я не нашёл ответов даже на свои собственные реакции тела. Только вопросы, которые множились, как трещины на разбитом стекле.       Что, если я хочу узнать, как устроен этот её «щит»? Что, если я хочу понять, каково это — не чувствовать так, как чувствуют все остальные? Не захлёбываться в страхе, гневе, любви, вине — просто отключить всё это одним усилием воли? Что, если часть меня… завидует?       Завидует тому, что она может просто закрыться и остаться внутри себя — целой, нетронутой, без этого постоянного шума в голове, который я ношу уже больше века. Завидует тишине, которую я никогда не знал по-настоящему.       И эта зависть уже перестаёт быть просто завистью — она становится голодом. Голодом узнать, каково это — быть таким же тихим и закрытым. Или, может, голодом забрать эту тишину у неё.       В глубине, под всеми слоями контроля, привычного притворства, шевелилось нечто новое. Не жажда. Не ярость. Не даже то тёмное, почти забытое удовольствие от власти, которое я давил в себе десятилетиями. И уже далеко не любопытство… Это одержимость. А одержимость — это то, с чего всё всегда начиналось плохо. Мария. Война. Кровь на руках. Всё то, от чего я бежал больше века. И то, чему нельзя давать процветать снова.       Я резко встал. Дерево подо мной жалобно хрустнуло, но я даже не посмотрел вниз. Пора было возвращаться и принимать ответственность за случившееся — хотя я уже знал, что это будет не просто извинение или объяснение Карлайлу.       Я коротко усмехнулся самому себе, чувствуя, как уголок рта дёргается в привычной маске. Понимал прекрасно: мне придётся принять ответственность не только за себя, но и за Ханну. За то, что я сделал. За то, что не могу остановиться на этом. За то, что теперь, кажется, несу её внутри — как занозу, как яд, как то, от чего уже не избавиться.       К дому Калленов я подъехал, когда уже начинало темнеть. На моих плечах в этот момент висела тонна всего и одно упорное желание — не заходить в дом, где тонна превратится в две.       Я заглушил двигатель прямо у ворот, не заезжая в гараж. Мотоцикл ещё тихо урчал, остывая, а я просто сидел, глядя на дом. Свет в окнах горел мягко, по-домашнему — как будто ничего не случилось. Как будто внутри не ждала меня семья, готовая либо молчать, либо разорвать одним взглядом.       Элис почувствовала меня первой. Я даже не успел снять шлем, а уже уловил её эмоции — тонкую, почти прозрачную нить тревоги, смешанную с облегчением. Она стояла у окна гостиной, силуэт едва различимый за занавеской.       Я снял шлем медленно, словно это могло отсрочить неизбежное. Дождь почти прекратился, оставив после себя только влагу и запах мокрой земли. Я спустился с мотоцикла, ноги казались чужими — слишком тяжёлыми для того, чтобы просто идти вперёд. Правая рука всё ещё ныла. Я выдохнул — ненужный, привычный жест — и почувствовал, как внутри снова поднимается знакомое напряжение: не страх, а усталое предчувствие. Ещё один разговор.       Гостиная была полной. Все они были там. Карлайл стоял у камина, руки в карманах брюк, лицо спокойное, но глаза — как всегда — видели слишком много. Эсме рядом с ним, пальцы нервно теребили край рукава. Розали сидела в кресле, ноги закинуты на подлокотник, взгляд острый, как обычно. Эммет стоял за её спиной, руки скрещены на груди — огромный, молчаливый, но готовый взорваться в любой момент. Белла прижималась к Эдварду, который смотрел на меня так, будто я принёс с собой чуму. Элис осторожно подошла ко мне и посмотрела в мои глаза, спрашивая без слов всё ли со мной в порядке. Нет. Не в порядке.       — Прежде чем вы начнёте, — начал я, — сразу скажу: я не трогал её, она сама меня ударила и сломала себе кисть.       Я не стал развивать мысль дальше. Просто дал своим словам повисеть в воздухе, как дым от только что потушенного костра — горькому, едкому и неизбежному. Розали медленно опустила ноги с подлокотника. Движение было грациозным и предостерегающим одновременно.       — В университете. Где в любой момент мог кто-то зайти к вам, ты позволил этому случиться, — протянула она ледяным, кристально чистым голосом. — Мне стоит продолжить с фразы, «а что если»?       Карлайл поднял руку — лёгкий, почти незаметный жест, но способный потушить искру не хуже моего дара.       — Давайте не будем утопать в предположениях того, чего не случилось, — произнёс он спокойно, как всегда, — Джаспер, пойдём в кабинет, поговорим наедине.       Я кивнул — один раз, коротко, без возражений. Это был не жест подчинения, а необходимость и он это понимал. Я был признателен Карлайлу, что он даёт мне возможность объясниться без давления всей семьи. Я отступил от Элис — медленно, чтобы она поняла — это не отстранение, а всего лишь пауза.       Мы прошли через гостиную молча. Эммет проводил нас взглядом, в котором уже не было той злости — только тяжёлое, братское беспокойство. Возможно, после моих слов он наконец понял — это нелепая случайность, которая не принесла мне ничего хорошего. В любом случае, мне стало чуть легче без его осуждения.       Дверь кабинета Карлайла закрылась за нами с мягким, почти ласковым щелчком. Здесь всегда пахло старыми книгами, воском и чем-то свежим, чистым. Он не сел за стол. Просто подошёл к окну, заложил руки за спину и посмотрел на тёмный сад, где ливень снова набирал силу.       — У Ханны перелом в трёх местах. Я это говорю не для того, чтобы ты ощутил вину. Решил, что ты должен это знать, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Ты самый чувствительный из всей нашей семьи, и я не удивлён тому, что ты отреагировал. Ты переполнен защитным инстинктом в отношении семьи — особенно когда речь заходит об Элис.       Я стоял посреди комнаты, не двигаясь. Его слова ложились точно, без нажима, как Карлайл всегда умел. Не ранить, не обвинять, а поразить своим пониманием и знанием.       — Я не оправдываю и не одобряю случившееся, — продолжил он, обернувшись ко мне, — однако Роуз права. Почему ты допустил этот удар? Ты же видел, как она замахнулась. Знал, что последует.       Я смотрел на него долго — слишком долго, чтобы это выглядело естественно. Ливень за окном барабанил по стеклу приглушённо, как пальцы по крышке гроба, и в этой мнимой тишине слова Карлайла звучали ещё весомее. Наконец я сдвинулся с места и подошёл к нему.       — Я не знаю ответа на этот вопрос… — признался я, не собираясь выдумывать его.       Мы оба стояли около окна, глядя в тот же тёмный сад, где ветви деревьев качались под дождём, словно тени чьих-то сомнений.       — …Не ожидал от неё удара. Видел, как она заводит руку и просто… позволил этому случиться, — я посмотрел на него и продолжил, — я хотел напугать её, дал ровно столько страха, сколько может принять человек, но… её реакция была нетипичной. Более того, я как будто сам почувствовал боль. Не как обычно, а физически.              Я замолчал, переводя взгляд на своё отражение в тёмном стекле — размытое, искажённое каплями. Оно смотрело на меня чужими глазами, и в них было что-то, чего я давно не видел: растерянность. Настоящая. Не та, которую я привык маскировать под холодный расчёт.       — Физически, — повторил он тихо. — Что именно ты почувствовал?       Я уже открыл рот, чтобы рассказать ему всё: про алекситимию, про то, как её эмоции — или их отсутствие — бьют по мне острее, чем любой страх, который я когда-либо навязывал; про тягу, которая уже не любопытство, а что-то гораздо темнее, почти как голод, только не за кровью, но вовремя передумал.       Я почти никогда не утаивал важной для семьи информации от Карлайла. Однако сейчас слова застревали в горле, отказывались выходить добровольно. Поэтому я не стал принуждать себя, решив прислушаться хотя бы к собственному предчувствию. К тому холодному, расчётливому голосу внутри, который шептал: «Не сейчас».       Карлайл не настаивал. Он никогда не настаивал, когда видел, что человек — или вампир — сам себя запирает изнутри. Его спокойствие было как холодный компресс — одновременно облегчало и раздражало.       — Я отпустил вожжи, — наконец произнёс я частичную правду. — Я не признал в ней человека, увидел равного себе. Моя ошибка.       Карлайл слегка наклонил голову, прислушиваясь не к саду, а ко мне.       — Ты не обязан выкладывать всё сразу, Джаспер. — Произнёс он негромко, понимая, что это далеко не всё, что требовалось сказать. — Иногда правду лучше подержать в руках, прежде чем выпускать слова.       Карлайл замолчал, позволяя этим словам сделать своё дело. Он всегда умел оставлять пространство. Я опустил взгляд. Мои руки были неподвижны, но внутри всё ещё жила память о том мгновении. О резком, чужом ощущении боли, которое не должно было быть моим. О вспышке эмоции, не принадлежащей мне, но прошедшей сквозь меня, как удар током.       — Я считаю, что мы должны оставить Ханну в покое. Так, как она и просила…       Я слишком резко повернул голову к Карлайлу, будто ожидал услышать продолжение. Переезд. Исчезновение. Любую форму бегства. И мне это не нравилось.       — Уехать? — спросил я осторожно, сдерживая мгновенную вспышку. — Элис вроде как видит, что этого делать нельзя.       Карлайл покачал головой.       — Нет, не уехать, — мягко поправил он. — Просто дать ей то, о чём она просила. Быть рядом, но не лезть в душу. Обычные однокурсники — и ничего больше.       Я медленно кивнул, пряча неожиданное облегчение. Отстраниться от Ханны сейчас означало бы признать поражение. Принять собственную слабость. А этого я себе позволить не мог. Ей уступать пространство не хотелось ни при каких обстоятельствах. К тому же «минимум контакта» в моём исполнении был понятием весьма условным.       Облегчение всё ещё теплилось где-то под рёбрами, но разум уже работал по-другому — холодно, чётко, как старый военный механизм, который давно не включали, но он всё ещё помнил, как заводится. Я почувствовал это знакомое напряжение в висках — схемы уже строились сами: где, когда, как оказаться рядом, не пересекая черту… пока. Но одно я знал точно: дальше я буду действовать иначе.       Она была сильной. Умной. И, что хуже всего, совершенно не похожей ни на кого, с кем я имел дело раньше. Я понял это слишком поздно. И теперь, пока не получу ответы на все свои вопросы, о прежнем спокойствии можно было забыть. Я выпрямился, сложив руки за спиной.       — Не соглашусь. Мы должны разобраться, кто за ней стоит. Вампир, нарушивший закон. Тот, кто рассказал ей о нас. А видения Элис, — я на секунду замолчал, давая словам набрать вес. — что, если они искажены не ею, а им?       Карлайл поджал губы и опустил взгляд. Не раздражение. Нет. Скорее тот самый профессиональный жест врача, который услышал диагноз, не укладывающийся ни в одну известную схему.       — Я тоже думал об этом, — сказал он после короткой паузы. — Но заставить её говорить мы не можем.       — Можем, — ответил я мгновенно, слишком резко. — Но не станем.       Мы оба замолчали. Он знал, какие именно мысли сейчас прошли у меня в голове. Много способов. И мало из них сейчас допустимы.       — …но есть другой вариант, — продолжил я уже спокойнее. — Тот, который обезопасит нас и от Вольтури, и от постороннего влияния, если оно действительно есть. Слишком много совпадений, Карлайл. Слишком много допущений для обычного человека. Ханна знает больше, чем должна. Чувствует иначе, чем должна. Она умеет закрываться от телепата.       Я на мгновение замолчал, позволяя последней мысли обрести форму.       — И Элис… — я сжал челюсть. — Видения Элис могут ошибаться.       Он снова повернулся к окну. Ливень усилился, струи стекали по стеклу плотными, почти агрессивными линиями, словно мир за пределами дома пытался стереть собственные очертания.       — Видения Элис фрагментарны, — напомнил Карлайл. — Они всегда зависят от выбора. Если существует третий, скрытый фактор, он действительно может искажать картину. Она рассказывала мне о своих ощущениях. И рисковать, не понимая масштаба… — он покачал головой. — Это слишком опасно, Джаспер.       Я посмотрел на его отражение в стекле. Спокойное. Собранное. Человеческое до боли.       — Опасно — бездействовать, — ответил я тихо, но жёстко. — Мы уже рискуем. Просто продолжаем делать вид, что нас это не касается.       Дождь ударил по стеклу сильнее, будто соглашаясь.       И я знал: сколько бы мы ни маскировали это осторожностью, мы просто стояли на месте. А в таких ситуациях земля под ногами рушится первой.       Карлайл не обернулся. Его плечи оставались прямыми, но я ощущал, как в нём медленно нарастает напряжение. Он слышал меня. Всегда слышал. Просто слишком хорошо знал цену каждому неверному шагу и потому не спешил.       — Ты предлагаешь превентивные меры, — произнёс он наконец. — И я опасаюсь, что ты недооцениваешь их последствия.       — Я предлагаю контроль, — ответил я ровно. — Не давление. Не прямое вмешательство. Продолжить наблюдение, но уже понимая, что именно о нас известно. Если за Ханной действительно стоит вампир, он либо уверен в своей безопасности, либо уже просчитал нас. В обоих случаях он будет действовать. А если его не существует… — я на мгновение замолчал, подбирая слова точнее, — тогда мы хотя бы будем уверены, что опасность находится прямо у нас под носом.       — Безопасных вариантов здесь нет, — продолжил я спокойно. — Никто не станет набиваться в друзья. Ханна ценит границы, и если она умна, то поймёт: так мы защищаем свои. Мы останемся в рамках её просьбы… но сузим периметр.       Карлайл приподнял бровь:              — Периметр?       — Пусть Ханна переедет к Роуз, Белле и Элис. Одна Белла не должна оставаться с ней, да и Эдвард не намерен оставлять Беллу без присмотра. Мы просто поменяем расстановку. Переселим их обеих.       Карлайл прищурился. Не резко, не враждебно. Так смотрят не на собеседника, а сквозь него, выискивая не логику, а подлинный мотив, спрятанный глубже слов.       — И это ты называешь минимальным контактом без давления? — произнёс он.       Он знал меня слишком хорошо. Знал, какие намерения я умею прятать за выверенными формулировками и спокойным тоном. И, возможно, именно поэтому не перебивал, позволяя мне дойти до конца самому.       — Я называю это защитой, — ответил я ровно. — Не только для нас. Для неё в первую очередь.       Карлайл едва заметно вздохнул. Почти по-человечески.              — Ты понимаешь, как это будет выглядеть с точки зрения Ханны? — спросил он тихо. — Как попытка контроля. Как ловушка. Пусть и мягкая.       — Она уже в ловушке, — возразил я, не повышая голоса. — И не потому, что мы так решили. А потому, что кто-то сделал выбор за неё ещё до встречи с нами. Вампир, если он существует, уже переступил черту. Он оставил её в живых. Рассказал слишком много. Это не нейтральная позиция.       — Хорошо, допустим. Но, что если она соврала про вампира? И опасность именно в ней?       Я опустил взгляд на свою правую кисть, на те участки кожи, которых коснулись слёзы Ханны. Я был почти уверен, что её история искажена ложью. От начала до самого конца. Но я склонен верить её чувствам, потому что она не тот человек, который умеет искажать свой эмоциональный фон.       — Это ничего не поменяет, — сказал я наконец. — Будет сложнее — факт, но не более.       — Поясни, — Карлайл посмотрел на меня внимательнее.       — Если она лжёт, значит, у неё есть причина, — продолжил я спокойно. — Страх. Защита. Или чужое влияние, которое она не осознаёт. В любом из этих случаев держать дистанцию от нее — худшее решение. А хаотичное наблюдение ещё хуже. Мы либо видим картину целиком, либо продолжаем гадать.       Я сделал шаг ближе, понижая голос не из осторожности, а по привычке воина, который говорит о вещах, не предназначенных для лишних ушей.       — Если опасность в ней самой, то близость с Беллой, Элис, Роуз позволит это заметить раньше, чем станет поздно. Если опасность извне — мы перекрываем доступ. Если её нет вовсе — мы ничего не теряем, кроме иллюзии спокойствия.       Карлайл снова отвернулся к окну. Он молчал дольше, чем требовала обычная пауза для размышлений. Но я уже чувствовал, что он согласен с каждым моим словом.       — Ты говоришь так, будто уже принял решение, — произнёс он наконец, не оборачиваясь.       Я лишь чуть склонил голову набок. Это была правда, которую бессмысленно было отрицать. Я оставлю эту девчонку в покое только тогда, когда она даст ответы на все мои вопросы. Иначе… иначе уже не получится. Никакие слова, никакие обещания или просьбы не изменят того, что внутри меня уже решено.       Тем же вечером я отправил Ханне смс с извинениями. Они, конечно же, не могли исправить случившееся, но это был мой способ показать, что я осознаю последствия. Слова не вернут утраченный контроль, не снимут с неё отголоски моего влияния, но могли хотя бы намекнуть на то, что я не считаю произошедшее простым недоразумением. Смс было коротким, аккуратным. Без лишних эмоций, без оправданий. Просто: «Извини». Почему-то мне казалось, что любое лишнее слово будет ею искажено, поэтому я не стал давать ей повода для сомнений или новых обид — оставил только суть.       Моё предложение о переезде Ханны и Беллы в общую комнату с Элис и Роуз было ожидаемо встречено резким отказом. Я смягчил их искрящиеся эмоции, что позволило Карлайлу донести все аргументы в пользу этого решения. Под конец внеочередного семейного совета мы переглянулись с ним и я чуть кивнул, не в благодарность, а скорее поддерживая его решение, как главы.       Последующие дни я предпочитал не отсвечивать и не привлекать к себе никакого внимания. В университете первым делом тушил все слухи на корню. Не давал им развиваться и как-то влиять на семью. И с виду можно было бы предположить, что всё встало на свои места. Однако я чувствовал, что это всего лишь затишье…       Во вторник, посреди лекции, я почувствовал лёгкое, но отчётливое колебание в аудитории ещё до того, как прозвучали наши имена. Меня и Ханну вызвали к ректору. И я, чёрт возьми, прекрасно понимал, из-за чего.       Я поднялся первым и, следуя старой южной привычке, открыл ей дверь, пропуская вперёд. Вежливость всегда была для меня чем-то вроде доспеха. Привычного, выученного. Но в этот раз она была натянута, как плохо зашнурованный корсет. Всё это университетское давление давно уже давило мне на грудную клетку, и я сам себя перегружал до предела. Когда мы вышли в коридор, я позволил себе одну-единственную слабость: сосредоточился только на Ханне. Прикрыл глаза. Выдохнул — по-настоящему, как живой человек, а не как механизм, который притворяется спокойным.       Помощница ректора шагала впереди с гордо задранным подбородком — будто вся её должность заключалась именно в этой осанке. Я читал в ней привычную смесь: усталое равнодушие старого чиновника и тонкую, почти сладкую тень удовольствия от крошечной власти. Ничего нового. А вот Ханна… о, Ханна была объектом, за которым всегда интересно наблюдать. Натянута, как тетива на старом английском луке, который вот-вот либо выстрелит, либо лопнет с трагическим хлопком и поранит стрелка. Боевой режим кошки, которая уже учуяла мышь, уже прищурилась, уже подобрала задние лапы — и теперь ждёт только удобного мгновения, чтобы превратить всё в кровавый фарш если понадобится. Я взял на себя смелось и притупил её инстинкты.       Кабинет ректора встретил нас тяжёлым запахом. Искусственная свежесть, смешанная с чем-то приторным и неприятным. Томас Фокстон сидел за массивным столом, словно за укреплением. Его эмоции были гладкими, отполированными. Самодовольство, явная тревога за репутацию, привычка давить, а не разбираться. Всё это читалось слишком легко.       — Мисс Хофер. Мистер Хейл. Догадываетесь, зачем вас позвали?       Я промолчал. Ханна поджала губы — её эмоции вспыхнули ярче, как искры на сухом лесу: возмущение, недоумение, напряжение. Она ждала, что я отвечу за нас обоих. Я не стал её разочаровывать.       — Нет, сэр, — произнёс я ровно.       Фокстон откинулся в кресле и сложил пальцы домиком. Я изучал его, медленно, скользя взглядом по каждому выверенному жесту. Такие люди любят порядок. Но боятся правды. Он заговорил о слухах, о репутации университета, о будущем — нашем будущем. Его слова звучали до тошнотворного выверенно, в них не было ни капли заботы. Только показная власть над жизнями двух студентов.       — Наш университет — лучший в штате. И я намерен сохранить это положение. Слухи ходят всегда, но те, что дошли до меня… они недопустимы. Я не против ваших отношений. Но я вынужден просить вас держать себя в руках во время занятий. У вас блестящие оценки, большое будущее. Если продолжите в том же духе… можете его лишиться. Я ясно выразился?       Я почувствовал растерянность Ханны. Её глаза блуждали, пытаясь осмыслить услышанное. Она либо умеет абстрагироваться, либо действительно не слышала того, что обсуждают за её спиной. Её недоумение было искренним. Я же понимал весь масштаб ситуации.       — Да, сэр. Мы вас поняли, — ответил я первым, снова перехватывая инициативу.       — Мисс Хофер?       — Да, мистер Фокстон.       — Можете идти, — он махнул рукой на дверь, даже не взглянув больше.       Мы вышли молча. Миссис Корнблат проводила нас взглядом, кислым и цепким, словно заносила наши лица в невидимый чёрный список. В пустом коридоре я шёл рядом с Ханной, ощущая, как в ней нарастает давление: любопытство и раздражение сплетаются, густеют, готовые вот-вот прорваться. И мне нравилось это чувствовать. Не страх перед угрозой отчисления, не стыд, не злость… любопытство, черт возьми!       Я ждал. Знал — она не выдержит этой тишины дольше минуты.       — И во что вырос маленький слух? — спросила она наконец, чуть замедлив шаг.       Я остановился. Склонил голову набок — ещё одна привычка, ещё с тех времён, когда люди считали это признаком задумчивости, а не хищного интереса.       — В порнографию, Ханна.       Она протянула низкое, ленивое «М-м-м», словно пробовала слово на вкус, как выдержанное вино. Потом медленно окинула меня взглядом — от ботинок до волос и обратно. Я напрягся в ожидании вспышки. Ждал хоть чего-нибудь: шока, гнева, краски на щеках, стыда. Ничего. Полная пустота. Ни единой волны, ни дрожи в пальцах, ни скачка пульса. Её эмоции просто… пропали. Словно она нарочно захлопнула дверь передо мной.              И это молчание резало острее любого крика. Цепляло. Восхищало? Бесило? Я сам не знал.       — Ханна, подожди.       Она остановилась — неохотно, с видимым усилием. Обернулась. Я сделал шаг ближе, опустил взгляд на гипс, потом поймал её глаза. И вот наконец — всплеск. Холодный, колючий: недоверие, усталость, лёгкое презрение. Как ледяная вода, выплеснутая на разгорячённую кожу.       — Я приношу извинения, — сказал я тихо. — Там… я вёл себя неподобающе.       — Неподобающе? — Она чуть прищурилась. — То есть не как галантный южанин, а как взбешённый вампир в стрессовом состоянии? Не принимается, Хейл, и не утруждайся больше.       Я нахмурился. Если бы во мне ещё теплился тот мальчишка, который краснел под техасским солнцем и считал, что честное слово всё исправит, я бы, наверное, вспыхнул от обиды. А потом попытался бы доказать раскаяние — терпеливо, по-джентльменски, как учили. Но тот Джаспер давно истлел в пыли 1860-х. А эта девушка… она не из тех, кого можно растопить хорошими манерами.       — Ханна…       Она выставила ладони вперёд, отступила на шаг — чёткий, отработанный жест отстранения.              — Может, ты и хочешь казаться джентльменом, Джаспер. Но я вижу тебя насквозь. Не пытайся выдать желаемое за действительное.       Она развернулась и ушла — быстро, решительно, в сторону выхода из преподавательского крыла. А я остался стоять, перекатывая в голове её последнюю фразу. Не «казаться». Именно «быть». Хотелось быть собой — тем, кто я есть на самом деле, а не той отполированной маской, которую я десятилетиями носил ради всех остальных.       Впервые за несколько последних дней я тихо, почти беззвучно рассмеялся. Не над ней. Над собой. Над тем, как нелепо выглядит древний монстр перед обыкновенной человеческой девчонкой.       На следующий день я почти затаился. Решение о переселении Ханны и Беллы должны были утвердить со дня на день — я чувствовал это, как приближение грозы за секунду до первого грома. Ханна определённо взорвётся. Очень сильно. И я ждал. С лёгким, почти садистским предвкушением.       В кампус мы приехали рано. Я сразу начал сканировать пространство — тонкую паутину чужих эмоций, запахов, намерений. Ждал её появления с тем странным чувством, когда одновременно ждёшь чуда и катастрофы. Только когда Элис мягко притянула меня к себе в кафетерии, я опрометчиво сбился и позволил хватке чуть ослабнуть. Её эмоции — тёплые, светлые, кристально чистые — накрыли меня, как всегда, успокаивающим облаком, которому я охотно поддался.       — Можем сходить в кино сегодня, — предложила она, сияя.       — О, вроде крутят «Каскадёра», — тут же подхватил Эммет.       — Это где Гослинг? — уточнил я, обнимая Элис за плечи и притягивая ближе, почти инстинктивно прячась в её тепле.       Эммет что-то ответил — я не расслышал. Потому что в тот же миг в нос ударил знакомый коктейль: ваниль, миндаль и острая, тревожная нота ржавчины. Олеандр. Яд, притворяющийся сладостью. Мышцы натянулись, как струна перед разрывом.       — Ты чего? — Элис склонилась ко мне, её голос — единственная мягкая нота в нарастающем шуме.       Я почувствовал Ханну раньше, чем увидел. Она приближалась стремительно — не шла, а несла в себе бурю. Эмоции били горячими, плотными волнами: ярость, вызов, голое намерение — всё сплетено в один раскалённый клубок. Пришлось мгновенно перестраиваться: изолировать себя от её влияния, отсеивать семью от основного удара, брать на себя весь максимум. Иначе этот гнев просто затопил бы всё вокруг.       Когда она ворвалась к нашему столу и с грохотом швырнула сумку на столешницу, я уже знал: точка невозврата пройдена.       Я видел, как Эдвард напрягся, услышав лишь обрывки её мыслей. Розали уже готова была вспыхнуть. Эммет инстинктивно подобрался, как перед дракой. Только Элис сидела неподвижно, уставившись в одну точку на столе — она видела, чем это кончится, и ей это очень не нравилось. А я перекраивал воздух заново.       — Вы! — Ханна ткнула пальцем в Беллу, хотя ненависть её была адресована всем нам сразу. — Какое право вы имеете вмешиваться в мою жизнь? Переселить меня к себе? Так, может, еще удочерите и дадите кличку, как пуделю?!       Я медленно убрал руку с плеч Элис. Внутри уже поднималось знакомое холодное спокойствие — то самое, которое всегда приходит перед тем, как мне приходится кого-то принудительно гасить.       — Ханна, успокойся… — сказал я тихо, начиная вставать.       — А ну сядь на место! — прошипела она, и в этот момент я почувствовал, как она буквально жаждет, чтобы я сорвался. Чтобы кто-то из нас сорвался.       Розали уже была на ногах, стул с грохотом упал. От неё шла вибрация чистого гнева пополам с презрением. Эммет поймал её за запястье, но я знал: если я сейчас не вмешаюсь, через десять секунд здесь будет бойня. Я не успевал тушить все очаги сразу и при этом удерживать себя, потому что держался поля Ханны, когда не следовало. Но я хотел её чувствовать. И прямо сейчас это желание и мой дар разрывали меня пополам, не давая сконцентрироваться.       Ханна снова посмотрела прямо на меня. Глаза горели вызовом.       — Твои попытки успокоить меня… это так скучно. Ты думаешь, я испугалась твоей маленькой эмоциональной манипуляции в туалете? Давай, Джаспер, покажи мне что-нибудь поинтереснее. Заставь меня почувствовать что-нибудь погорячее!       Я ощущал в ней внутренний, бесконтрольный пожар. Она не боялась делиться самыми тёмными кусками себя. И судя по шоку Эдварда, он смог прочесть её мысли без всякого фильтра.       — Да ты… сумасшедшая, — выдавил он.       — Да, Эдвард, я сумасшедшая! И знаешь, кто в этом виноват? Вы!       Я уже стоял. Двигался медленно, чтобы не спровоцировать резкий рывок. Но она всё равно среагировала — взгляд метнулся к соседнему столику, к стеклянной бутылке колы. Намерение вспыхнуло так ярко, что я увидел его раньше, чем она успела шевельнуться: разбить, ударить ближайшего человека, спровоцировать хаос.       Больше тянуть было нельзя.       Я ударил всей силой, которую обычно держу взаперти. Густая, тяжёлая апатия — эмоция, которой у меня всегда в избытке и которую я знаю лучше любых других. Её ноги подкосились мгновенно. Ханна начала падать. Я успел подхватить её и не дать удариться о пол. Сжал крепче, чем следовало бы в обычной ситуации, — тонкость сейчас была непозволительной роскошью. Её тело обмякло у меня на руках, лёгкое, будто из него разом выкачали весь воздух. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Внутренний пожар погас не сразу — он ещё тлел, дёргался вспышками, но уже без формы, без направления. Я чувствовал эти последние всплески на себе, как эхо, которое медленно затихает. Опасность отступила.       — Почему… почему я этого не увидела... — прошептала Элис почти беззвучно.       В кафетерии повисла та самая звенящая, неправильная тишина. Людские эмоции метались вокруг, как вспугнутая стая: страх, недоумение, жадное любопытство. Я мягко, почти лениво разлил по залу спокойствие — густое, как туман. Люди приняли его с благодарностью. Они всегда принимают то, что обещает безопасность.       Эдвард стоял неподвижно. Его шок был громким, почти оглушительным. Он смотрел на Ханну так, будто увидел нечто, что не укладывается в его картину мира.       — Джаспер… — начал он.       Я качнул головой — резко, без права на продолжение.              — Не сейчас, — отрезал коротко, но он всё равно решил продолжить.       — Но она хотела…       — Она подумала, — отрезал я, глядя ему в глаза. — Думать и делать — разные вещи.       — Ты защищаешь её? — прошипела Розали, вставая вместе с Эмметом так, чтобы загородить нас от зевак.        Я чувствовал Ханну иначе, чем они. Не мыслями — чувствами. Под всей этой яростью не было безумия. Было отчаяние. Густое, искреннее, тщательно замурованное. Её пульс колотился ровно так, как должен после такого выброса. Дыхание сбивалось — но не от страха, а от опустошения. Я оставил на ней тонкий слой апатии — не клетку, а временный плед. Защитный. Чтобы она могла хотя бы дышать.       — Я чувствую её, Роуз. И знаю, что она не сделала бы этого, — произнёс я. Возможно, это была самая наглая ложь за последние десятилетия. Но она была нужна.       Мой взгляд был прикован к лицу Ханны. Маска ярости сползла, и она вдруг стала выглядеть гораздо моложе. Уязвимее. Почти ребёнком, который слишком долго держал крик внутри. Из-под прикрытых век выкатилась одна-единственная слеза. Я рефлекторно смахнул её большим пальцем — и снова ощутил тот импульсивный ожог тепла, который прожёг кожу насквозь. Следом поймал себя на желании задержать прикосновение, провести пальцем по щеке, почувствовать, как бьётся её пульс под тонкой кожей. Еле подавил. Отвёл взгляд лишь на мгновение — чтобы успокоить уже себя.       А потом понял окончательно.       Мы с ней — одно зеркало, только в разных стадиях. Я тоже когда-то был таким: горящим, неуправляемым, опасным для всех вокруг. Только у меня было больше времени научиться запирать пламя, маскировать его под холод, под дисциплину, под маску спокойствия. У неё этого времени нет. Она всё ещё в той точке, где гнев и раздражение кажутся единственным способом выжить. Где показать слабость — значит погибнуть.       Именно поэтому я не мог позволить ей разбить ту бутылку. Не только из-за Элис, не только из-за семьи. А потому что, если она сломается сейчас — по-настоящему, необратимо — я увижу в ней того, кем был сам когда-то. И тогда уже не смогу притворяться, что мы разные.       Я аккуратно поправил прядь её волос, упавшую на лицо — пальцы едва заметно дрогнули. К её привычному запаху — ванили, миндаля и того ядовитого олеандра — теперь примешалась соль слёз и резкий, металлический всплеск адреналина, который всё ещё гудел в её крови. Этот коктейль ударил в ноздри, как напоминание: она живая, настоящая, знакомая.       И впервые за очень долгое время я почувствовал не просто ответственность. А что-то гораздо более опасное — узнавание.