Глава 9. Рёв мотора против шёпота правды.

      Я смотрел, как её взгляд цепляется за брелок. Всего на полсекунды дольше, чем обычно. И этого оказалось достаточно. Уголок моего рта дрогнул — снова эта улыбка, которая когда-то была почти мифом, а теперь появляется слишком часто чтобы продолжать называть её случайностью. И, что самое странное, она уже не ощущается подделкой.       Её мысли в этот момент были… голыми. Без привычной брони из колких слов, без маски равнодушного скептицизма, без того отточенного взгляда, который обычно держит всех на расстоянии. Быстрые, почти неуловимые просчёты: «а что, если…», «но ведь…», «нет, это слишком». Всё пульсировало так ярко, будто кто-то включил внутри неё холодный белый свет и забыл выключить. Это были искренние реакции, которые сейчас каждый второй человек научился скрывать.              Она даже не подозревала, насколько это всё очевидно. Насколько громким был этот внутренний гул.              Я «видел» каждую вспышку. И чувствовал себя в этот момент каким-то безумным учёным, который наконец-то вскрыл черепную коробку живого алекситимика и теперь сидит в полутёмной лаборатории, наблюдая, как по серому веществу пробегают яркие электрические разряды. Искры. Целые фейерверки эмоций, о существовании которых хозяйка этого мозга даже не догадывается.       И самое интересное — мне это нравилось. Эти ощущения по-своему были ненормально красивыми. Как будто я слишком долго жил среди приглушённых тонов, а теперь кто-то случайно пролил на них чистый свет — и я не могу отвести взгляд.       — Благодарю… — произнесла она с той нарочитой, театральной учтивостью, которая может заставить меня заскрипеть зубами, — …но я воздержусь.       Я не дрогнул. Не то чтобы я ждал другого ответа. Я рассчитывал именно на него. Отказ был логичен, предсказуем, вписывался в её систему координат так же естественно, как дыхание.       Моя улыбка не исчезла, но стала тише, потускнела, как свет, который проходит через грязное стекло. Я слегка наклонил голову, рассматривая её — уже не просто как человека напротив, а как головоломку, которую я всё ещё не разгадал.       Ханна Хофер. Многослойная. Осторожная до паранойи. Опасная — не потому что вооружена или сильна физически, а потому что умеет держать дистанцию там, где другие давно бы сломались. И да… притягательная. Уже нет смысла притворяться перед самим собой, что это не так. Я слишком долго живу, чтобы продолжать лгать хотя бы собственному восприятию.       Она — самая сложная загадка, с которой я столкнулся за всё время своего существования. И самое тревожное: я не уверен, хочу ли я её окончательно разгадать. Потому что тогда… что останется? Пустая оболочка? Или — что хуже — понимание, что разгадка оказалась банальнее, чем я себе нарисовал?       — И чем же вызван столь благоразумный отказ, Ханна? — я добавил в голос ровно столько насмешки, сколько требовалось, чтобы задеть, но не разжечь ту открытую, почти ритуальную войну, которая, кажется, нам обои чертовски нравилась. — Боишься испачкать свои беленькие кроссовки? Или, может, боишься моей компании?       Она не повелась. Ни тени раздражения на лице. Ни единого всплеска в эмоциональном фоне — всё так же ровно, сдержанно и холодно. Почти досадно. И в то же время… чертовски впечатляюще. В её возрасте большинство людей давно бы дёрнулись, вспыхнули, бросились бы на дешёвый флирт, как минимум — выдали себя с потрохами за долю секунды. А она — нет. Стоит, смотрит спокойно, будто я только что спросил, который час.       Я поймал себя на том, что почти восхищаюсь. Нет, не «почти». Восхищаюсь. Такая отточенная выдержка в столь юном теле — это уже не просто талант. Это оружие. И она прекрасно знает, как им пользоваться.       — Мои мотивы не имеют значения, Хейл, — ответила она ровно, без единой трещины в интонации. — Я просто хочу побыть там, где нет представителей клыкастых и их бесконечных тупых вопросов: кто я, что скрываю, зачем дышу именно так, а не иначе.       Проклятый вампирский шарм на неё тоже пока не действует. Я усмехнулся. Звук вышел низким, почти рычащим — больше угроза, чем веселье. Ни малейшего размытия взгляда, ни случайного учащения пульса, ни той сладкой дымки, которая обычно окутывает людей, когда я захожу слишком далеко. Она выстраивала стену, не для защиты, а для дистанции. Чёткую, высокую, из холодных слов и ещё более холодного спокойствия. Но я уже чувствовал: за этой стеной воздух густеет, нагревается, готов треснуть, если надавить чуть сильнее. И мне хотелось услышать этот приемлемый треск. Очень хотелось.       — Значит, я прав, — протянул я медленно, по привычки пряча руки за спиной. Поза почти расслабленная. Взгляд — нет. — Ты боишься, что я тебя раскушу.       И вот тогда её раздражение наконец прорвалось. Не взрыв, не крик — короткая, острая вспышка, как удар тока по оголённому проводу. Яркая. Чёткая. Вкусная. Наконец-то вижу эмоцию, за которую можно зацепиться пальцами и потянуть.       — Не льсти себе, Хейл, — отрезала она. — Я тебя не боюсь. Мне просто неинтересно кататься с тобой на твоём рычащем куске железа.       Я приподнял бровь. Неинтересно? Ложь. Тонкая, аккуратная, почти совершенная ложь. Под её ровным голосом, под этим демонстративным равнодушием я чувствовал другое: хищное любопытство, которое она пыталась задушить раздражением. Оно дрожало где-то на краю её эмоционального спектра — маленькое, упрямое, как-никогда живое. Осознавала ли она это? Навряд ли.       Совсем недавно моё собственное любопытство обошлось мне дороже, чем я рассчитывал. Я называл его стратегическим интересом. Необходимостью оценить угрозу. Старой военной привычкой просчитывать каждый шаг наперёд. Я выстраивал безупречные доводы, чтобы оправдать простую вещь: я не хотел отворачиваться. Любопытство всегда начинается безобидно. С одного вопроса. С задержавшегося взгляда. С неожиданной, нестандартной реакции, как в нашем случае. А затем оно пускает корни, не спрашивая на то разрешения. В этом мы были поразительно похожи. Она душила своё раздражением, я прятал своё за холодным расчётом. Но между нами уже натянулась нить — тонкая, напряжённая, ощутимая физически. Нить взаимного больного притяжения, которое ни один из нас не спешил назвать точным именем.       Моей задачей было укрепить её. Любопытство — первый шаг к тому, чтобы сократить дистанцию. Именно то, что мне требовалось. И всё же я отдавал себе отчёт в опасности. Мы всегда убеждаем себя, что контролируем это чувство. Что управляем им, направляем и используем, так, как нам нужно. Пока в один прекрасный момент не обнаруживаем, что это оно уже ведёт нас.       — И ты не отрицаешь, что есть что раскусывать? Ты уверена в этом? — мой голос стал тише, ниже, почти интимным. Приманкой, на которую я сознательно иду, приближаясь к ней.       Запах олеандра ударил сильнее обычного. Сладкий, вязкий, с той самой тонкой горечью, что всегда выдаёт присутствие яда. Сейчас он был почти нестерпимо плотным, давящим на восприятие. Мне пришлось задержать дыхание, и лишь тогда появилось осознание причины. У неё шла кровь.       По всем разумным меркам мне следовало отступить. Сделать шаг назад, увеличить дистанцию, не испытывать судьбу и собственную выдержку. Так было бы правильно. Так я поступал сотни раз прежде. Всё же менструальная кровь дразнит. Однако, к своему очередному, почти раздражающему удивлению, я понял, что её запах не задел во мне ничего звериного. Ни вспышки жажды, ни внутреннего напряжения. Никакого отклика. Лишь констатация факта об усилении приятного аромата.       — Могу пообещать тебе отсутствие неудобных для тебя вопросов, — я сделал голос мягче, впустил в него южную ленцу, которой когда-то очаровывал целые города, прежде чем их уничтожить. — Так и быть, возьму в этом плане выходной. Просто проветрим голову.       Она не отступила. Осталась на месте, упрямо удерживая позицию, хотя я отчётливо чувствовал, как её инстинкты требовали иного. Это был очередной интересный момент, который хотелось законсервировать. Два хищника, замерших в моменте, оценивающих силу и намерения друг друга. Да, Ханна была этим хищником по своей природе. Не по жестокости — по сути. В ней была та редкая, опасная собранность, что не исчезает под давлением страха. Из неё вышел бы выдающийся вампир. Хладнокровный. Смертоносный. Не тот, кто выживает за счёт ярости или скорости, а тот, кто побеждает потому, что всегда на три хода впереди. Если бы я встретил её в те годы, когда Мария подбирала себе воинов, она не колебалась бы ни секунды. Эта девчонка уже тогда стояла бы в строю.       — На меня не действует ваш вампирский шарм, — процедила она сквозь улыбку, тонкую и острую, как осколок стекла. — Ты переоцениваешь свои силы, Хейл. Скрывать мне нечего.       Я усмехнулся снова. Уже не пытаясь прятать свою природу, на которую она так смело и дерзко намекнула. Не было смысла изображать безобидность там, где она и так видела меня насквозь. Или, по крайней мере, была уверена, что видит. И это приносило облегчение, чёрт возьми. Я не притворялся, играл, но не притворялся. Можно уверенно сказать — я был самим собой. Не подстраивался, не скрывал своих ощущений, не прятал мысли — это сродни чуду. Поэтому я с удовольствием продолжил с тем же напором:       — Тогда докажи мне это, Ханна, — прошептал я, склоняясь к ней.       Я знал — она не отступит. Эта девчонка стояла, будто вбитая в землю стальная спица. Ни шага назад. Ни тени сомнения во взгляде.       — Пока всё выглядит с точностью до наоборот, — добавил я тише, чуть хрипло, позволяя словам лечь между нами, как дополнительная наживка.       Фразы повисли в воздухе, как тщательно выверенный вызов. Аккуратная ловушка, у которой я предусмотрительно оставил один-единственный выход — тот, что сам же и подсветил. Я дал ей иллюзию выбора, прекрасно понимая, что выбора, по сути, не существовало. Отказ означал признание моей правоты. Согласие — добровольную уступку, пусть и крошечную. Даже если она касалась лишь банального вождения. Контроль редко начинается с чего-то масштабного. Он прорастает из мелочей. Из крошечных согласий. Из тех самых «ладно, хорошо», которые обычно произносятся с холодной усмешкой. Я не давил. Не настаивал. Я просто оставил пространство, в котором любой её шаг работал на меня.       Я видел, как она взвешивает эти варианты. Как борется — не со мной. С собой. С той частью, что хочет упрямо шагнуть вперёд. С той, что жаждет нового удара. С той, что ненавидит саму мысль о том, что кто-то способен переиграть её.       На этот раз я знал точно. Я победил.       — Хорошо, — произнесла она, натягивая на себя маску непринуждённости так же ловко, как надевают перчатки. — Я поеду с тобой. Но!       Она подняла палец, останавливая меня прежде, чем я успел открыть рот. Жест был резким. Это привычка командовать собой и пространством вокруг.       — На моих условиях. Никаких разговоров обо мне, о моей жизни. И никаких внезапных остановок в тёмных переулках, где ты сможешь меня съесть, потому что и часа не пройдёт, как ты пожалеешь о своём предложении.       Я отступил на шаг, не из осторожности — из уважения к моменту. Позволил себе показать ленивую улыбку. А внутри тем временем уже вспыхнул азарт, тёплое и интригующее ожидания чего-то поистине интересного.       — Условия приняты, — спокойно ответил я, разворачиваясь. — Но учти, Ханна…       Я бросил на неё короткий взгляд через плечо, давая словам лечь медленно, с расстановкой, чтобы она точно запомнила этот момент.       — Если тебе понравится, а тебе понравится, я буду ждать твоего признания.       Пауза. Ровно такая, чтобы она успела возмутиться про себя. Или пообещать себе, что докажет обратное.       — Встретимся у ворот, — добавил я уже тише. — Я за шлемом.       Я ушёл, чувствуя её взгляд на своей спине. Удовлетворение разливалось по венам. Первый раунд — мой. И если быть до конца честным с самим собой — такой подход нравился мне гораздо больше всего, что было раньше. Никакой спешки. Никакого давления силой. Просто игра. Безобидная на первый взгляд. Аккуратная. Но всё так же настоящая.       Я шёл к воротам, чувствуя, как уголки губ сами собой приподнимаются в едва заметной улыбке. Мы оба знали правила. Она не отступит просто потому, что этого ожидают. Я не отступлю лишь потому, что она продолжает сопротивляться. И в этом молчаливом соглашении было что-то… цепляющее настолько, что невозможно не поддаться.              Мне пришлось позвонить Эдварду и попросить его открыть машину, чтобы достать второй шлем. Тот самый, который всегда предназначался Элис, когда она соблаговолит прокатиться со мной на пару. Я коротко обрисовал Эду, что задумал. Без деталей. Без оправданий. Я не ожидал одобрения и, если быть честным, не нуждался в нём. Уж точно не от него. Сложнее всего было объясняться перед Элис. Я терпеть этого не мог. Пояснять мотивы, которые порой и мне самому были не до конца ясны. Разговаривая с ней, я ощущал себя так, будто совершаю что-то нечистое, хотя не замышлял ничего дурного. Это чувство липло к коже, оставляло неприятный налёт. Будто меня вынуждали оправдываться за сам факт желания сделать шаг в сторону, вдохнуть глубже, позволить себе свободу решения.       Я знал, что Элис почувствует это сразу. Мою сосредоточенность. Это внутреннее смещение, едва заметное, но слишком отчётливое для того, кто знает меня давно. И всё же я предпочёл бы любой бой, любое физическое столкновение — этим разговорам. Потому что клинки и кулаки честнее. Они не требуют объяснений.       — Не думаю, что это хорошая идея, — сказала она, и в голосе прозвучала та самая осторожная настороженность, за которой всегда скрывалась тревога. Затем, уже капризнее: — Но, кажется, ты уже всё решил и без меня.       Я не стал спорить. Не стал убеждать. Она была права. Я действительно всё решил. Где-то на краю сознания вспыхнула досада. Только вчера нам удалось хотя бы немного сгладить шероховатости между собой. И ещё сегодня Розали, будто предчувствуя, снова заговорила о наших взаимоотношениях. И вот теперь я снова плыву против гребаного течения. Однако, я почти уверен, что поступаю правильно. Пока это просто ощущение. Ни чем не закреплённое, но уверенное, исходящее изнутри.       Мне понадобилось на всё не более десяти минут. Когда я подошёл к мотоциклу с двумя шлемами в руках, Ханна уже вышагивала у ворот. Я протянул ей один из них, наблюдая, как она берёт его, старательно избегая прикосновения к моей руке. Забавно, но приемлемо.       Я смотрел, как она на секунду поднесла шлем ближе к лицу. Вдохнула — не просто так, а медленно, глубоко, словно дегустируя воздух на вкус. На шлеме, конечно, почти исключительно мой запах: кожа, кедр и гвоздика. Элис крайне редко садилась ко мне на мотоцикл. Она предпочитала машины. Поэтому этот шлем — мой. И, кажется, Ханна уловила это сразу. Её реакция была тонкой, почти незаметной для любого другого наблюдателя. Ноздри чуть дрогнули — не отвращение, не настороженность. Скорее удовлетворение, как будто я только что выиграл конкурс ароматов.       Да, ей определённо понравилось. Как и мне её реакция.       Я сел на мотоцикл, перекинув ногу через сиденье, и бросил взгляд назад — ожидая, что она последует моему примеру. Но она застыла. Стояла с тем самым немым, почти детским любопытством, которое иногда прорывается сквозь её обычную броню.       — У меня менструация, — произнесла она ровно, без тени смущения, без попытки смягчить или завуалировать.       Я поднял визор. Наши взгляды встретились — её выжидающий, мой — спокойно-оценивающий. Внутри шевельнулось что-то похожее на желание подыграть, а не съязвить или же напугать.       — Сочувствую, — ответил я без малейшего изменения интонации. — Живот болит?       Её замешательство было почти осязаемым. Короткая, едва заметная пауза. Лёгкое расширение зрачков. Ханна явно готовилась к другой реакции: к неловкости, к моему ступору или хотя бы к осторожному отступлению. Возможно, к опасению. А я просто смотрел на неё, изо всех сил сдерживаясь от улыбки. После прожитых лет человеческая физиология уже не способна застать меня смутиться. А что касается жажды — мы все, рано или поздно, были вынуждены научиться существовать рядом с человеческими женщинами, для которых подобные вещи естественны. Это не выбор. Это выживание в тени. Хотя, признаться, я всё равно предпочитал избегать даже таких столкновений.       Но, что касается её крови, этого запаха… Он мне действительно нравился. Необычный, насыщенный, неидеальный. С той самой сладко-металлической ноткой олеандра, которая не раздражала, а цепляла. Не как призыв убить. Скорее по-человечески насладиться чем-то экзотическим.       — Это больше, чем капля, — сказала она, чуть прищурившись, словно проверяя, насколько далеко я готов зайти в этом разговоре. — Почему вас это не трогает?       Я откинулся чуть назад, опираясь на руль, и позволил себе усмешку. Не хищную. Скорее спокойную, естественную.       — Это грязная кровь, в ней есть примеси, которые не вызывают настоящего голода. Это… можно стерпеть, — ответил я, подбирая слова и позволяя голосу играть интонациями.       Я сделал короткую паузу, наблюдая за её реакцией.       — Да, она усиливает запах женщины. Делает его более заметным. Более… манящим для нас. Мы чувствуем жажду, — продолжил я тихо, — но не теряем контроль так, как если бы почувствовали свежую кровь из вены.       Я поднял взгляд и встретился с её синими глазами.       — Иначе мы бы не смогли жить рядом с людьми вообще.       — А как пахну я? — она спросила это внезапно.       Вопрос застал меня врасплох. Не он сам — а та интенсивность, с которой она его задала. Желание услышать честный ответ, которое читалось в её взгляде. Крылья моего носа дрогнули непроизвольно. Я вдохнул её глубже — медленно, позволяя аромату заполнить лёгкие и осесть на языке. Олеандр: сладко-горький миндальный оттенок, озоновая ваниль и кисловатое послевкусие, как если кончиком языка коснуться ржавой стали. Я переместился на сиденье, пытаясь найти положение, в котором этот запах не будет так сильно бить в голову. Он действовал на меня странно — не как кровь, не как голод, а как что-то гораздо более личное. Что-то внутри дёргалось, отзывалось, хотело одновременно приблизиться и отстраниться.       — У тебя сложный и многослойный запах, Ханна, — ответил я уклончиво, уже протягивая руку к ключу зажигания.       — Это не ответ. Конкретизируй, — Она остановила меня тоном, в котором не было ни просьбы, ни угрозы — только упрямая требовательность. — Что ты чувствуешь? Ответь честно, или я передумаю ехать.       Ультиматум прозвучал твёрдо. Мотоцикл остался недвижим. Я вздохнул, словно готовился к прыжку в неизвестность. Не каждой девушке может понравиться такое сочетание запахов. Никакой цветочной пыльцы, утренней свежести, чего-то приятного в сравнении. Но раз она так настаивает, кто я такой, чтобы отказывать даме в ответе. Я повернулся к ней всем корпусом. Глаза в глаза. Без улыбки.       — Хорошо, — начал я, — ты пахнешь олеандром. Сначала горьковато сладкий миндальный оттенок — почти уютный, но он маскирует яд, который чувствуешь уже на втором вдохе. Потом озоновая ваниль — как электрический разряд, завёрнутый в сахарную оболочку; проще говоря — обман. А в завершении — чёткий, металлический удар: ржавая сталь, кислое послевкусие, будто лизнул старый нож.       Она замерла. Я видел, как эмоции вспыхнули в её глазах — сначала удивление, потом восхищение, что-то близкое к гордости. А затем… страх? Синие глаза стали острее, ярче как будто бы, и ими можно было залюбоваться. Застыть, словно стоишь на рельсах перед несущимся поездом.       — И как тебе этот коктейль? — спросила она холодно, но в голосе дрожало напряжение.       Я продолжал смотреть прямо в её глаза. Не мог отвести взгляда, читая в них слишком много непонятного, но одновременно близкого, болезненно знакомого. То, что я слишком долго видел только в собственном отражении. Всё же я снял шлем и тряхнул головой, сбрасывая с себя этот эффект оцепенения.       — Хочется выпить его, чтобы наконец понять тебя, — я повторил её тон, холодный, с лёгкой поддёвкой. — Твой запах — секрет, который хочется разгадать, даже зная, что это может стоить жизни.       Мы смотрели друг на друга. Два хищника. Два монстра, притворяющихся людьми. Только вот она, казалось, не верила, что сама человек. Её полуулыбка вышла дёрганной. В ней мелькнуло что-то уязвимое, то чего она ещё ни разу не показывала. Желание быть увиденной. Желание быть принятой — не несмотря на всё это, а именно с этим.       Странно. И чертовски интересно.       На секунду мне показалось, что я спутал её чувства со своими. Что это моя собственная тоска отразилась в ней. Но нет. Мы просто хотели одного и того же — в одно и то же время, в одном и том же месте. Быть понятыми. Не оправданными. Не прощёнными. Понятыми.              Ещё мгновение — и я был готов завыть от силы притяжения к этой смертной в эту секунду. Она была слишком похожа на меня и одновременно бесконечно далека. Такое сходство всегда оборачивается насмешкой судьбы. Причём, как назло, персональной.       — Думаю, если умрёшь ты, умру и я, Хейл, — прошептала она. — Так что давай без крайностей.       Я почувствовал это сразу. Резкую волну её эмоций, сменившую направление, как горная река после обвала. Напряжение схлынуло. Не исчезло окончательно — но стало управляемым. Этого хватило, чтобы опустить плечи. Я натянул шлем, разрывая зрительный контакт, и завёл мотоцикл, намеренно обрывая разговор. К счастью, она не стала его продолжать.       Ханна запрыгнула на сиденье позади меня и обвила мою талию руками, прижавшись телом к спине. Я опять напрягся. Как будто кто-то вонзил оголённый провод прямо в позвоночник.       Тёплое человеческое тело.       Живое тепло, которое я не ощущал так близко с момента обращения. Её дыхание — ровное, но чуть учащённое — ложилось мне между лопаток. Запах олеандра, теперь смешанный с моим, давил, странно непривычно, будто чужой контраст в слишком знакомой симфонии. Ладони её осторожно скользили по талии — не цепко, не требовательно, а так, что одновременно хотелось отшатнуться и замереть навсегда.              Всё рухнуло разом. Без предупреждения. Как удар, к которому невозможно подготовиться. Я не подозревал, что будет настолько тяжело удерживать равновесие — не мотоцикла конечно, а самого себя.       Стиснув зубы до боли в челюсти, пальцы впились в руль сильнее, чем следовало, металл скрипнул под кожей ладоней. «Контроль. Грёбаный контроль. За спиной — хрупкое живое существо». Я заставил себя выдохнуть — медленно, через рот, пытаясь так освободиться от напряжения. Но это не помогло. Она была везде: в воздухе, на коже, в каждом ударе сердца, который я чувствовал даже через собственную мёртвую грудную клетку.       И вот что странно — у меня не возникало привычного порыва вцепиться в глотку. Это не была жажда крови. Не тот голод, который обычно сводил меня с ума. Это было что-то другое. Нечто острое и странное, что прокалывало внутренние слои, оставляя лёгкое головокружение и ощущение живого тепла, которое я забыл. То, что невозможно было классифицировать, описать или спрятать за привычной маской самоконтроля. Чёрт знает, что это — но это, определённо, держало меня на новой грани, о которой раньше я даже не подозревал.              — Поехали, — рявкнула она, перекрывая низкий рокот мотора.       Никакого «пожалуйста». Ни намёка на слабость. Короткий, требовательный приказ. Он отрезвил меня мгновенно, как шпоры — загнанную лошадь. Я рванул с места, сам поражаясь собственной реакции, но был несказанно рад ей. Ручка газа ушла вперёд почти рефлекторно. Мотор взревел, переднее колесо на долю секунды оторвалось от асфальта, а затем мотоцикл вцепился в дорогу и понёсся.       Шестьдесят, семьдесят пять и уже девяносто миль в час. Скорость нарастала жадно, будто машина ждала этого так же долго, как и я. Ветер ударил в нас стеной — холодный, резкий, выбивающий воздух из-под визора. Он рвал её запах, разрывал на клочья, уносил прочь… но не до конца. Её тепло осталось прижатым к моей спине. Её руки сжались крепче, когда первый настоящий порыв толкнул нас в бок.       Сейчас я чувствовал всё иначе. Физически. Как она наклоняется вслед за мной в поворотах. Как её дыхание становится чаще и глубже от скорости и адреналина. Как ладони ложатся плотнее — уже не для вида, не из осторожности, а потому что иначе нельзя.       Когда мы вырвались на трассу, я увеличил скорость почти до предела. Её ноги напряглись, руки вцепились в меня крепче. И тут она сделала то, чего я не ожидал. Одна её рука скользнула вниз — к моему запястью на рукояти газа. Она буквально навалилась на меня всем телом, будто пытаясь перехватить управление полностью.       Я мог бы остановить её. Мог бы убрать руку. Мог бы напомнить, кто здесь управляет. Но не стал. Вместо этого я накрыл её ладонь своей, прижал мягко, но неоспоримо, позволяя ей почувствовать, как именно я держу скорость. Как дозирую усилие. Как управляю. Второй рукой я аккуратно обошёл гипс на её запястье — той руки, которую она прижимала к моему животу, — и прижал её ладонь к себе чуть плотнее. Чтобы она почувствовала: даже если она сейчас решит дернуться, я не дам ей упасть.       Это был не жест уступки. Это было приглашение почувствовать опасность — на моих условиях. Это принесло мне странное, ненормальное удовольствие. Не вспышку адреналина, которого я и так не испытывал на мотоцикле. А осознание того, что кто-то вроде неё может быть рядом. Не сжиматься от страха, не искать путь к отступлению, не испытывать дешёвого притяжения к бессмертному. А подливать масла в огонь на равных. Усиливать. Подталкивать       Для меня это было дико. Почти неправдоподобно. Я слишком привык к тому, что люди инстинктивно выбирают осторожность или липнут к нам, как к мёду. А она… Ханна будто намеренно игнорировала сам факт того, что рядом — тот, кто в долю секунды может уничтожить не только тело, но и разум. Она делала упрямый, сознательный шаг вперёд. Всегда. Чёрт возьми. И снова возникает вопрос: это глупость или смелость?       Небо начало темнеть — быстро, как это бывает только на трассе, когда ты слишком увлечён тем, что происходит внутри, а не вокруг. Я плавно сбросил скорость. Мотор перешёл с рёва на низкое, довольное урчание. Потом совсем затих.       Я остановился на пустой заправке — тусклый свет фонарей, запах бензина, тишина после ветра. Ханна спрыгнула с сиденья. Её ноги дрогнули — не сильно, но заметно. Колени чуть подогнулись, прежде чем она выпрямилась. Адреналин ещё гулял по её венам, и тело не сразу вспомнило, как стоять на твёрдой земле.       Я снял шлем, провёл рукой по волосам, встряхивая их, и посмотрел на неё.       — И? — приподнял бровь я, не скрывая ожидания.       Она не торопилась с ответом. Сняла шлем, тряхнула волосами почти зеркально моему жесту. В её эмоциях смешались раздражение — прекрасно знакомое мне — и удовлетворение. Противоречивый, но честный коктейль.       — Хорошо, — нехотя признала она. — Ладно. Признаю, в этом что-то есть.       Я должен был ликовать. Моя ставка сыграла. Я получил именно ту реакцию, на которую рассчитывал. Но вместо триумфа внутри просто что-то встало на место. Без вспышки. Без эйфории. Как будто так и должно было быть. И это не вызвало разочарования.       — Хочешь перекусить? — я кивнул в сторону придорожного кафе, не делая из предложения ничего особенного.       Она пожала плечами, изображая безразличие. Жест был отрепетированным. Почти убедительным. Если не чувствовать, как в ней отзывается голод — тихо, но настойчиво урча в животе.       Внутри было почти пусто: пара дальнобойщиков в дальнем углу молча жевали, официантка лениво водила тряпкой по стойке, тусклый жёлтый свет ламп над столами делал всё чуть грязнее, чем оно было на самом деле. Обычная придорожная точка — место, где люди приходят не общаться, а просто переждать дорогу. Я выбрал столик у окна, потому что так мы могли сидеть спиной к залу. Меньше чужих взглядов, меньше лишнего напряжения.       Через пару минут официантка молча поставила перед нами один бургер с картошкой и два больших стакана чёрного кофе. И теперь я смотрел, как она ест. С неподдельным интересом. Это было воистину захватывающее зрелище.       Она ела без кокетства, без малейшей попытки выглядеть красиво, аккуратно или «женственно». Никаких масок и никаких фильтров. Просто человек, который слишком долго держал себя в узде — во всём — и наконец позволил себе просто быть голодным. Губы блестели от соуса. Пальцы слегка испачкались в кетчупе — она даже не пыталась их вытереть салфеткой. Слизнула каплю кончиком языка — машинально, естественно, без всякой мысли о том, как это выглядит со стороны. И каждый такой маленький, неприкрытый жест был как короткая вспышка: честный, естественный.       Внезапно в голове всплыло видение, которое невозможно было проигнорировать или задавить. Она с красными глазами, бледная, как чистый лист бумаги, с напряжёнными мышцами, готовая к прыжку, к смертельному укусу. Дикий энтузиазм, тот же, что проявлялся сейчас за столом, но перенесённый на нашу обычную охоту.       Я почувствовал странное сочетание притяжения и ужаса. Желание увидеть её такой полностью, дикой, неукротимой. И вместе с этим — шок, что я вообще позволил себе представить её в образе вампира. Внутри меня зазвенело напряжение, жгучее и неустойчивое, которое сложно было просто вытолкнуть. Это пламенный, запретный прилив энергии — он был одновременно возбуждением и страшной тревогой. Я себя всё больше не узнавал. Отвёл взгляд в сторону, рассматривая крошки на соседнем столе. Начал их считать, каждую крупицу, пока не отпустило.       Я сжал руки сильнее, чем следовало, стараясь удержать контроль, но осознал, что вся эта борьба выглядела глупо, потому что я не испытывал голода, не собирался кусать её, обращать. Что мне собственно контролировать? Я почти насильно позволил себе отпустить всё. Позволил себе просто быть здесь, наблюдать за ней, без того постоянного ощущения, что каждое моё движение может привести к ошибке.       Было странно — и забавно. Я, бессмертный, уже мастер самоконтроля, вдруг запутался в страхах, которые сам же себе и напридумал. От осознания пришло нелепое удовольствие, совсем детское чувство облегчения, которое вдруг проникло внутрь, растянулось по спине и плечам, как мягкое тепло.       Я выдохнул, усмехнулся про себя. Да, я выглядел жалко, и, да, это было прекрасно. И именно в этот момент я окончательно понял, что можно позволить себе быть рядом с ней собой. Просто позволить себе жить. Это окончательно меня расслабило. Как мало для этого нужно было — всего лишь позволить себе побыть немного дураком. Я прикрыл губы рукой — якобы задумчиво, на самом деле скрывая улыбку, которая уже не слушалась.       — Что? — буркнула она, отрываясь от бургера. Голос чуть хрипловатый от еды и усталости. — Завидно?       — Нет, — ответил я честно, не отводя взгляда. — Просто ты бываешь и такой, оказывается.       — Какой? — она прищурилась, но в тоне не было настоящей агрессии. Скорее — настороженное любопытство.       — Умиротворённой.       Она замерла на полсекунды. Потом отвернулась к окну, делая вид, что полностью поглощена следующим куском бургера. Но я уже почувствовал это — лёгкое, невесомое смущение, которое она пыталась спрятать за движением челюсти и стаканом кофе. Уверен, она не понимает, что испытывает. Тонкая розовая волна под скулами. Крохотный скачок пульса. Она откусила ещё кусок — демонстративно большой, будто хотела показать, что ей всё равно на моё замечание. Но уголок её губ всё-таки дрогнул — не в улыбке, а в чём-то похожем на досадном признании очередного поражения.       Мой телефон завибрировал, отвлекая от непривычной картины. И как в самом неудачном анекдоте Эммета, это была моя жена. Голос Элис был спокойным, но в нём отсутствовала привычная торопливая лёгкость.       — Да, Элис?       — Джас, на шоссе будет авария. Я не вижу исхода из-за Ханны, поэтому лучше объехать.       Она говорила медленно, растягивая слова с лишними паузами — или, скорее, вслушивалась в то, что происходит по мою сторону линии. В тишине между её фразами я ощущал её внимание, так, словно она стояла поблизости.              — Хорошо, Элис. Спасибо. Скоро буду.              Я молчал секунду, глядя прямо в глаза девушке напротив. Ханна не отвела взгляд — только вновь прищурилась, будто уже догадывалась, о чём речь. Я отключил вызов и убрал телефон в карман — будто я хотел закрыть эту тему одним движением. Но тишина между нами уже изменилась и былая лёгкость и непринуждённость всего момента исчезла.       — В чём дело на этот раз? — спросила Ханна.       — На шоссе авария. Придётся объезжать.       Она медленно отложила недоеденный бургер в бумажную упаковку, будто этот жест требовал от неё особой сосредоточенности.       — А тебе не надоедает это? — её голос стал приглушённым, но в нём появилась та самая цепкая нотка, от которой невозможно уклониться. Она не давила. Она просто точно знала, куда бить.       — Что? — прекрасно понимал о чём она, но оттягивал момент как мог.       — Постоянный контроль над собой, — продолжила она, не давая мне шанса. — Джаспер — туда, Джаспер — сюда. Сделай то, не делай этого. Ты должен больше общаться с людьми, ты обязан улыбаться… Это же невыносимо.       Она вдруг попыталась скопировать интонацию Элис — ту самую, чуть капризную, с лёгким взлётом на конце фразы. В её исполнении это вышло криво, ломано, совсем пародийно. И именно поэтому — до дрожи точно в цель. Я не успел сдержаться: коротко фыркнул, тут же маскируя это быстрой усмешкой.       — Ты думаешь, мне это нравится?       — Ну, выглядит именно так, — она парировала мгновенно, без паузы на вежливость. — Не хочется психануть?       Я подпёр подбородок рукой, уставившись в стол. Потёр большим пальцем край своей чашки с кофе, будто в этом жесте можно было нащупать правильный ответ.       — Я люблю Элис и ценю всё, что она делает для меня и остальных членов нашей семьи, — сказал я наконец. Спокойно и честно. — Её… предостережения уберегают нас.       — И что? — она тут же подхватила, не давая мне спрятаться за привычной формулировкой. — Это делает её менее навязчивой? Или тебя менее уставшим?       В её голосе мелькнула колкость, но не злая — скорее упрямая, как будто она давно уже решила пробить эту стену, пусть даже по кирпичику. Ханна чуть подалась вперёд, упираясь локтями в стол, и продолжила:       — Не думал, что сам способен решить ситуацию? Например, эта авария. Уверена, если бы там были пострадавшие, то ты бы смог это почувствовать вовремя и развернуться.       Я откинулся на спинку кресла, медленно выпуская воздух через рот. Её слова не били вслепую — в этом и была вся их острота. Они вскрывали ровно, как скальпель, показывая то, что я годами предпочитал не трогать до её появления в моей жизни. Ханна была права. До зубовного скрежета точно.       Я слишком давно позволял другим быть моим компасом. Не потому что не умел идти сам — я умел. Всегда умел. Просто так было проще вписаться. Проще быть «удобным», предсказуемым, безопасным. Со временем это перестало быть выбором и превратилось в привычку. А для них — в гарантию. В страховку от ошибок. В тихое соглашение, которое никто не проговаривал вслух, но все соблюдали. Проще было не задумываться над тем, чего я хочу на самом деле. Не копаться в себе, не искать собственный путь, не отвечать на вопрос «куда вообще я иду?». Это было легче, потому что по сложному пути я уже устал идти. Устал спотыкаться, устал доказывать, устал каждый раз выбирать заново.       Легче стало плыть по течению чужих ожиданий — там хотя бы не нужно было напрягаться и бояться ошибиться по-настоящему. Там можно было скрыться за удобной предсказуемостью, за иллюзией их контроля.       Проще говоря, игра затянулась и стала частью нашей общей жизни.       — Ты не понимаешь, Ханна, — сказал я наконец, почему-то не маскируя усталости, хотя был обязан это сделать. — Никого из нас. И беда даже не в том, что ты этого не хочешь, а в том, что ты намеренно отстраняешься от тех, кто хочет помочь.       Она закатила глаза и отвернулась к окну. Жест резкий, показной — но я уловил под ним раздражение, смешанное с чем-то ещё. Сопротивление. Потому что мои слова задели её ровно так же, как её — меня.       — Помочь? — она усмехнулась криво, без веселья. — Не смеши меня, Джаспер. Твоё «помочь» заключается в том, чтобы я ходила по струнке и не причиняла никому из вас неудобств.       Она говорила уже без нападения, но и без пощады. А я не перебивал, потому что мне нравилась эта бесстрашная прямота. Она чётко рассмотрела всю верхушку айсберга, но как и остальные не смогла нырнуть, чтобы увидеть остального. Пока не смогла. Думаю, это лишь вопрос времени.       — Господи, дело даже не в Элис. Вы, Каллены… — Ханна качнула головой. — Вы носите розовые очки. Забаррикадировались словами «мы семья» и пытаетесь всем навязать эту идею. Но знаешь что? За границей вашей фантазии, за этим тошнотворным позитивным взглядом на вещи, есть реальная жизнь, к которой нужно быть готовым самостоятельно. Вот ты сам, чего ты хочешь?       Она посмотрела прямо на меня. Не испытывающие — требовательно, завлекая меня в ловушку, где я становился пациентом, а она моим психотерапевтом. Очень любопытный ход, который лишь доказывает, что меня всё ещё недооценивают. Фатальная ошибка.       У меня открывались два пути. Поддаться, позволить ей вести и посмотреть, к чему это приведёт. Или же сделать шаг в сторону и напомнить, что я не привык лежать на кушетке слишком долго.              Я выбрал паузу.       — Чего я хочу? — повторил я задумчиво. — Чтобы никто не страдал.       — Банально, — грубо отрезала она, распознав мою очевидную ложь с искромётной скоростью. — Глупость, сказанная чтобы что-то сказать. А мой вопрос о том, чего ты хочешь для себя? Забудь про мир, других людей, Элис и остальных Калленов. Вот ты, Джаспер, чего хочешь?       Тишина сгустилась, стала плотной, как тёплый дым. Врать не хотелось. Говорить правду — тоже. Обычно между этими двумя состояниями я лавировал куда изящнее, но сейчас Ханна сидела у окна, и её профиль, вырезанный светом придорожных фонарей, почему‑то лишал меня привычной осторожности. Я понимал этот импульс. Он редко приводил к чему-то безопасному.       — Иногда… — начал я и сам удивился, насколько тише стал голос. — Иногда я хочу просто исчезнуть.       Слова легли ровно, без пафоса. Значит, правда.       — Раствориться в толпе. Прожить день, не думая о чужих эмоциях, — я медленно подбирал формулировки, словно раскладывал оружие перед осмотром. — Не чувствуя чужой боли, жажды крови и не вспоминая прошлого, которое вижу в любом отражении.       Я усмехнулся одними губами. Без веселья.       — Просто быть… нормальным.       Ханна обернулась медленно. Как будто изучала редкое животное, которое само вышло из укрытия и не пытается убежать, а она просто боится спугнуть. Я не стал закрываться. Не стал прятать то, что обычно держал под семью замками: усталость, накопленную за десятилетия; отчаяние, тихое и упорное; тоску по тому состоянию, которого у меня никогда по-настоящему не было. И тут присутствует не только искренность в словах, но и жестокость, которую она навряд ли поймёт. Нам никогда не стать нормальными, остается лишь принять свой груз, что собственно я и сделал.       — Может, тебе стоит попробовать? — предложила она. — Просто один день. Сбеги ото всех. Растворись в толпе. Никто не умрёт, если ты не будешь контролировать их эмоции 24 часа в сутки.       Я молчал. Не потому что не знал, что сказать — наоборот. Знал слишком хорошо, знал слишком давно и часто практиковал. И она чувствует меня. Хотя смешно звучит, будучи алекситимиком, она ощущает всё это безошибочно. Только без жалости, которую я терпеть не могу. Она не приукрашивает, не смягчает — она просто ткнёт пальцем в саму суть, не добавляя ни капли бутафорскихе эмоций.       — Порой я сомневаюсь, что тебе всего шестнадцать, Ханна, — я тихо усмехнулся, качнув головой.       Это была не похвала и не упрёк. Скорее голый факт. В этой девчонке было больше прожитого, чем позволял возраст. Или, может, просто меньше иллюзий.              Мы поднялись почти одновременно. Она накинула парку и резко дёрнула молнию вверх — уверенно, без суеты, словно этим жестом ставила точку в разговоре. И именно в этот момент меня накрыла странная мысль: диалог, которого я избегал десятилетиями даже с теми, кого называл семьёй, только что случился. Здесь. В придорожной забегаловке. С человеческой девчонкой, которая не должна была видеть так глубоко и уж точно не имела права задавать такие вопросы.       — Большинство людей боятся остаться одни, — сказала она спокойно, как бы между делом. — Вот что тебе мешает сорваться в желаемый отпуск, пусть даже на один день.       Я замер, глядя на неё, чувствуя, как внутри что-то неприятно смещается, будто старые, давно упакованные воспоминания начали сыпаться наружу. Ханна заметила и это. Одиночество, с которым рано или поздно сталкивается каждый бессмертный. Она пригнула голову к плечам и улыбнулась — осторожно, примирительно, словно пыталась заклеить только что нанесённую рану. Я почувствовал себя одураченным. Как будто она видела весь мой шкаф со скелетами, разложила их по полочкам и дала каждому имя, а теперь играла со мной, выдавая информацию по крупицам.       — Я обещал не задавать тебе никаких вопросов. И почти достойно с этим справился. Более того, был честен с тобой, отвечая на твои. Не то, что ты в том кафе с увлекательной байкой про детство, — я сделал паузу. — Ответь же всего на один мой. Чего боишься ты, Ханна?       Теперь замерла она. Парка была натянута до самого подбородка, воротник закрывал половину лица, словно она пыталась спрятаться внутри собственной одежды. Я почти физически ощущал, как в ней происходит какая-то внутренняя перестройка — она собиралась сказать что-то важное. Открыть крошечную, но настоящую часть себя. Хотя бы узкую щель, через которую я мог бы разглядеть, кто она на самом деле.       И вдруг всё рухнуло.       Её эмоции вспыхнули, как если бы где-то вдалеке взорвался её дом, а она только сейчас это услышала и осознала весь масштаб беды. Паника пришла мгновенно — удушающе острая, ледяная, совершенно необъяснимая мне в этот момент. Она заполнила всё пространство между нами, разлилась вокруг неё холодной, липкой волной, которую невозможно было отфильтровать сразу.       — Твою мать! — вырвалось у неё громко, неожиданно, почти криком.       Я инстинктивно раскинул руки в стороны — нелепый, бесполезный жест, как будто так можно было собрать обратно её разлетевшийся покой.       — Что?       Она уже не слушала. Её сердце колотилось так бешено, что я чувствовал каждый удар где-то у себя в груди — чужой ритм, чужой ужас, чужая боль. Страх был таким плотным, что заглушал всё остальное: запах кофе, шум машин за окном, даже тихое дыхание посетителей.       — Нам нужно срочно возвращаться!       Я смотрел на неё, пытаясь зацепиться хоть за какой-то обрывок, намёк, причину. Что она вспомнила? Что могло так резко перевернуть её с ног на голову? И почему — чёрт возьми — внутри меня поднималось это острое, почти болезненное желание встать между ней и тем, что её сейчас пожирает?       Она уже схватилась за ручку двери, её пальцы побелели. Я мгновенно шагнул следом, не отводя взгляда от её напряжённой спины. Внутри всё сжималось от её паники, но разум требовал ответа: Что, мать твою, происходит?