Глава 8. Рациональное «безумие».

      То, что мы с привычной смелостью называли жизнью, на деле едва ли заслуживало этого звания. Мы существовали — двигались вперёд по инерции, цепляясь за человеческую оболочку, давно утратив суть своего содержания. А теперь… теперь всё это стало ещё более абсурдным. Мираж в пустыне. Разум видит лишь раскаленный горизонт и пустые руки, но мы продолжаем идти — потому что признать пустоту впереди страшнее, чем тащиться дальше по этой иллюзии.       После выходки Ханны в кафетерии все замерли в ожидании нового взрыва. Эмоции в воздухе клубились, наслаивались друг на друга удушливыми пластами. Пока я нес девчонку к кампусу, Розали с холодной почти яростной решимостью заявила, что расскажет Ханне всё. Признаться, я не стал её останавливать. Где-то в глубине даже шевельнулось облегчение — наконец-то кто-то другой возьмёт на себя часть правды. Но я так и не понял, почему весь гнев Роуз обрушился именно на меня. Словно только на мои плечи легла ответственность за тот хрупкий, едва дышащий баланс между бессмертными и людьми, в который мы слишком долго и слишком опасно играли. Я привык держать удар, но именно в тот момент почувствовал, насколько тяжела эта ноша.       Какое-то время я простоял под их окнами. Прислонился к стене и просто слушал — стук одного-единственного человеческого сердца, которое могло выключить для меня весь остальной мир. Ханна спала. Слишком крепко. Похоже, я всё-таки переборщил, навязывая ей покой и гася эмоции до полной апатии. Сейчас это казалось меньшим из зол. Её сон был безопаснее бодрствования — и для неё самой, и для всех нас. Жаль только, что за такую «заботу» благодарности не последует.              Когда мысли наконец улеглись, а эмоции выровнялись до привычной, почти стерильной ясности, я вернулся в университет. Лекция уже шла полным ходом, но я не стал ждать перерыва. Короткое извинение — и лектор тут же смягчился, даже не успев осознать причину своей внезапной симпатии. Дар сработал сам собой, буднично, незаметно, почти автоматически.       Я скользнул на свободное место рядом с Эдвардом и Эмметом. От них буквально веяло холодом. Оба выглядели так, будто над ними нависло тяжёлое, свинцовое небо, готовое вот-вот разразиться бурей.       — Ну что там? — пробормотал Эммет так тихо, чтобы услышали только мы с Эдом.       — Ещё не очнулась, — ответил я, машинально имитируя вдох.       — Ты всё ещё считаешь, что это хорошая идея — оставлять их в одной комнате? — вклинился Эдвард.       Он звучал ровно, почти индифферентно, но мой дар улавливал другое: внутри него кипело колючее, едкое беспокойство, похожее на статическое электричество перед грозой. Спорить с ним сейчас хотелось меньше всего.       — А у тебя есть другие идеи? — я едва заметно дёрнул плечом, уже не скрывая раздражения. — Я не хочу сейчас обсуждать ни то, что случилось, ни Ханну, ни наши моральные дилеммы. Просто… не сейчас.       Эдвард замолчал. Я почувствовал, как он волевым усилием обрывает поток эмоций, уводит их в сторону и переключается на что-то подчеркнуто нейтральное. Внутренне я поблагодарил его за это. Сейчас мне не нужен был лишний груз. Своего хватало с лихвой.       Эммет, напротив, даже не пытался ничего скрывать. Он тяжело откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Его злость была прямой, честной, без двойного дна. Я знал, что именно задело его больше всего: слова Ханны. Точнее — то, что она позволила себе сказать в адрес его и Роуз. И винить Эммета за эту злость никто не имел права.       Девчонка прошлась по нам не хуже урагана «Катрина», оставив после себя только руины того привычного, хрупкого спокойствия, которое мы так долго поддерживали.       Лекция тянулась вязко. Слова преподавателя проходили сквозь меня, не оставляя следа. Я следил не за формулами на доске, а за колебаниями эмоций в аудитории. Чужие переживания были фоном, привычным гулом. И только одно отсутствие ощущалось слишком отчётливо. Место Ханны пустовало, но резонанс, оставленный ею, ещё бил по стенкам разума — как минимум у троих присутствующих в аудитории.       Я снова и снова прокручивал в голове каждый момент, каждое неверное движение. Искал, где именно я дал слабину, где позволил эмоциям — своим и чужим — взять верх над холодным расчётом. Могла быть другая дорога. Более медленная. Более… честная. Я мог подобраться ближе, стать тем, кому она однажды сама захотела бы открыться — не под давлением, а потому что почувствовала бы: можно. Она бы рассказала. Со временем. По своей воле.       Но я выбрал другой путь. Мы, как всегда, решили действовать иначе. С нашей аккуратной, выверенной, но до конца не искренней «заботой». С желанием всё контролировать, сгладить, обезопасить. И она — со своими острыми, живыми, неподконтрольными реакциями, к которым мы оказались совершенно не готовы.       В итоге всё пошло наперекосяк с самого начала. Не из-за злого умысла — из-за самоуверенности. Самой коварной, самой незаметной из наших слабостей. За такие ошибки жизнь заставляет платить щедро и безжалостно. А чужая жизнь — особенно.       Теперь нам предстояло как-то это исправлять. Розали сделает первый ход, и мне было по-настоящему любопытно, как Ханна отреагирует на правду. На ту самую правду, из-за которой мы прилипли к ней, как мокрые осенние листья к подошве: неуместно, слишком заметно и крайне неудобно.       За этими мыслями лекция пролетела почти незаметно.       Эммет — впервые на моей памяти — искренне мечтал сбежать из университета. Мир действительно дал трещину, если даже его вечный, почти неубиваемый оптимизм дал сбой. Но уйти без Роуз он не мог. Слишком хорошо знал цену подобных решений.       Эдвард всё ещё варился в собственном нервном ожидании — в будущем, которое он не мог ни знать, ни просчитать. Это напряжение было липким, тяжёлым, оно тянуло вниз всех вокруг, как сырой туман. Я решил вмешаться в этот дуэт негатива.       Осторожно, едва касаясь, я перенаправил их эмоциональный поток. Заимствовал тот тёплый, золотистый оттенок, который Элис излучала почти постоянно. Совсем чуть-чуть. Ровно столько, сколько нужно, чтобы разбавить этот мрак. Это сработало. Даже слишком.       Эдвард кивнул мне и улыбнулся — устало, но искренне. И в этот момент всё стало на свои места: мы выдохлись. Измотались от собственных мыслей и поступков. Забавный факт для бессмертных. И, пожалуй, самый унизительный из всех возможных.       Оказалось, что вечность не даёт иммунитета к банальному выгоранию. Мы могли не спать десятилетиями, могли пережить войны, катастрофы, целые эпохи — и всё равно не выдержали нескольких недель в эпицентре человеческого хаоса. Хаоса, который сами же и создали.       Элис нашла меня в фойе через три часа после того, как я покинул кампус, оставив там Ханну и остальных.       Она подошла молча и, как всегда, обняла меня за талию. Жест, доведённый до автоматизма — столько раз повторённый, что он стал почти рефлексом. Раньше я читал в нём только привычку, тихое напоминание о том, кем мы друг другу приходимся: семья, пара, якорь в вечности.              Но сейчас всё было иначе. От неё прокатилось эхо острой, почти болезненной необходимости. Не просто потребность в близости, а что-то гораздо более глубокое и тревожное. Она держалась за меня так, словно земля под её ногами пошла трещинами, а я остался единственной опорой, за которую ещё можно уцепиться, чтобы не сорваться в пропасть.       Я закрыл глаза. Позволил себе задержаться в этом мгновении, смакуя то редкое, хрупкое чувство близости, которое в последнее время между нами появлялось всё реже. В нём не было паники — только усталость и просьба, высказанная без слов.       Лишь спустя секунду я мягко отстранился и встретил её взгляд.       — Всё в порядке?       — Не знаю, — на этот раз она произнесла это удивительно искренне.       Я чуть склонил голову, не скрывая удивления. Честно говоря, я ждал от неё чего-то другого. Очередного уклончивого ответа — аккуратно завуалированного, почти прозрачного, в искусстве которого она была непревзойдённой мастерицей. Элис умела говорить правду так, чтобы та оставалась правдой лишь наполовину, а вторая половина растворялась в лёгкой улыбке, в едва заметном движении плеча, в быстром взгляде, который тут же ускользал куда-то в сторону. Я привык к этому танцу. Он давно стал частью нас — красивой, отточенной, безопасной привычкой.       — Розали всё рассказала Ханне, — тихо продолжила Элис. — И теперь будущее… оно размылось окончательно.       Последние слова она почти прошептала, с той виноватой интонацией, будто трещина в реальности возникла по её вине, будто это она допустила слепое пятно там, где всегда видела всё наперёд.       — Не волнуйся, — сказал я спокойно, окутывая её своей уверенностью и заботой.       Я обнял её в ответ и крепко притянул к себе, удерживая не от страха, а от падения. Чтобы она не просто почувствовала мою силу, а настоящую, абсолютную уверенность: рядом со мной ей нечего бояться. Ни сейчас. Ни потом. Ни при каких обстоятельствах. Я обеспечу ей эту безопасность, чего бы мне это ни стоило.       — У меня есть предложение, милая, — начал я с мягкой улыбкой, — как насчёт того, чтобы сбежать от всех в нашу квартиру?       На мгновение я почти забыл, каково это — быть просто южным джентльменом рядом с ней. Поймать нужную интонацию — мягкую, тянущую, с лёгким южным теплом. Позволить улыбке стать ленивой, обещающей удовольствие, но без малейшего давления. Тонкий импульс — едва заметное напоминание о том, какими мы были раньше. До тревог. До будущего, которое вдруг перестало быть предсказуемым.       Элис отреагировала мгновенно. Ехидная улыбка тронула её миниатюрное лицо, а взгляд просветлел, словно кто-то стряхнул с него пыль беспокойства. Глаза вспыхнули алмазным блеском, который появлялся у неё только тогда, когда она принимала игру и уже знала ответ.       — Я принимаю ваше приглашение, — её голос вновь зазвенел привычным перезвоном, лёгким и живым, словно тревоги действительно растворились.       — Тогда я заберу наши вещи и вернусь за тобой. А это… — я ловко выудил из заднего кармана её джинсов мобильный телефон, — побудет у меня. Чтобы никто и ничто не посмело помешать нам отдохнуть.       Я позволил себе эту маленькую дерзость — нагло воспользовался редким, почти бесценным слепым пятном в её видениях. Мгновением, когда она могла принадлежать не будущему, а настоящему. Быть просто здесь. Со мной.              Элис на секунду усомнилась — я почувствовал это мгновенно, как лёгкую тень, пробежавшую по воде. Но я тут же осторожно разогнал её колебания. Не сломал, не подавил её волю — лишь приглушил тревогу и отодвинул её в сторону, как занавеску, чтобы свет мог пройти свободнее.       Пока ничто не вмешалось в наши планы, я наклонился к ней и коснулся её губ мягким, неспешным поцелуем. Помада чуть смазалась, оставив на моих губах сладковатый ягодный след — слишком живой для бессмертных, слишком человеческий, чтобы его не запомнить.       — Я скоро. Иди к парковке, — сказал я тихо.       Большим пальцем я провёл по её нижней губе, стирая остатки нежного ягодного оттенка. В груди отозвалось предвкушение — покоя, близости, просто нас двоих без всего остального мира. И я, почти по-мальчишески, поспешно отстранился — словно боялся спугнуть это хрупкое, редкое ощущение. Развернулся и пошёл за вещами, оставленными в аудитории.       Идя по корпусу, я поймал себя на том, что пытаюсь вспомнить, когда в последний раз чувствовал нечто подобное. Живое. Тёплое. Необременённое долгом или необходимостью. Десять лет назад? Двадцать? Где-то там, в размытых пределах прошлого, которое давно перестало иметь чёткие очертания. Причину этого странного, болезненного отклонения в неправильную сторону наших отношений я так и не смог найти. Очередная загадка. И, как водится, с тяжёлым осадком.       Пересекая парковую зону между корпусами, я заставил себя отогнать мрачные мысли прочь. Не сегодня. Я не собирался позволять им окончательно отравить день.       И всё же я горько усмехнулся, осознав, что даже один чёртов вечер мне не будет подарен просто так — без очередной проверки на прочность.       Впереди вышагивала Ханна в компании своей подруги — если её вообще можно было таковой назвать. Микки расспрашивала её о случившемся в кафетерии. И моё удивление вышло искренним, когда Ханна попыталась всё сгладить. Именно попыталась. Это выглядело неловко и неестественно, будто она беспорядочно размахивала руками, стараясь отогнать назойливую муху, вместо того чтобы просто сказать то, что действительно имело значение.       Я замедлил шаг. Иногда чужие попытки защититься говорят куда больше, чем любая правда, произнесённая вслух.        — …Что произошло между тобой и Калленами? — спросила Микки, ускоряя шаг, чтобы идти с Ханной вровень.       — …Я бросила Джаспера. Немного вспылила.       Я едва заметно усмехнулся.       «Немного» — удивительно гибкое слово у людей.       — Как же так, — протянула Микки, явно смакуя каждое слово и уже мысленно раскладывая сплетню по полочкам: кому, в каком виде и с какими добавками. — Так получается, это правда?       — Что именно?       — Элис беременна? — спросила девчонка, из-за чего я не сдержал улыбки от глупости сказанного.       — Нет, никто не беременен, Микки. Откуда вообще эта информация? — Ханна говорила быстро, слишком быстро. — Просто я осознала, какой Джаспер на самом деле. Нам явно не по пути. И член маловат, а это важно. Ты же должна понимать.       Улыбка слетела с моих губ так, словно её там никогда и не было.       Честное слово, эта девушка совершенно не понимает, что только что очернила меня самым дешёвым способом — подарив Микки идеальный материал для очередной смачной, сочной байки, которую та будет пересказывать с придыханием.       Меня это не задело. Нет. Не задело.       Но внутри вспыхнуло острое, почти физическое желание — заткнуть ей рот. Любым способом. Потому что изо рта Ханны вылетало только то, что портило всё вокруг.       Я остановился, позволяя неизбежному случиться. Она не смотрела вперёд и не собиралась этого делать. В голове мелькнула странная, отстранённая мысль: ей, вероятно, будет больно, если её сломанная рука заденет моё тело. Даже при минимальной скорости её шага.       Тело среагировало раньше, чем я успел решить. Я машинально вывернулся и подхватил её, не дав столкнуться со мной и упасть. Это разозлило сильнее, чем все её предыдущие слова вместе взятые. Потому что всего пару секунд назад мне хотелось обратного — чтобы она врезалась в меня, как в стену. Просто чтобы её мысли хоть немного встряхнулись, чтобы она почувствовала последствия. Хоть на мгновение. Но собственное тело меня предало, выбрав защиту вместо холодного урока.       — Осторожнее, Ханна, — прошептал я, почти не разжимая губ и тут же отступил. Шаг назад, увеличивая дистанцию быстро, жёстко, будто обжёгся.       Её взгляд дрогнул, когда она подняла глаза. Не от испуга. И уж точно не от осознания, что я слышал каждое слово. В её эмоциях сквозила приглушённая, неискренняя досада. Словно её поймали не на лжи, а на какой-то мелкой, постыдной неловкости. Невыносимая человечка.       Я перевёл взгляд на Микки. Любопытство в ней горело слишком ярко, слишком неприлично, почти физически ощущалось, как липкий взгляд на коже. И всё же она мгновенно стушевалась, отступила в сторону — хотя я не посылал в её сторону ни единой волны отстранения, ни капли давления. Просто присутствие. Его оказалось достаточно.       — Серьезно, Ханна, может, тебе уже стоит заняться сексом, чтобы прекратить о нем болтать? — пробормотал я как бы между прочим, возвращая на неё взгляд.       Я уже сделал шаг вперёд, намереваясь как можно скорее выйти из зоны своей личной, ходячей мигрени.       — А с кем? — упрямо и вызывающе уточнила она и тут же добавила: — Предлагаешь свою кандидатуру, Хейл?       Меня передёрнуло. Не от наглости. Не от дерзости. И даже не от прямоты. А от чего-то куда более трудноуловимого, от того самого внутреннего сбоя, который я ненавидел в себе больше всего. И который, как назло, слишком часто был связан именно с ней. Она фыркнула и пошла дальше, оставив после себя раздражающе плотный след эмоций. Как всегда. Как будто одного её присутствия было достаточно, чтобы зацепить мой разум и медленно провернуть в нём тонкий нож.       Я посмотрел ей вслед через плечо, коротко, оценивающе, сдерживая импульс приблизиться. Встряхнуть. Остановить. Вбить в эту упрямую голову хоть каплю ясности.       Бесполезно. Самым трудным оказалось не удержаться от насилия. Самым трудным оказалось принять, что тебе вовсе не хочется быть к ней безразличным — как надо. Как следовало бы.       Я изо всех сил цеплялся за прежнее равновесие — за то, что Элис привыкла считать моим «нормальным состоянием». Весь остаток вечера и всю ночь я держал на лице ту самую ленивую, чуть наглую южную ухмылку, которую она полюбила еще до нашей первой встречи в этой жизни.       И каждый раз, когда она смотрела на меня с теплом и доверием, внутри всё сжималось от омерзения к самому себе. Потому что это была ложь. Чистая, отточенная, незапланированная ложь. Я дарил ей покой, которого у меня не было. Его просто не существовало. Заставлял её верить в джентльмена, который давно умер, раздавленный тяжестью всего прожитого.       Секс, которого я ждал, превратился в изощрённую пытку. Ни капли удовольствия. Только ледяной контроль. Каждое движение, каждый вдох, каждый звук — всё подчинено одной задаче. Я не был ни мужем, ни любовником. в этот момент. Я, как чёртов робот на последнем рубеже, который получил установку и будет её выполнять, даже если для этого придётся разорвать себя на части.       Цель была одна и чёткая, как приказ на плацу: довести до пика. Дать ей ту ночь, которую я обещал. Сделать так, чтобы Элис поверила в каждый мой поцелуй, в каждое прикосновение. Чтобы она по-настоящему расслабилась. Чтобы она не уловила ни тени той пустоты, что сидела у меня внутри. Я выжал из себя всё, до самого дна — каждую каплю выдержки, каждую крупицу фальши, каждый остаток сил, — лишь бы она не почувствовала ничего лишнего.       Когда это наконец-то закончилось и Элис прижалась ко мне счастливая и довольная, я лежал неподвижно и смотрел в темноту. И впервые за очень долгое время мне было по-настоящему тошно. Всё моё существо буквально выло и сопротивлялось. Я понятия не имел, как вообще мой член встал. Будь я человеком, наутро точно отправился бы к врачу. К какому-нибудь мозгоправу, который хоть как-то мог бы помочь эмпату. Как бредово это звучит даже в мыслях. И как невыносимо, что это даже не с кем обсудить.       На следующий день атмосфера в семье стала мягче. Почти привычной и стандартной, как раньше. Вроде бы всё встало на свои места. Всё, кроме меня самого. Я так глубоко погрузился в самоанализ, что, казалось, существовали теперь два Джаспера одновременно.       Один — тот, которого семья знала десятилетиями: спокойный, немногословный, чуть отстранённый. Всегда держащий дистанцию ровно настолько, чтобы никому не навредить. Этот Джаспер работал как часы. Отвечал, когда спрашивали. Улыбался, когда ждали улыбки. Контролировал себя безупречно. Идеальная машина.       А внутри жил другой. Тот, которого никто не видел. Тот, которого я сам едва узнавал. Тёмный. Растерянный. Потерянный в каком-то глухом, вязком ощущении, что это только начало. Начало падения.       Я продолжал играть свою роль безупречно. Но каждый раз, когда я оставался один, в те редкие минуты, когда никто не смотрел, — я чувствовал, как начинаю задыхаться. И я не знал, как долго ещё смогу удерживать эту иллюзию на плаву. А хуже всего было другое: я понятия не имел, что со мной происходит. Это состояние пугало именно своей новизной. Я привык разбирать чужие эмоции до мельчайших винтиков — спокойно, точно, безжалостно. А свои собственные вдруг стали чужими. Непонятными. Неподконтрольными.       Сначала мне казалось, что это расплата. Что-то из прошлого — то, от чего я так старательно отгородился стенами и контролем, — всё-таки прорвалось. Не громом и кровью, как раньше. Тихо. Тонкой ядовитой нитью, которая обвилась вокруг разума и начала медленно затягиваться. Я думал, что оставил Марию и её цепи далеко позади. Но, видимо, они никогда и не уходили по-настоящему. Просто ждали удобного момента, чтобы вернуться иначе. Не через кровь и приказы. Через разум.       Вампиры ведь тоже могут свихнуться. И вот самый жестокий парадокс: за последние месяцы, с тех пор как мы вернулись в Анкоридж, я почти ни разу не вспомнил того Джаспера — солдата, скованного кровавой клятвой, пропитанного смертью и чужими приказами.       Я просто погряз в догадках о самом себе за какие-то сутки.       В университетском кафетерии во время ланча внезапно возникла какая-то необъяснимая гравитация: все, как по молчаливому сигналу, потянулись к столику, где сидели Эдвард и Ханна. Волна любопытства, лёгкого возбуждения, тревожного ожидания — она прошла по всем нам почти одновременно. Оставаться в стороне уже не получалось. Я последовал за остальными, хотя каждый шаг казался мне лишним, ненужным, неправильным.       — О чем разговор? — прогремел Эмметт, опуская свой поднос на стол с такой силой, что посуда звякнула.       Ханна вздрогнула — едва заметно, но я уловил этот всплеск раздражения и испуга от резкого шума. Её пальцы на мгновение сжались вокруг стакана с соком. Эдвард же, напротив, расслабил плечи. Почти неуловимо, но я почувствовал, как его напряжение спадает на несколько градусов — поддержка семьи подействовала на него как глоток воздуха после долгого погружения.       Ханна передёрнула плечами, поднося стакан к губам.        — О том, как прекрасно проводить обеденное время в окружении надоедливых друзей, — голос был сухим, с лёгкой дрожью сарказма, которую она отчаянно пыталась выдать за уверенность. — Или о том, как вампиры любят пугать простых смертных своей навязчивостью. Выбирайте вариант, который вам больше по душе.              — Да ладно тебе. Мы просто хотим понять, как жить дальше будем, — Эмметт широко ухмыльнулся, совершенно не задетый её колкостью.       — Как мы будем жить дальше, — поправила его она, продолжив: — Словосочетание «быть человеческой подружкой», сказанное мной вчера, было метафорическим. Я услышала вас: мне нельзя уходить, вам нельзя уходить. Живем под одной крышей, а с кем-то и в одной комнате, кстати. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы остаться в живых и вам, и мне. Сколько вы там времени проводите на одном месте? Пять лет?       Она посмотрела на всех по очереди — быстро, оценивающе. Я не собирался вмешиваться. Не собирался открывать рот. Хотел сидеть в стороне и молча наблюдать — как всегда. Но рот открылся сам:       — В основном десять, — слова вылетели прежде, чем я успел их остановить. Как будто кто-то другой ответил за меня.       Я мгновенно напрягся. Всё тело окаменело. Опять. В который раз рядом с ней я действую на проклятом автопилоте — без разрешения, без фильтров, без малейшего контроля. И каждый такой срыв отдавался в груди холодным, очень знакомым страхом. Это не к добру. Совсем не к добру.       Я резко отвёл взгляд от Ханны. Просто… хватит. Переключился на семью. На Элис — лёгкое беспокойство, смешанное с любопытством. На Эмметта — привычную бесшабашную уверенность. На Эдварда — напряжённую, почти болезненную сосредоточенность. На Розали — сдержанное раздражение. И наконец на Беллу излучающую какую-то надежду. Я втянул в себя их эмоции, как воздух, — густые, чужие. Наполнил ими пустоту внутри — до краёв, до отказа. Заглушил собственный голос, который всё ещё дрожал где-то на краю сознания, готовый вырваться снова.        — Ох, милая, ты такая забавная! Нельзя же быть такой серьезной, — Элис ударила своим высоким, звенящим голосом прямо по нервам, как по хрустальному бокалу. Как всегда слишком оптимистично.       Я почувствовал, как Ханна внутри сжалась — короткая вспышка раздражения. Она не ответила сразу. Просто смотрела, как будто уже копила ком словесной брани.       — Нельзя же вот так сразу рубить все надежды на корню, — вмешалась Белла, и в её словах было столько непривычной для неё мягкости, что даже мои брови невольно приподнялись. — Может, мы все-таки сможем найти общий язык, как… семья.       Ханна медленно отложила вилку. Отодвинула тарелку. Движение было точным, почти механическим — как будто она ставила точку.       — Та-ак, — протянула она, и в этом одном слоге уместилась вся её отстранённость. — Я понимаю, вы все тут сплоченные и бла-бла-бла, но я не подписывалась на участие в ситкоме про вампирскую семейку. И, честно говоря, мне кажется, что у вас и так предостаточно драмы в жизни, чтобы еще и меня в нее втягивать.       Она попала точно в цель. Опять. Словно видела нас насквозь. Нашу вечную драму. Нашу красивую, бесконечную, самоподдерживающуюся драму. Она назвала её вслух — так, как мы сами почти никогда не осмеливаемся. Просто взяла и произнесла то, что мы десятилетиями обходили молчанием или полуправдой.       Я мгновенно накрыл стол мягким, приглушающим покрывалом. Ослабил накал эмоций. Заглушил вспыхнувшее раздражение Розали, любопытство Эмметта, тревогу Элис. Не дал пожару разгореться. Опять пришлось тушить то, что мы сами же и разожгли.        — Спасибо за компанию, — Ханна поднялась. Голос ровный, безрадостный. — Но мне пора. Надеюсь, вы найдете ответы на свои вопросы. Только, пожалуйста, не ищите их во мне.       Она развернулась и пошла прочь — спина прямая, шаг быстрый, но не торопливый. Не бегство. А очередной триумфальный уход. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то тихо протрещало. На этот раз Ханна вела себя сдержанней. Просто отказалась быть частью нашей жизни больше, чем нужно для самосохранения. И от этого отказа стало почему-то тяжелее на остатках моей расколотой души. Элис хотела что-то сказать ей вслед — я почувствовал, как её стремление рвётся вперёд, — но я уже придавил её порыв.              Не сейчас. Не здесь. Пусть уйдёт. Пока мы не сделали хуже.       Обед закончился — точнее, закончился спектакль под названием «нормальный ланч». Я встал, молча забрал наши подносы и по привычке поцеловал Элис в висок. Остальные уже направились к выходу, оставляя за собой шлейф из смешанных эмоций. Но вот Розали задержалась. Она пошла следом за мной к лотку с грязной посудой — спокойно, без лишней спешки, но я почувствовал, что это не случайность.       Она небрежно бросила свой поднос поверх остальных — пластик ударился о металл резче, чем следовало. Потом повернулась ко мне. Голос тихий, почти шёпот, но в нём была та самая прямота, которую Розали приберегает только для тех, кого действительно считает достойными её времени.       — Что с тобой происходит, Джаспер?       Я замер на долю секунды. Не от вопроса как такового — от тона. Без привычного яда. Без театральной холодности, которой она обычно отгораживается от всех. Просто… обеспокоенно. Искренне. Это было так не в её стиле, что на мгновение я действительно растерялся.       — Что ты имеешь в виду? — ответил я ровно, без малейшей модуляции в голосе.       Она чуть прищурилась, не отводя взгляда, который сейчас говорил: «не вздумай мне врать».       — Я не эмпат, — произнесла она спокойно, но твёрдо. — Но даже я чувствую. Тебя что-то гложет. Уже давно. И не надо делать вид, что всё под контролем. Ты можешь сказать мне. Как раньше.       «Как раньше». Два слова, которые должны были быть тёплыми, а вместо этого кольнули где-то глубоко под рёбрами — остро и неожиданно. Я почувствовал, как уголок рта дёрнулся в короткой, почти рефлекторной усмешке. Тут же превратил её в привычную, безопасную улыбку, ленивую, южную, которая обычно разряжает воздух.       — Всё в порядке, Роуз, — произнёс я мягко, кладя руку ей на плечо — лёгкое, почти братское движение. Она не отстранилась. Но и не расслабилась.       — Точно? — её голос стал тише, но недоверие прошло по мне короткой холодной рябью. — Мы все надеялись, что после поездки в Милан ты и Элис вернётесь… бодрыми.       Я слегка качнул головой, продолжая улыбаться, но уже глядя куда-то мимо неё.       — Бодрым? Я-то? — переспросил я с лёгкой иронией. — Ты в курсе, что мне пришлось там пережить?       Смех получился коротким, почти беспечным — тем, что обычно разряжает обстановку и заставляет всех расслабиться. Розали не улыбнулась в ответ. Она просто смотрела — долго, пристально, взглядом, в котором читалось: «я вижу тебя насквозь, и ты это прекрасно знаешь».       — Я не про показы и светские рауты, — отрезала она с той самой упрямой твёрдостью, которую невозможно игнорировать. — Я про вас с Элис.       Я остановился, но не отводил взгляда намеренно. Лишь мягко улыбнулся — улыбкой, которая ничего не обещает и ничего не отрицает.       — Всё не идеально, — сказал я тихо, без тени драмы. — Но и не так плохо, как ты, видимо, думаешь. Это просто… период. Бывает.       Короткая пауза. Потом я добавил, уже с лёгкой, почти игривой ноткой, чтобы разбавить напряжение:       — Я же не донимал тебя вопросами, когда у тебя с Эмметтом было… своё «далеко не идеально».       Это не было упрёком. Скорее напоминание. Братское, с едва уловимой улыбкой в голосе — мол, мы оба знаем, как это бывает, давай не будем делать из мухи слона. Розали опустила взгляд на секунду — короткий, почти незаметный жест. А потом заговорила намного тише, намного серьёзнее, чем обычно:       — Я просто не хочу, чтобы в семье снова появилась трещина. Особенно сейчас.       Она сделала паузу, будто подбирала слова — для неё это было почти неестественно.       — В свете всего, что происходит с Ханной… и с остальными… не хочется ещё одного разлада. Просто знай: если решишь, что тебе нужно выговориться — я рядом. Без лишних вопросов и без осуждения.       В её голосе появилась та тёплая, почти осязаемая забота, которую она тщательно прятала и выпускала наружу лишь для самых близких и только в исключительных случаях.       Я позволил её словам осесть глубже. Молчание между нами было не тяжёлым, скорее нужным. Потом я просто кивнул. И снова обнял её за плечи — уже не для вида, не для отвода глаз, а потому что в этот момент мне действительно хотелось почувствовать хоть какое-то настоящее тепло. Не иллюзию. Не маску. Просто… сестру.       — Спасибо, Роуз, — сказал я тихо. — Я услышал.       Мы вышли из кафетерия молча. Ей нужно было в другое крыло. Сначала шли без слов, потом разговор переключился на мой мотоцикл — как будто мы оба решили дать друг другу передышку от серьёзных тем.       — Серьёзно, что у тебя с байком? — спросила она, прищурившись. — Я видела ту царапину на правом обтекателе. Свежую. Ты что, специально по камням гонял?       — Не специально, — я невольно усмехнулся — коротко, почти виновато.       Розали ещё немного поворчала — ровно столько, сколько требовалось, чтобы я понял: она не собирается просто так отпустить тему царапины и в следующий раз прочтёт мне инструкции по аккуратному вождению на приемлемой скорости.       — Если ты опять будешь носиться по буреломам в темноте, хотя бы фары включай. Или бери меня с собой, — бросила она напоследок, уже почти у двери аудитории. — Я хотя бы буду знать, откуда тебя потом вытаскивать.       Я только коротко кивнул и улыбнулся, мол «да, понял, исправлюсь».       — Договорились.       Она махнула рукой — коротко, по-деловому — и скрылась в корпусе «А». Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.       Я постоял ещё секунду в пустом коридоре, глядя на то место, где она только что была. В груди осталось лёгкое, тёплое послевкусие — не облегчение, не решение всех проблем, а просто ощущение, что кто-то рядом знает, что тебе тяжело, и не требует от тебя быть «в порядке» прямо сейчас. Это было… неожиданно ценно.       Потом я развернулся и пошёл в сторону корпуса «D». Быстрым, но не торопливым шагом — таким, чтобы не опаздывать, но и не бежать, не выдавать, что внутри всё ещё бурлит. Проходя через оранжерею — стеклянную коробку, где всегда пахло влажной землёй и тропическими цветами, — я увидел, что прямо на меня идёт парень. Я узнал его мгновенно. Тот самый Шон, которому надо было ещё тогда «напомнить», как обращаться с дамами.              По его эмоциям я знал заочно: он идёт именно ко мне. Целенаправленно. Без сомнений. С каким-то странным коктейлем из злости, решимости и… ревности? Это было неожиданно. И, чёрт возьми, немного забавно. Я не успел даже толком удивиться — просто остановился, чувствуя, как внутри всё напряглось в ожидании.       В голове мелькнула почти комичная мысль: «Мальчик, ты хоть понимаешь, с кем решил поиграть в территориальные войны?» Но усмешка осталась только внутри — снаружи лицо оставалось спокойным, почти скучающим. Разговор обещал быть любопытным. Очень любопытным.       Он подошёл вплотную, не замедляя шаг, и остановился в полуметре от меня — слишком близко для случайного знакомого, слишком далеко для друга.       — Надо перетереть с тобой, Хейл, — выпалил он без приветствий, без предисловий. Просто прыснул, как будто слова жгли ему рот.       Я чуть наклонил голову, глядя на него спокойно — так, как привык смотреть на людей, которые вот-вот взорвутся. Эмоции у него кипели: адреналин, обида, желание доказать что-то (себе? мне?), и под всем этим — тонкая, почти незаметная паника, которая делала его уязвимым, несмотря на весь напор.       — Я слушаю, — ответил я тихо, складывая руки за спиной по старой привычке. Поза солдата, готового к спаррингу: открытая, но не расслабленная. Ни угрозы, ни умиротворения — просто приглашение сказать то, что жжёт.       Он сглотнул. Переступил с ноги на ногу. Глаза метнулись куда-то мне в плечо, будто смотреть прямо было слишком тяжело.       — Из-за тебя… — начал он, и голос дрогнул на первом же слове.       — Шон, стой! Что ты делаешь?!       Он не успел договорить. Между нами буквально влетела Ханна. Она появилась так быстро, что я даже не успел среагировать рефлекторно — только почувствовал вспышку её эмоций: острый, почти режущий страх, смешанный с яростью и отчаянной решимостью. Она оттолкнула Шона плечом, а меня — ладонью в грудь, оттесняя назад на полшага. Встала между нами, как живой щит: спина напряжена, руки чуть разведены в стороны, будто она готова была удерживать нас обоих силой. Я моргнул. Как тот, кто только что увидел нечто совершенно абсурдное. Что здесь вообще творится, чёрт возьми?       Эта хрупкая девчонка — между мной и Шоном. Между вампиром, который в любой момент может разорвать его на части, и парнем, который только что пытался казаться грозным.       — Ханна? — нервное блеяние Шона прозвучало почти жалобно. — Я… я хотел…       — Ничего ты не хотел, — отрезала она жёстко, требовательно, как старшая сестра, которая устала от выходок младшего брата. — Шон, уходи. Сейчас же.       Её голос не оставлял места для возражений. Он был как удар хлыста — точный, быстрый, безжалостный к колебаниям. И вот тогда меня осенило. Опять. Она опять что-то ляпнула, бросила в пространство фразу, которая задела кого-то слишком сильно, и теперь этот кто-то рвётся ко мне с кулаками и праведным гневом. Это уже не случайность. Это какой-то её сумасшедший, почти сверхъестественный дар: провоцировать людей на глупости одним своим существованием. Хотелось истерически рассмеяться.       — Ханна, подожди, — произнёс я спокойно, маскируя лёгкую издёвку под вежливость. — Я хочу знать, что этот… парень хотел мне сказать.       Я нарочно сделал паузу перед словом «парень» — ровно такую, чтобы она прозвучала чуть снисходительно, но всё равно насмешливо. И этого хватило. Лицо Шона моментально вспыхнуло. Злость, унижение, желание драки, но понимание, что сейчас он выглядит идиотом. Сладостный коктейль. Внутри у меня всё зачесалось — знакомое, старое, почти забытое желание подкрутить эти эмоции, усилить, довести до точки кипения, посмотреть, как он сломается или взорвётся. Просто потому что могу. Просто потому что это было бы… знакомо и приятно.       И в этот момент Ханна резко обернулась ко мне. Её глаза горели — не страхом, не злостью, а всё тем же раздражением. «Она почувствовала мои намерения?»       — Ты не помогаешь, — почти зашептала она. Или скорее зашипела, как кошка, которую загнали в угол, но которая всё равно готова вцепиться когтями.       Я вскинул бровь — медленно, демонстративно. Удерживать улыбку стоило огромных усилий. Не потому что ситуация была смешной. А потому что мои ощущения были настоящими, не притворными. — Ты защищаешь его?! — Шон сорвался на надрыв, вынуждая меня перевести взгляд на него. — Ты идиотка, Ханна! Он об тебя ноги вытер, а ты продолжаешь пускать на него слюни, чтобы что? Чтобы он тебя снова трахнул в мужском туалете, как какую-то шлюху?       Слова Шона упали как граната. Время на мгновение сжалось — до крошечного, болезненно яркого осколка. А внутри меня что-то треснуло. Не сломалось — именно треснуло, как пересохшая корка над жерлом вулкана. Под ней уже ходило, ворочалось, рвалось наружу.              Я отчётливо, кадр за кадром увидел: как моя рука ложится ему на затылок, как пальцы сжимаются, как шея хрустит под правильным углом — быстро, чисто, без лишних движений, или, если дать себе волю, — как кулак входит в рёбра, ломая их с влажным треском, а потом челюсть — одним точным, почти ленивым ударом, чтобы он какое-то время не мог издавать ничего, кроме мокрого мычания.       Картины были такими отчётливыми, такими… живыми. Как старые инструкции, которые тело помнит лучше, чем разум. И вот что было хуже всего: мне это нравилось. Не грубо, не по-звериному. А красиво. Как возвращение к давно забытой, но идеально отточенной работе. Как будто кто-то внутри меня тихо вздохнул с облегчением: «наконец-то».       Это было знакомое, почти эстетическое удовольствие — видеть, как всё становится на свои места, когда контроль рушится и остаётся только чистая, точная механика разрушения. Как будто я снова услышал старый, давно забытый ритм, под который когда-то маршировала моя жизнь.       Я не смел шевелиться. Ни на миллиметр. Мой дар ожил быстрее. Сначала тонко, как будто только тянется к будущей жертве, но с каждой секундой давление росло — неумолимо, жадно, почти сладостно.       Эмоции Шона — густые, горячие, кислые от смеси стыда и ярости — стали для меня приглашением. Я чувствовал их текстуру: пульсирующий страх под тонкой коркой бравады, унижение, которое жгло его изнутри, желание ударить первым, показать, что он может. И всё это кричало, просило, чтобы я нажал. Чуть-чуть. Просто усилил. Дал толчок.              Один маленький импульс — и он бы сам бросился. Или рухнул бы на колени от внезапного, необъяснимого ужаса. Или просто замер бы, задыхаясь от собственного сердцебиения.       Это было так легко. Слишком легко. Я ощущал, как моя воля уже тянется к нему — неосознанно, рефлекторно, как язык к больному зубу. Пальцы за спиной сами собой сжались в кулак. Не нужное мне дыхание — стало медленнее, глубже, как будто тело готовилось к чему-то привычному.       — Да пошла ты, Ханна, — выдавил он хрипло и жалко, разворачиваясь и уходя прочь.       Я был готов отпустить поводья. Всё на интуитивном уровне — без единой осмысленной мысли, без внутреннего голоса, который обычно спрашивает: «А что потом?». Никакого анализа. Никаких «почему я так реагирую», «для чего мне это», «зачем мне ломать человека, ради чего». Просто… рефлекс. Словно это вполне нормальная, естественная, давно отрепетированная реакция тела на угрозу. На оскорбление. На то, что кто-то посмел сказать это кому-то важному для меня.       Я дёрнулся не к нему, а скорее от осознания, что был в шаге от того, чтобы раскрошить его череп из-за какой-то подростковой обиды. Ханна тут же вцепилась в мою куртку, наверно думая, что я хочу нагнать парня.       Я смотрел на неё — не отводя глаз. Мой дар уже давно отполз назад, но след оставался: лёгкое покалывание в воздухе, как после грозы, когда озон ещё не выветрился.       — Какого хрена, Хейл? — почти крича, спросила она, продолжив надломленным тоном. — Вы носитесь за мной, словно я золотые яйца вам снесу, а сами лезете на рожон? Что с вами не так, не пойму? Я одна здесь с мозгами и хочу выжить?!       Только сейчас я осознал, что мой дар затронул и её. Немного, но для неё этого хватило. Хватило, чтобы замахнуться. Смешно до абсурда: парень струсил, отступил, а она — она была готова ударить. Даже зная, что это выйдет ей только боком. Я перехватил её здоровую кисть — почти бережно, без рывка, без силы. — У тебя осталась только одна целая рука, Ханна, — напомнил я, что мы уже проходили это и закончилось всё в кабинете Карлайла. — И ноль попыток к повторению.              Я медленно снял с неё всё лишнее — навязанное, чужое, то, что мой дар успел добавить. Оставил только то, что принадлежит ей одной. Она выхватывает свою руку и отступает.       — Где Каллены, почему в опасной ситуации их нет рядом?       — Потому что опасной ситуации и не было, — ответил я тихо, почти без интонации.        Я сжал переносицу — сильнее, чем нужно, — пытаясь отфильтровать переизбыток. Не только её эмоции. Свои. И те жалкие остатки, что всё ещё цеплялись за Шона где-то вдалеке.       — Да ты что? А не ты ли сейчас выпускал тут неправильные феромоны на этого мальчика? Что, если бы он ударил тебя или, что более вероятно, я ударила бы его? Капля крови, Джаспер, я хорошо помню.       — Ты переоцениваешь его, Ханна. И себя. Шон не смог бы причинить нам никакого вреда, — я медленно опустил руку от лица. Посмотрел на неё — прямо, без улыбки, без той ленивой южной маски, которой обычно прикрываю всё, что не хочу показывать. — Я контролировал ситуацию.       — В каком месте? Ты внушал нам злобу! — она снова приблизилась ко мне, совсем не переживая, что я могу чисто теоретически сорваться. — Ты… несешь чушь, — произнёс я, а когда понял, что это звучит как жалкое оправдание, решил простой уйти.       — Я права! — ударила словом мне в спину, нагоняя. — Признай, что ты не идеален, что ты тоже можешь ошибаться, что ты чуть не довел ситуацию до полного провала.       Я остановился резко. Вскинул голову вверх — не для того, чтобы посмотреть в небо, а чтобы хоть на секунду оторваться от её взгляда, от её слов, от всего этого.       Внутри всё ещё кипело. Его слова — те самые, грязные и унизительные — эхом отскакивали от стенок черепа, как пули в тесной комнате. Я бы понял. Я бы даже ответил — спокойно, без лишних движений, но так, чтобы он надолго запомнил, что некоторые вещи лучше держать при себе. Если бы он сказал это Элис. Или Роуз. Или Белле. Или Эсми. Любой из них. Любой, кто принадлежит семье. Кто стоит под моей защитой.       Но я бы не стал его убивать. Просто не захотел бы. Не за слова. Не за оскорбление. Я бы просто сделал так, чтобы он больше никогда не открывал рот в их присутствии. Холодно. Точно. Без гнева. Как делал всегда.       Но Ханна… Ханна — никто. Она не моя, не наша. Не сестра, не подруга, не та, за кого я обязан отвечать кровью. Она — случайная человеческая девочка, которая оказалась слишком близко к нашему миру. Которую я должен был просто контролировать. Изучать. Не подпускать. Не… чувствовать.       И всё равно я чуть не сломал ему шею. За слово. За одно слово, брошенное в её сторону. Хаос в голове набирал обороты. Я не хотел разбираться. Не хотел сейчас копаться в себе, искать объяснения, почему моя реакция вышла за рамки «контроля ситуации». Почему его замечание задело меня сильнее, чем если бы он плюнул мне в лицо. Почему я готов был превратить его в комок ужаса только за то, что он посмел назвать её… так.       — Я признаю, — хрипло отозвался я, на выдохе, продолжив: — Я немного переборщил. Мои эмоции были… обострены. Я разозлился на Шона за его слова, за его неуважение… к тебе. Полагаю, напрасно. Больше этого не повторится.       Я заставил себя опустить взгляд. Медленно. Как будто каждое движение стоило усилий. Хотя почему «как будто» — так оно и есть. В следующие пару секунд Ханна смягчилась. Опустила плечи, отступила на полшага назад, словно наконец получила то, чего добивалась. Напряжение в её глазах ушло — не полностью, но достаточно, чтобы она перестала выглядеть как человек, готовый драться до последнего.       — Ладно, проехали, — выдала она, и в голосе действительно прозвучало облегчение. — Главное, чтобы такого больше не повторялось. Нам и без твоих эмоциональных всплесков проблем хватает.       Она сделала паузу, коротко выдохнула через нос, будто сбрасывая остатки адреналина.       — И где, чёрт возьми, остальные? Почему я должна предотвращать вампирский ПМС? Неужели им настолько плевать на то, что тут происходит?       Последние слова она уже пробормотала себе под нос, разворачиваясь и начиная уходить — не быстро, не демонстративно, а просто… устало. Как будто весь этот разговор выжал из неё последние капли интереса. Она даже не оглянулась.       И вот тогда меня переключило. Словно кто-то внутри просто взял и перевернул страницу. Щелчок. Новая глава. Всё, что кипело секунду назад — злость, вина, хаос — ушло куда-то вглубь, оставив после себя странную, почти звенящую пустоту. Я смотрел ей в спину — прямую, но уже не напряжённую — в голове крутилось лишь одно:       Она сведёт меня с ума.       Не злостью. Не страхом. Просто… собой. Тем, как она может за три секунды перейти от «я готова тебя разорвать» к «ладно, проехали», и при этом оставить меня стоять посреди оранжереи с ощущением, что я только что потерял равновесие, которого у меня и не было.       Я развернулся и пошёл за ней.       — Куда ты?       — Мне надо выпить. Без участия несчастных меланхоликов. Попроси Крошку-Элис забрать мои вещи из аудитории, — бросила она через плечо, не сбавляя темпа.       Мне давно стоило бы перестать удивляться. Её словам. Её поступкам. Тому, как она может одним движением плеча сбросить с себя весь накал, всю драму, весь этот вампирский абсурд — и остаться собой. Прямой. Резкой. Неподкупно живой.       Но я не переставал. Чем дольше я рядом с ней, тем запутаннее и… притягательнее она становится. Как лабиринт, в который хочется войти снова и снова, даже зная, что выхода может не быть. Всего минуту назад я стоял с сжатыми кулаками, готовый раздавить человека за одно слово в её адрес. А сейчас шёл за ней, как тень, чувствуя странную, почти болезненную необходимость быть ближе. Не защищать. Не контролировать. Просто… быть рядом.       Наверное, я уже сошёл с ума.       Я быстро оказался позади неё — так быстро, что воздух даже не успел шелохнуться. Заглянул через плечо в экран её телефона, где она уже листала карту в поисках ближайшего места, где можно купить алкоголь.       — Бар? — спросил я спокойно, уловив вспышку колючего испуга, которая пронзила её на долю секунды. — Тебе всего шестнадцать. Тебя не пустят ни в одно из указанных мест.       Ханна резко дёрнула телефон к себе, развернулась — глаза сузились, щёки вспыхнули от раздражения и лёгкого стыда за то, что её застали врасплох.       — Ты издеваешься надо мной? — выпалила она. — А если кто-то увидит? Вы меня за своей спиной в своего надзирателя записали?       Я не сдержал улыбки. Она вышла неожиданно искренней — не той отточенной, а настоящей, даже мальчишеской. Такой, какой я не позволял себе улыбаться уже… давно. За последние сутки так точно.       — Твоё сердце — единственное, что бьётся поблизости, — пояснил я снисходительно, но без насмешки. Просто факт.       Ханна замерла. Её взгляд метнулся к телефону, пальцы резко нажали на блокировку экрана. Досада — чистая, человеческая, без примесей — прошла по её лицу короткой вспышкой. Она только сейчас осознала, что все эти «взрослые» варианты, которые она искала, для неё закрыты. Шестнадцать. Ни один бар не пропустит. Ни один бармен достойного заведения не нальёт.       Я мог бы, конечно, раздобыть ей алкоголь за пять минут. Одно движение — и бутылка уже в руках. Но в голове вдруг родилась другая мысль. Более… правильная. Шанс. Маленький, хрупкий, но настоящий. Она пошла нам навстречу — пусть через силу, пусть с раздражением, пусть потому что другого выхода не было. Но пошла. И этим можно было воспользоваться.       — Есть идея, — сказал я, медленно поднимая руку. В пальцах блеснули ключи от мотоцикла — знакомый, чуть потёртый брелок в виде старого армейского жетона. — Прокатимся?              Ханна посмотрела на ключи. Потом на меня. Брови чуть приподнялись — смесь недоверия и внезапного интереса, который тут же разлился во мне не хуже вампирского яда.