Глава 10. Чистые руки.

      Я стоял в тени, прислонившись к кирпичной стене университетского корпуса. В голове кружили обрывки мыслей, чужих ощущений и моего собственного, почти плотного предчувствия. Того, что приходит перед началом боя и шепчет: «отступать уже некуда». Я знал это чувство слишком хорошо, чтобы спутать его с чем-либо. На языке осел горький привкус. Не то от яда, не то от выбора, который собирался сделать. Иногда они ощущаются одинаково. Разница лишь в том, что яд убивает тело, а решения вроде этого медленно разъедают привычный уклад жизни.       «Сара Барнз. Девятнадцать лет. Отец живёт в Гирдвуде. Мать умерла, когда девчонке было четырнадцать — несчастный случай на производстве. Отец не работает, живут на пособия. В университет поступила по квоте. Обычная девушка. Но судьба её, мягко говоря, не сахар».       Голос Эммета всплыл в памяти неожиданно отчётливо, с той ленивой уверенностью, с какой он всегда произносил подобные сводки. Будто он всё ещё стоял рядом, привалившись плечом к стене, и невесомо перекатывал между пальцами свою флешку, как какую-то игрушку. Это было как раз в тот момент, когда Эдвард и Ханна уже покинули дом. Эммет тогда охотно выполнил мою просьбу, будто это было очередным безобидным развлечением. Он добыл нужную информацию, потратив на всё про всё пять минут своего времени.       Поспешный переезд Ханны в другую комнату обернулся сюрпризом, который сложно было не то что предугадать — о нём никто из нас даже не подозревал. Даже дар Элис ничего не показал. Мы не знали, что Ханна вела личный дневник, в котором щедро, без оглядки, оставляла откровения, никогда не предназначенные для посторонних глаз. Для человека с её умом это было крайне безрассудно и недальновидно.       И именно эта «обычная» девушка — Сара Барнз — заняла комнату Ханны. Ту, где был оставлен этот чёртов дневник с любопытными и, что хуже всего, пугающе правдивыми записями на наш счёт. Ирония была изящной. Кто бы мог подумать, что Ханна, даже не делая ничего намеренно, способна запустить цепочку событий, грозящих катастрофой для целого клана вампиров. Для моей семьи.       Я сжал челюсть, позволяя пустой злости прокатиться по нервам глухой волной. Но направлена она была не на Ханну. И даже не на Сару. В этот раз самым честным было обвинить лишь самого себя. Потому что идея переселить девчонку принадлежала исключительно мне. Моё решение, а значит, и последствия принимать придётся мне же, без попыток переложить вину на обстоятельства или чужую наивность.       Ко всему прочему меня не отпускало предчувствие. В том дневнике было что-то ещё. Что-то, из-за чего Ханну разрывал панический ужас при одной мысли, что кто-то может прочесть её записи. И уж точно она боялась не за нас — по крайней мере, не в первую очередь. Страх был её собственным, слишком острым и личным, чтобы объясняться одними нашими тайнами. Там прятались секреты самой Ханны. В этом я уже почти не сомневался.       Именно поэтому я был уверен: она появится здесь. Может, с минуты на минуту. Как раз у шаткой лестницы, ведущей к преподавательскому крылу, где хранится архив с личными делами студентов. В нашем доме, когда Ханна рассказала о дневнике, от неё исходила волна чего-то похожего на надежду. Хрупкой, чуть ли не детской. Возможно, она рассчитывала, что мы решим проблему быстро и хладнокровно. В конце концов, на кону было наше существование. Но это ведь не наш стиль…       Не получив желаемого, её тонкая надежда моментально рассыпалась. На её месте вспыхнуло предсказуемое разочарование и, конечно же, злость. Снаружи, глядя на Ханну, эти эмоции невозможно было заметить — их можно было только прочувствовать, будучи эмпатом. Она намеренно тушила в себе любое негодование и никто из семьи не допустил даже мысли, что девчонка уже что-то задумала. На меня же её истинные намерения обрушились с такой силой, что воздух вокруг буквально пропитался их интенсивностью. Всё стало кристально ясно, по крайней мере мне.       Она не из тех, кто будет ждать, пока другие решат проблему. Она будет действовать — импульсивно, грязно и, скорее всего, неправильно. Она точно наломает дров. И я собирался быть рядом, чтобы это предотвратить. Вопрос был лишь в одном: в какой роли? Как щит или как тень палача? Как тот, кто удержит и отдёрнет за руку, или как тот, кто вовремя оттащит за шиворот, придушив до последнего хрипа и не даст даже вскрикнуть?       Окончательно определиться мне не дал разговор, которого я ждал и которого всё равно хотелось избежать. В доме звенело всё — каждый атом, каждая молекула воздуха была накалена до предела. Розали дождалась, пока Эдвард и Ханна уедут, и пока остальные разойдутся по своим углам, и только тогда она позвала меня.       — Я должна знать, — сказала она, стоя у поваленного кедра на опушке в достаточном удалении от дома, чтобы наш разговор был полностью конфиденциальным. — Ты собираешься что-то делать?       Золотые глаза горели в темноте — не яростью, а холодной давно просчитанной решимостью. Это не был сиюминутный порыв. Это был старый план, который она вынашивала с того момента, как в нашей жизни появилось имя Ханны Хофер. Я молча смотрел на неё, позволяя тишине растягиваться. Взвешивал не её слова, а последствия этого разговора. Они уже ложились на меня тяжёлым пластом, как сырая земля после дождя на крышку гроба.       — Если нет, — продолжила она, теряя остатки терпения, — тогда я сама… Я перебил её прежде, чем она закончила эту пустую фразу.       — Сама что? Убьёшь?       — Сделаю то, что давно следовало сделать, — ответила она с надрывом и излишним напряжением. — Устраню угрозу. Хватит играть в благородство. Это наши жизни, черт её дери!       Я лишь усмехнулся, без какого-либо намека на веселье. Уголок рта дёрнулся скорее в оскале, потому что мы вновь поставили ту же заезженную пластинку.       — Карлайл не одобрит, — бросил я, прекрасно понимая, что эти слова сейчас не имеют никакого веса.       — Карлайл поймёт, — Розали шагнула ближе, входя в моё личное пространство так, словно его и не существовало. — Если сделать всё правильно, разумеется.       Я не удержался от короткого, почти беззвучного ироничного смешка.       — «Правильно», — повторил я, смакуя слово. — Забавно слышать это слово в предложении про лишение жизни.       Мы стояли и смотрели друг на друга достаточно долго, чтобы каждый из нас в полной мере ощутил весь вес этой абсурдной, но опасной ситуации. И в этой тишине умещалось многое: прожитые десятилетия, множественные выборы, жёсткие принципы, которые мы называли моралью ровно до того момента, пока они не начинали мешать выживанию или так называемому счастью одного из нас.       — Ты хочешь, чтобы это сделал я, — произнёс я наконец, озвучивая то, что давно уже было очевидным.       — Я хочу, чтобы у нашей семьи был реальный шанс жить, а не существовать в вечном режиме тревоги, — поправила она. — И не важно, кто это сделает. Вопрос в том, у кого хватит смелости. Эта девушка — не невинный ребёнок и мы оба прекрасно это понимаем. Она уже не жертва. Она — бомба с часовым механизмом…       — Просто кость в горле? — я почувствовал, как во мне поднимается злость, которой я не мог дать точной причины. — Нестандартный элемент? Досадная случайность?       Я сделал шаг ей навстречу. И воздух между нами стал колючим, как стеклянная вата.       — Мы обсуждаем реальное убийство человека так, будто речь идёт о мухе, которая слишком долго жужжит, — продолжил я тише, но жёстче, с нажимом на каждое слово. — И что самое отвратительное — ты и Эдвард думаете, что именно я должен это сделать. Как будто это долг или что хуже — моя обязанность. Вслух конечно не говорите, но это даже и не нужно. Потому что да, в отличие от вас, у меня хватит смелости убить.       Я выдохнул сквозь сжатые зубы, позволяя злости проступить в голосе ровно настолько, чтобы она была услышана.       — Но вы, похоже, забываете, что будет потом. Что я буду чувствовать каждую секунду рядом с вами. Каждую чёртову эмоцию с ней, которую она не успеет осознать. Вы вообще представляете, как это будет разъедать меня изнутри? Или как это повлияет на вас? Потому что я буду чувствовать всё: вашу тихую вину, муки совести, жалость, липкую благодарность и даже стыдливое облегчение, что это сделали не вы. И всё это будет фонить от вас. Постоянно. А мои собственные эмоции будут просачиваться наружу, словно яд. Вы будете ощущать это ежедневно — как лёгкую тошноту, от которой невозможно избавиться. Потому что я не смогу их выключить, а вы не сможете их игнорировать, не сможете не чувствовать. Потому что я — грёбаный эмпат, Розали!       Я тяжело вздохнул.       — Ханна — человек. Она не монстр и не убийца. Уж точно не угроза по собственной воле. Просто человек, который по какой-то фатальной, нелепой случайности столкнулся с нами. Нехотя и непреднамеренно.       Я не смог не ухмыльнуться, продолжая свой монолог, но уже спокойнее:       — Для семьи, которая так гордится своим «вегетарианством», — добавил я уже холоднее, — это, знаешь ли, уже даже за гранью эгоизма.       Розали не вспыхнула, не взорвалась, а сдержалась, что не всегда у неё получалось. Она выслушала — внимательно, с мнимым спокойствием. И это было хуже любого крика для меня. Злость хотя бы честна.       — Ты ошибаешься, — сказала она спокойно. — Я готова это сделать. И я уверена, меня поддержат. А остальные… поймут. Со временем. Просто помоги продумать шаги. Чтобы всё было аккуратно. Без лишнего шума и ошибок.       Вот в этом и заключалась настоящая проблема. Не в угрозе и не в девчонке. А в том, что слово «аккуратно» в этом разговоре звучало почти как издевательство. Плюс формулировка «я готова это сделать» буквально трещала по швам.       — Джаспер, — её голос стал значительно мягче, — её дневник. Если он попадёт не в те руки…       — Я знаю, — перебил я, резче, чем хотел. Потому что знал, очень хорошо знал, что последует дальше, если ничего не предпринимать. — Иди в дом, отвлеки Элис, чем угодно и как тебе будет угодно. Можешь сказать, что я в очередной раз сбежал от эпицентра эмоционального пика, не знаю… Выдумаешь что-нибудь. А я разберусь, но по-своему.       Я оставил Розали одну, а сам скрылся в тени деревьев, ощущая, как что-то сжимает внутри — неизбежность, уже начавшая давить. Я хорошо понимал: я не хочу вредить Ханне. И не потому, что мне не хватит смелости. Смелости у меня было более чем достаточно. И будь на её месте любой другой человек, я бы даже не разглагольствовал. Просто… я правда не хотел. Это оказалось самым честным и самым опасным признанием из всех возможных.       Но и доверить это кому-то из семьи я не мог. А точнее не мог себе позволить. Одного убийцы в клане более чем достаточно. На первый взгляд могло показаться, что выбора у меня нет вовсе, что меня аккуратно и почти незаметно загнали в угол. Но выбор есть всегда. Даже когда он прячется глубже обычного. Нужно лишь заставить себя взглянуть на ситуацию под другим углом. Под тем, который не требует крови, но всё равно потребует жертвы. И я уже начинал понимать, каким может быть этот угол.       Я услышал шаги Ханны раньше, чем увидел её саму. Она крадётся, почти как профессиональный вор в ночи. Появилась из-за угла — чёрная толстовка, тёмные джинсы, рюкзак на плечах. Любопытнейший набор. Я медленно оттолкнулся от стены, позволяя своему движению быть текучим и явным. Ханна тут же замерла, оценивая меня так же, как и я её секундой ранее.       — Что ты тут делаешь, Хейл? — она скрестила руки на груди, как обычно выстраивая физический барьер между нами.       — Очевидно, жду тебя, Ханна.       Я сократил расстояние между нами, чувствуя, как ночной воздух, остывший до инея, доносит до меня знакомый запах олеандра. Её эмоции наконец-то просочились сквозь стену, и это был странный коктейль: сухая решимость, колючее раздражение и внезапно… облегчение? Последнее ударило по моим собственным чувствам особенно остро. Облегчение — опасный гость для той, чью смерть обсуждали всего час назад.       — Ждать — это не про тебя, верно? — Я склонил голову набок, рассматривая рюкзак на её плечах и гадая, что она туда упаковала.       — Отговаривать станешь?       — Нет, — ответил я, и это была самая чистая правда за всю мою бесконечную неделю. — Посодействую.       Её удивление было забавным. Она действительно не ожидала помощи, как минимум в моём лице.       — С чего такая милость? Не то чтобы я против, просто интересно, что ты потребуешь взамен.       Я немного прищурил взгляд, принимая с болезненным достоинством свой промах. Я ведь и не думал что-то требовать взамен на помощь, а перспектива была, признаться, заманчива. Я усмехнулся, позволяя своим глазам блеснуть в свете уличного фонаря.       — Я об этом не думал, но раз ты предлагаешь, то после озвучу свои требования.       — Нет уж, говори сейчас, — сказано было твёрдо и с деловым подходом, как будто мы собирались подписать миллионный контракт не глядя на бумаги.       И этот разговор можно было бы продолжить, но с Ханной он действительно бы затянулся в долгосрочные переговоры с сомнительным исходом, а времени было не так уж и много.       — Ханна, — я вытащил телефон из внутреннего кармана. — Мне ничего от тебя не нужно. Я лишь хочу исправить те ошибки, что сотворили мы все.       Я протянул ей телефон, на экране которого была выведена фотография личного дела Сары Барнз. Ханна бросила быстрый взгляд на высветившуюся информацию и резко подняла свои глаза на меня, а после посмотрела на лестницу позади. Я наблюдал за её лицом с интересом, читая каждое микровыражение: удивление, внезапное признание и как обычно холодный расчёт.       — А банки вы не грабите случайно? Я так, на будущее интересуюсь, — пробормотала она, потирая висок.       Я проигнорировал её сарказм и не стал вдаваться в подробности, как и каким способом заполучил информацию о девушке.       — Ты знаешь, кто она? И где может быть?       — Я что-то помню и не помню, — она вернула мне телефон, явно недоговаривая. — Ты на мотоцикле?       — Да.       — Тогда поехали.       Она развернулась, направляясь к выходу, но я поймал её за капюшон, утягивая в противоположную сторону.       — Мотоцикл не на центральном входе, — пояснил я, отпуская её. — Куда ты хочешь поехать?       Я повёл её через университетский городок, выбирая маршрут слепых зон. Ни к чему было светиться на камерах, особенно учитывая то, как именно я планирую встретить рассвет. Пусть Ханна считает, что это импульсивная помощь, но по факту это был план. План, который однозначно закончится смертью Сары Барнз. И, возможно, смертью самой Ханны, если хоть что-то пойдёт не так.       — Она из Гирдвуда, — Ханна воспроизводила информацию с карточки. — Пятница, а вернее уже суббота. Возможно, она у родителей на выходных. Гирдвуд ведь не так далеко?       — Сорок пять миль отсюда, меньше чем за час доберёмся, — я кивнул, уже не удивляясь её уму, а просто признавая: она пришла к тем же выводам, что и я. — Что будешь делать, когда найдём её?       Я смотрел на неё искоса, делая голос ленивым и безразличным. Проверял и, конечно же, тестировал, скажет ли она правду, которая поможет мне избежать нежелательных последствий. Но это Ханна и ответ последовал соответствующий.       — Спрошу её о моих шансах стать писателем, а потом потребую свои мемуары обратно, — в этих словах не было ни правды, ни явной лжи. Казалось, она и сама ещё не решила, как поступит. — Кстати, о том, что ты здесь, знают Каллены?       Тему она сменила не слишком ловко. Я не стал возвращать разговор назад, позволив ей обдумать мой вопрос тщательней.       — Розали в курсе, но это вопрос времени, когда узнают остальные, — я свернул на газон, направляясь к забору.       — Как же тебя отпустила Крошка-Элис?       Её колкости в адрес Элис цепляли всё ощутимее. Но как-то реагировать на это, а тем более отвечать тем же я не стал. Не место и уж тем более не время.       — Элис не считает меня своей собственностью, — ответил я, выказывая полную нейтральность. — И перестань называть её Крошкой-Элис.       — Это самое милое прозвище из всех, что у меня есть, — правда сказанного и наивное детское выражение на её лице заслуживало отдельного места в учебнике по актёрскому мастерству.       — Залазь мне на спину, — остановившись у стены забора, произнёс я, и не дожидаясь ответной реплики, присел на корточки.       Ханна вцепилась в мои плечи, и я, выверяя силу, притянул её ближе, чтобы одним плавным движением перемахнуть через забор. Манёвр ей явно не понравился — я почувствовал, как она напряглась всем телом. Но меня это сейчас не особо волновало. Джентльменские привычки в такие минуты благоразумно отходили в сторону.       От неё исходили тонкие волны настороженности, любопытства и едва уловимого доверия. В её глазах застыли немые вопросы и ни один из них она не решалась произнести вслух. И чтобы избежать сюрпризов с её стороны, я слегка усилил ощущение доверия ко мне. Не так сильно, чтобы она это заметила, но достаточно для того, чтобы предотвратить возможные неприятности.       Ханна молча села на мотоцикл и уверенно обхватила меня за талию. А я вновь сцепил зубы, каменея от чужого тепла и воистину дьявольского аромата. Понадобилось пару минут, прежде чем привыкнуть и тронуться с места.       На этот раз наша поездка не была ни развлечением, ни какой-либо там проверкой или игрой. И мне нравилось, что мы оба с хладнокровной собранностью принимаем это во внимание.       На трассе навстречу нам вынырнула патрульная машина, у которых почти всегда ведется фронтальная съемка. Если бы я действительно решился убить Ханну, оставлять за собой такой цифровой след было бы верхом дилетантства. Видео, на котором мы вдвоём покидаем город по оживленной трассе, — это прямая улика, готовая всплыть в самый неподходящий момент и превратить идеальное исчезновение в громкое расследование.       Я плавно снизил скорость и перестроился в крайний ряд. Всего в паре километров впереди был неприметный съезд на старую просёлочную дорогу, где вероятность попасть в объектив уже дорожных камер сводилась к абсолютному нулю.       Но я медлил.       Для вампира не составляет труда вовремя заметить проблесковые маячки патрульной машины, но крошечный стеклянный глаз дорожного регистратора в ночи — цель куда более коварная. На мгновение я замер, взвешивая риски, собственные желания, с общими — семейными. В этой секундной паузе и родилось решение или, скорее, лазейка: сделать так, как хочу именно я. Я заставил себя поверить, что не заметил никакого съезда, спасающего меня от камер. Это и станет моим оправданием, почему я оставлю Ханну в живых. В груди стало чуть легче, как будто тяжёлый груз слегка сдвинулся с места. Пришло небольшое, почти незаметное облегчение.       Гирдвуд встретил нас сонной тишиной. Маленький городок, где точно все друг друга знают. Идеальное место для преступления — если знаешь, как не оставлять следов.       — Какая улица? — спросил я, останавливаясь.       — Арльберг-авеню, 77, — подняв визор, ответила Ханна.       Я заглушил мотор, опустил опору мотоцикла и снял шлем, попутно сканируя пространство вокруг.       — Это здесь?       — Нет, дальше своим ходом. Мотоцикл привлечёт внимание своим шумом. Это маленький городок, и сомневаюсь, что тут часто катаются на «Дукати».       Я дождался когда она слезет с сидения и откатил мотоцикл в заросли. Убедившись, что он незаметен человеческому взору вернулся к Ханне.       — Готова?       — К чему?       В этот раз я не стал тратить время на пустые убеждения и предупреждения о том, что так будет быстрее и безопаснее. Просто подхватил девчонку, закинул её на спину и рванул вперёд, поначалу придерживаясь той скорости, которая казалась мне приемлемой для человека.       Всё шло гладко, пока её испуганное сердце не стало сводить меня с ума. Оно колотилось сумасшедшим, надрывным темпом, с силой прогоняя кровь по венам. С каждым шагом этот звук становился всё отчетливее, пока не превратился в тяжелые, пульсирующие удары прямо у меня между лопаток. Я удвоил скорость, надеясь, что свист ветра в ушах заглушит эту живую дробь, но стало только хуже. Теперь я чувствовал не просто звук — я чувствовал её жар и то, как жизнь бьётся внутри неё.       Это сложно было назвать простой жаждой. Это было что-то гораздо сильнее банального стремления насытиться кровью, притравленной адреналином. Я даже не был уверен, что хочу именно кровь, а думать об этом дальше и тем более анализировать было явно опасно.       Когда я наконец затормозил в густой тени леса, неподалеку от дома Сары Барнз, инерция бега всё еще гудела в моих мышцах, требуя выхода. Ханна мгновенно соскользнула на землю и согнулась пополам, прислонившись к ближайшему дереву в попытке отдышаться и прийти в чувства. Я же замер в шаге от неё, впившись пальцами в ствол старой сосны. Кора поддалась с сухим треском, превращаясь в моих ладонях в серую пыль. Прежде чем обернуться к девчонке я несколько раз тяжело сглотнул, чувствуя, как рот до краев наполняется жгучим и едким ядом.       — Цела? — спросил я сухо.       — Больше так никогда не делай, — выдохнула Ханна. Она дрожащими руками достала бутылку воды из рюкзака и сделала жадный глоток. — Долго до дома?       — За теми деревьями, — я кивнул в сторону чащи, наблюдая как капля выпитой ею воды стекает по её подбородку и исчезает взмахом руки.       Она молча двинулась вперед, в указанном мною направлении. Я же на секунду задержался: задрал голову вверх и глубоко вдохнул чистый запах хвои и прелой листвы, пытаясь перебить засевший во мне аромат её кожи. Только когда самообладание вернулось, я почти спокойно последовал за ней.       Жилище Сары Барнз представляло собой жалкое зрелище. Обшарпанная, некогда светлая краска теперь свисала со стен грязными лохмотьями. Заросший сорняками сад больше напоминал джунгли, а крыльцо было погребено под грудами старого хлама. Типичная, неприкрытая нищета, от которой за версту несло безнадежностью.       — Что дальше? — спросил я, небрежно прислонившись к стволу дерева и не сводя глаз с обветшалого фасада.       — Включай свой сканер, — бросила она, даже не обернувшись. — Скажи, кто в доме и где.       Я прищурился, глядя на её затылок. Пауза затянулась, и тогда Ханна добавила сухое «пожалуйста» с таким ядовитым сарказмом, что я едва сдержал злую усмешку. Ответить ей тем же банально не успел.       В этот момент в кармане куртки требовательно завибрировал телефон. Элис. Одно это имя ударило в мозг болезненным прострелом. Семья уже наверняка знала обо всём. А этот звонок мог быть чем угодно: отчаянным предостережением или последней попыткой отговорить. Очередное пророчество, которое я не хотел слушать.       Я просто отключил звук и вернул телефон во внутренний карман куртки, ощущая при этом нестерпимое давление в голове.        — С совершеннолетием, Хейл, — бросила Ханна, оценив мой жест по-своему.       Я проигнорировал и этот её выпад и сосредоточился на доме. Звуки и запахи хлынули в сознание, выстраивая четкую картину.       — В доме двое. Один наверху, второй человек внизу, — ответил я, делая шаг вперед и заслоняя ей обзор. — Что ты намерена сделать?       — Тебя заклинило? — она раздражённо вскинула брови. — Покидаю камешки вон в то окошко и попрошу Сару выйти поболтать.       — А дальше? — мой голос стал тише, приобретая опасную глубину, которая, к сожалению, не возымела должного эффекта.       — А дальше будет видно, Хейл.              Она решительно двинулась вперед, но я рефлекторно перехватил её, жестко схватив за рукав толстовки.       — Не делай глупостей, Ханна, — это была почти просьба.       Она обернулась и посмотрела на меня с впечатляющим упрямством. В её синих глазах не было ни слабости, ни волнения, ни — тем более — страха. В любой другой момент я бы залюбовался такой отчаянной смелостью, граничащей с безрассудством: она явно шла убивать, а не вести светские беседы. Тот нож, который я приметил ещё у ограды университета, всё так же оттягивал карман её толстовки.       Ханна не озвучивала своих истинных намерений, выставляя напоказ свою глупую, детскую самостоятельность. Она вела себя так, словно я здесь — лишь нежеланный гость, случайный попутчик, от которого требовалось только одно: доставить её к цели. Её холодная отстранённость выглядела профессионально, но я знал правду. Эта девушка просто не понимала, что на самом деле творится у неё внутри.       За внешней невозмутимостью скрывался хаос — подконтрольный, но разрушительный. Её алекситимия работала как идеальный предохранитель: страх был не просто подавлен, он был вытеснен в сторону, словно затупившийся, ненужный инструмент. Я чувствовал, как она буквально задыхается в собственном вакууме. Я мог бы легко сорвать эту маску. Мог бы вскрыть её истинные чувства и показать, на какой чудовищный шаг она идёт. Стоило мне лишь надавить на нужные рычаги, и я был уверен — она бы дрогнула.       — Непременно, — повторила она ледяным тоном. — Жди здесь и не выходи. Я сама приду.       Она резко вырвала руку и скрылась в высокой траве. Я остался в тени, наблюдая за её уверенной походкой и гадая, хватит ли ей этой обманчивой внутренней пустоты, когда придёт время пустить нож в дело. Во мне взыграл почти научный интерес к этому маленькому эксперименту.       Ханна начала бросать камни в окно и через пару мгновений появилась Сара — бледная, испуганная, с растрепанными волосами. Как только они вдвоем направились в сторону полуразвалившегося амбара, я, воспользовавшись моментом, бесшумно скользнул в дом.       Внутри пахло въевшейся сыростью, дешёвым пивом и застарелым табачным дымом. Несмотря на это, здесь было на удивление чисто — по крайней мере, на первый взгляд. Кухня и проходная были убраны с какой-то болезненной тщательностью, словно кто-то пытался вытравить из этих стен запах нищеты.       Но в гостиной иллюзия порядка рассыпалась.       Там хрипло вещал старый телевизор, напротив которого в глубоком беспамятстве спал пьяный мужчина. Грязная, некогда белая майка туго обтягивала его вздутый живот, а на спутанной бороде виднелись засохшие остатки еды. В его безвольно опущенной руке был зажат старый, потертый ремень. От потрескавшейся кожи исходил тонкий, едва уловимый для человеческого носа, но оглушительный для меня запах запёкшейся крови. И она принадлежала не этому ублюдку, а его дочери. Я замер над ним, с брезгливым презрением отмечая, насколько жалок этот человек в своём ничтожестве. Возле сального кресла, ставшего его единственным троном, валялась дюжина пустых банок из-под пива. Переполненная пепельница на обшарпанном столике уже давно не вмещала гору окурков: они осыпались на пол, смешиваясь с крошками и пылью. Этот человек был воплощением той самой деградации, которую мой вид привык игнорировать или… истреблять без тени сомнения. Когда-то Эдварду он бы пришёлся «по вкусу».       Увидев достаточно на первом этаже, я за долю секунды поднялся в комнату девушки. На её двери с внутренней стороны красовался массивный замок — не декоративная щеколда, а серьезный засов. Я оглянулся на лестницу, мгновенно сложив детали в простую и мрачную мозаику. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, от кого именно подросток запирается в собственном доме по ночам.       Я вошел внутрь. Комната оказалась продолжением той самой болезненной «стерильности», которую я видел на кухне: ни одной лишней вещи, ни единого личного предмета на виду. Сара Барнз научилась прятать свои секреты так же надежно, как и запирать дверь на тяжелый засов. Здесь не было ни ноутбука, ни фотокамеры — никаких привычных атрибутов современного подростка.       Натянув мотоциклетные перчатки, чтобы не оставить ни малейшего следа своего присутствия, я приступил к осмотру. Действовал быстро и методично, едва касаясь поверхностей. Мелькнула мысль: возможно, она вела дневник, подобно Ханне? Но я тут же отбросил это предположение. Дети, пережившие подобную психологическую травму, редко доверяют бумаге свои сокровенные мысли. Они либо наглухо замуровывают всё внутри себя, либо анонимно выплескивают яд в бездонную пропасть интернета.       Мне нужен был её телефон. В этом доме, где каждый угол кричал о подавлении и контроле, мобильный оставался единственным окном в мир и, скорее всего, единственным хранилищем её настоящей жизни. Я сосредоточился на поиске, зная, что такая, как Сара, никогда не оставит его на прикроватной тумбочке. Гаджет должен был быть спрятан там, где пьяный отчим не догадался бы искать даже в приступе самой сильной ярости.       И минуты не прошло, как я нашёл так называемый тайник. Моё внимание привлёк старый, пожелтевший плакат с изображением какой-то рок-группы, небрежно приклеенный к стене у самого пола. Для обычного глаза — типичный подростковый мусор, но я видел едва заметное движение воздуха за бумагой. Я аккуратно отогнул край плаката. За ним в гипсокартоне было прорезано узкое отверстие, замаскированное куском обоев. Внутри лежал заветный смартфон. Его корпус был дешевым и поцарапанным, но для Сары он явно был ценнее, чем вся эта хижина вместе взятая.       Достав гаджет, я нажал на кнопку блокировки. Экран вспыхнул, освещая мои пальцы в черной коже. Конечно же, на нём был пароль. Я прищурился, вглядываясь в едва заметные жирные следы от пальцев на стекле. Комбинация была сложной, но с третьего раза мне удалось её воспроизвести. Через секунду после я уже был внутри её цифрового мира. У неё была довольно мрачная страничка в твиттере под псевдонимом «Чёрный_Ирис».       Я быстро пролистывал ленту и моё холодное любопытство сменилось чем-то похожим на узнавание. На аватаре — размытый снимок колючей проволоки в густом тумане. Никаких лиц, никакой жизни, только эстетика распада и глубокой меланхолии. Но за красивыми картинками скрывалось нечто куда более тёмное.       Сара превратила свой аккаунт в виртуальный алтарь собственной ненависти. Здесь не было жалоб на жизнь или просьб о помощи, в которой она явно нуждалась. Только короткие, отрывистые посты, пропитанные ядом:       «Смотреть, как они улыбаются, — всё равно что глотать битое стекло. Скоро наступит время разбивать зеркала».       «Страх пахнет лучше, чем любые духи. Особенно когда он исходит от тех, кто считает себя в безопасности».       Я открыл вкладку с личными сообщениями. Переписка с одним единственным анонимным пользователем под ником «Дом_Без_Окон» заставила меня на мгновение замереть. Они обсуждали не просто сплетни. Они обсуждали «сценарий» её мести.       Сара не была просто жертвой обстоятельств — она вела двойную игру, методично превращая свои страдания в компромат. В её цифровом дневнике вопиющая жестокость университетских будней и домашнего ада переплеталась с маниакальными фантазиями о мести. Она в деталях описывала, как расправится с каждым обидчиком, смакуя каждый воображаемый удар. Последнее сообщение, оставленное на экране, гласило:       «Я больше так не могу. Я нашла способ избавиться от такой жизни».       Идеально. Эта фраза была подарком судьбы — безупречная предсмертная записка, дающая мне шанс обставить финал этой ночи так, как того требовало положение дел.       Прежде чем оставить телефон на видном месте, имитируя, что Сара бросила его в порыве отчаяния, я, естественно, проверил галерею. И вот там меня ждало нечто по-настоящему тревожное. Снимки страниц дневника Ханны.       Девчонка не жалела красок, препарируя мою семью. В пугающих деталях Ханна раскрывала нашу вампирскую суть, выставляя наши жизни на обозрение. Но шокировало меня другое: то, как Ханна воспринимала саму себя. На страницах дневника она ставила себе диагноз — «социопатка». Она искренне верила, что её холодность и отсутствие сопереживания — это признак врожденного уродства души. Не тут-то было. Я едва не усмехнулся, глядя на эти снимки. Девчонка была настолько отрезана от собственных чувств, что перепутала алекситимию с социопатией. Я был уверен в этом на сто процентов: Ханна не была лишена совести или эмпатии, она просто была неспособна их распознать. Будь оно иначе, я бы не чувствовал этого в ней. Её внутренний мир не был пустыней хищника, он был запертым сейфом, код от которого ей не дали при рождении. Но для мира — и для неё самой — эта разница была почти неразличима.       И вот сейчас, глядя на эти строки, я почувствовал лёгкую, почти незаметную эйфорию. Одна из её главных тайн наконец раскрылась передо мной. Но интерес не угас — наоборот, он стал острее: теперь я знал, куда копать дальше.       Я медленно положил протёртый от моих отпечатков телефон на край стола, безвозвратно удалив все снимки. Мой «научный интерес» сменился глухим чувством ответственности. Ханна шла на убийство, думая, что она монстр, которому всё дозволено. Она не понимала, что этот шаг разрушит ту часть её души, которая пока заперта в её ящике пандоры.       Мои наблюдения уже сейчас можно было назвать удачными — Ханна сможет переступить черту. Она бы действительно убила. Но то, что станет с ней потом, когда она наконец осознает свою истинную суть и научится чувствовать и понимать — это уничтожит её. Как только стены алекситимии рухнут и на неё обрушится весь спектр подавленной вины, это разрушит её разум эффективнее любого правосудия.       Оставаться в доме больше не имело никакого смысла. Любой полицейский, оказавшись здесь придёт к нужному мне умозаключению — самоубийство.       Я бесшумно скользнул внутрь амбара, оставаясь в густой тени стропил. Сара стояла спиной ко мне, и она буквально излучала торжество. Девушка наслаждалась моментом, чувствуя себя хозяйкой положения, в то время как от Ханны исходила тяжелая, удушливая волна безысходности, намертво сцепленная с ледяной решимостью. Её рука в кармане толстовки замерла; я представил, как её пальцы до белизны суставов сжимают рукоять складного ножа, который она готовилась пустить в ход.       Ждать дальше было нельзя. Мой эксперимент достиг своего апогея, и я не мог позволить Ханне нажать на курок своей души. Я рванулся вперед. В долю секунды накинул плетёную верёвку на шею Сары Барнз. Резкий рывок вверх, и я перебросил свободный конец через балку под самой крышей. Сара взлетела в воздух, словно тряпичная кукла. Петля с сухим шелестом затянулась на её горле, топя торжествующую волну в хриплом предсмертном ужасе. Ханна от неожиданности качнулась и упала назад на гнилую солому, но её взгляд остался прикованным к багровеющему лицу девушки. Она смотрела на судороги умирающей, но в её глазах не было ни радости, ни сострадания — только та самая оглушительная пустота, которую она так старательно культивировала.       Амбар наполнился конвульсивными всхлипами и глухими ударами подошв по пустоте. Всё это било по моим ушам, как гонг. Я удерживал верёвку, чувствуя через неё каждый толчок уходящей жизни, но не смотрел на жертву. Мой взгляд был прикован только к Ханне. Я полностью сконцентрировался на её лице, не желая оставлять в своей памяти отпечаток смерти — только Ханна. Я старательно цеплялся за её эмоции, чтобы заглушить предсмертный ужас Сары, который всё равно просачивался ко мне, напоминая бесславные времена моего прошлого.       Это длилось недолго. Спустя мгновения верёвка в моих руках перестала дёргаться. Я хладнокровно закрепил её на балке и подошел к Ханне, протягивая ей руку. Она вложила свои пальцы в мою ладонь, и я рывком помог ей подняться.       — Почему? — тихо спросила она.       — Потому что мой способ чище, чем… — я плавно запустил руку в карман её толстовки и извлек складной нож, — твой, Ханна.       Она смотрела на меня дольше обычного. Я чувствовал её тепло, но не физическое — это была пульсация её сущности, дикая и нескоординированная. В ней кипел адреналин, заставляя кончики пальцев едва заметно подрагивать в моей ладони. Она пребывала в глубочайшем шоке, который, скорее всего, ошибочно приняла за восторг. А может, просто прикрылась этим определением, потому что её разуму так было легче и привычнее: лучше быть расчетливым чудовищем, чем уязвимой жертвой обстоятельств.       — Как давно ты понял, кто я такая? — спросила она, и в этом вопросе сквозила странная гордость пополам с обреченностью от признания.       Возможно, она ждала, что я подтвержу её диагноз. Ждала, что я увижу в ней родственную, такую же мертвую душу. И, кажется, она наконец признала — прятать от меня что-то уже нет никакого смысла.       — Можно сказать, сразу, — ответил я, не отводя взгляда от её пронзительно-синих глаз.       Ханна считала себя социопаткой, да. Но мой ответ относился к той запертой на замок душе, которую она сама в себе пока не видела. Она путала ледяной штиль алекситимии с отсутствием сердца. Для неё этот всплеск адреналина был «восторгом», но я знал: это была всего лишь первая искра в камине, который не разжигали с рождения. Она не радовалась смерти Сары — она радовалась тишине, наступившей после того, как источник её страха перестал дышать. Она принимала облегчение за кровожадность.       И именно в этот момент я ощутил острое желание открыть ей свой мир эмпатии. Где чувства обострены до предела, где каждый вдох — это симфония, а каждая эмоция имеет свой цвет и вкус. Я захотел научить её жить в этом спектре, помочь ей подобрать ключи к собственному разуму, даже если это означало, что ей придется пройти через ад осознания.