Глава 11. Наш театр абсурда.

      Я мог бы ещё долго стоять перед Ханной и впитывать те волны впечатлений, которыми она так щедро меня накрывала. Её эмоции были, как всегда, странными — не острыми, как у обычных людей в подобных ситуациях. Они казались легкими, почти беззвучными, окутывая меня-эмпата уютным коконом, из которого не хотелось выбираться. Но нам стоило бы поторопиться. Каждая секунда промедления в этом амбаре дышала риском. Я буквально заставил свое тело стряхнуть оцепенение и подчиниться воле.       В голове мгновенно сложилась безупречная геометрия «финала»: положение тела Сары, вектор натяжения верёвки, отсутствие лишних следов. Убийство — это всегда математика. Мне оставалось лишь привести реальность в соответствие с расчетами.       Ханна не двигалась, застыв в подобии транса. Я физически ощущал её взгляд — цепкий, тяжелый, преследующий меня даже на вампирской скорости. В нём не было ни капли страха, хотя я только что лишил человека жизни у неё на глазах. Вместо ужаса я уловил болезненное восхищение — оно жгло кожу сильнее, чем неутолимая жажда. Любой другой на её месте транслировал бы ледяной кошмар и тошнотворное желание забиться в угол, но Ханна будто смаковала этот момент.       Впрочем, я понимал: это лишь иллюзия, порождённая её алекситимией. Она принимала шок за восторг, просто не умея их различить. Эта подмена понятий дезориентировала. Я всё никак не мог решить: притягивает меня эта странная реакция или отталкивает своей фальшью.       Где-то на периферии своего окончательно помутившегося рассудка я осознал пугающий факт: я думал об этой девчонке больше, чем о последствиях содеянного. Снова отнятая жизнь. Руки опять испачканы кровью невинного, которую не смыть и вечностью, — но волновало ли это меня? Ни капли. Чувство вины, десятилетиями душившее меня после каждой жертвы, на этот раз хранило гробовое молчание. Его вытеснила глухая тревога за неё.              Впервые я читал Ханну без помех. Раньше она всегда казалась фигурой за толстым мутным стеклом, сквозь которое с трудом пробивался даже мой дар. А сейчас эта стена дала глубокую трещину. Её сознание дрейфовало где-то за пределами реальности, не в силах дать верное имя происходящему. Если бы я не знал об её болезни, я бы решил, что передо мной сумасшедшая, только что сбежавшая из стен лечебницы.       — Я отнесу тебя в лес и закончу здесь сам, хорошо? — произнёс я тихо, чувствуя, что её присутствие мешает мне сосредоточиться, лишая привычной хладнокровности.       Ханна смотрела на меня пустым, расфокусированным взглядом, словно мой голос пробивался к ней сквозь толщу воды. Мгновение спустя она едва заметно кивнула и сама потянулась к моей шее. Я подхватил её, стараясь игнорировать ритмичную пульсацию её сердца — звук, который одновременно манил и раздражал мою вампирскую сущность.       Она казалась крошечной, беззащитной и почти невесомой в своей человеческой хрупкости. Древний, въевшийся в подкорку инстинкт требовал одного: «Защищай». Если отбросить лирику, это и был тот самый уютный кокон, надёжно скрывающий меня от реальности.       Кажется, впервые за всё своё существование я ощущал такую сокрушительную дезориентацию. Тактическая подготовка, инстинкты, вековой опыт — всё это в одночасье рассыпалось, превратившись в бесполезный хлам. Рядом с ней я чувствовал себя жалким дилетантом, не способным навести порядок даже в собственной голове. И виной тому была эта обманчивая, коварная тишина, которую она излучала вместо положенного ужаса.       Я сорвался на бег, стремясь унести Ханну как можно дальше от амбара. Хотя на самом деле я хотел просто бежать, не останавливаясь. Мне было жизненно необходимо, чтобы встречный поток выветрил из мыслей всю путаницу, в которой я вяз. Лес проносился мимо смазанными пятнами, сливаясь в однотонный туннель. Обычно скорость дарила мне ясность, но сейчас она была лишь тщетной попыткой обогнать странное чувство, пустившее корни где-то глубоко под рёбрами.       Я прижимал её к себе на чистом рефлексе, и эта близость превращалась в мой персональный ад. Я спасал Ханну от последствий убийства, но кто спасёт меня от того факта, что рядом с этой человечкой я больше не принадлежу самому себе?       На поляне, в рассеивающемся сумраке рассвета, я наконец опустил её на землю. Мне нужно было вернуться в амбар, к ещё тёплому трупу несчастной девушки, к понятной и грязной работе, где правила игры были предельно ясны: следы, факты, смерть. Но я решил взглянуть в её синие глаза напоследок — лишь для того, чтобы убедиться: она понимает, где мы, и что от неё потребуется в ближайшие часы. Это должен был быть быстрый, оценивающий взгляд.       Но я просчитался.       Я просчитался, потому что застыл. Завис в глубине этой Марианской впадины, которая мгновенно, без предупреждения, начала утягивать меня на дно. В её глазах не было ничего привычного и предсказуемого. Там была манящая, первозданная бездна. Я смотрел на неё, и время для меня замерло так же безвозвратно, как когда-то застыла кровь в моих венах.       Мой разум, привыкший просчитывать тысячи вариантов развития событий, просто замер, как сломанный механизм. Это было похоже на фатальный сбой системы, который непонятно как «чинить». Мы оба застыли, глядя друг на друга, пока физиология не напомнила ей о себе. Ханна моргнула, и наваждение на секунду ослабло, давая мне возможность отмереть. Чтобы скрыть своё замешательство, я начал действовать механически: снял куртку, расстелил её на траве.       — Посиди тут, отдохни. Я ненадолго. — Мой голос прозвучал так, будто я выталкивал слова сквозь запекшуюся глину.       Нужно было исчезнуть. Не только ради незавершенного дела в амбаре, но и чтобы просто перестать «тонуть». На этот раз я не посмел снова искать встречи с её синевой. Я бежал обратно, как последний трус, и мне даже не было стыдно. Гордость майора армии Конфедерации капитулировала перед инстинктом самосохранения — не физического, а ментального. Я использовал скорость как анестезию, отчаянно пытаясь вернуть себе привычный холод и чёткость мышления.       В амбаре работа пошла по выверенному до мелочей сценарию. Я двигался быстро, отточенно, придирчиво осматривая каждый миллиметр пространства. Смерть — к счастью или к сожалению — давно стала моей стихией; в ней не оставалось места для загадок или путаницы. Здесь я снова был хозяином положения. Тем самым Уитлоком, который когда-то сметал всё и каждого на своём пути. И, что важнее всего, здесь не было тех синих глаз, что ставили под сомнение каждый мой искусственный вдох.       Закончив, я остановился. И всё же заставил себя поднять взгляд на Сару Барнз. Её глаза остекленели и заметно потускнели; в них больше не осталось и следа той жизни, которую я так буднично погасил.       Теперь, лишившись «кокона», я в полной мере ощутил груз, собственноручно взваленный на плечи: мне было жаль её. Эта жалость была привычной, но, как и в прежние времена, тяжёлой и давящей изнутри. Похожих ситуаций в моей прошлой жизни были тысячи; к этому нельзя привыкнуть или просто-напросто забыть. И Сара… она стала внеочередной, случайной жертвой в моей попытке спасти семью и Ханну. Только это не оправдание.       Я склонил голову в безмолвной просьбе о прощении, которого явно не заслуживал, и направился обратно — к своему добровольному наказанию в лице шестнадцатилетней девчонки.       Я не сильно спешил возвращаться. По пути собрал охапку сухих веток, чтобы разжечь костёр, в котором можно было бы сжечь этот чёртов дневник, а заодно и обдумать следующие шаги.       Когда я вернулся на поляну, Ханна стояла, вытянувшись в струну. Она выглядела донельзя собранной, словно готовилась к сложнейшей операции в своей жизни. Я принялся молча разводить костер. Дерево под моими пальцами ломалось с сухим хрустом — точно так же рушилась сейчас иллюзия нашей нормальности.       Я протянул руку, и она отдала свой дневник, не проронив ни звука. Не знаю, осознавала ли она, на что мне пришлось пойти ради нашего спасения, но Ханна держалась так, будто не случилось ничего непоправимого. Она смотрела на разгорающееся пламя, а я тщетно пытался выудить из неё хоть каплю подлинных эмоций. То ли мой дар окончательно вышел из строя, то ли я банально вымотан — так или иначе ничего не получалось. Я сел напротив и уставился в огонь, пытаясь склеить осколки мыслей в единую картину.       — И что теперь? — спросила она через пару минут.       Я продолжал сверлить взглядом пляшущие языки пламени, наблюдая, как пепел наших секретов оседает тлеющей кучкой. Внутри не было ответов, только бесконечный гул от напряжения последних часов. Я был обязан во всём признаться семье: о том, что она алекситимик, о том, что произошло в амбаре и почему я допустил всё это изначально.       Но, глядя на Ханну, я понимал: львиная доля правды намертво застрянет у меня в горле. Как объяснить им то, в чём я сам ещё не смог разобраться? Её диагноз не объяснял главного: почему наши дары сбоят в её присутствии, почему мы все оказались замкнуты на одном человеке. И почему, чёрт возьми, я теряю почву под ногами рядом с ней. Та информация, которой я владел, не принесет семье покоя. Напротив, она станет толчком для новых подозрений и страхов.       Я боялся, что если именно я раскрою правду, то даже Карлайл рано или поздно склонится к радикальному решению. А я не мог этого допустить по причине, которую отказывался признавать даже перед самим собой.       — Ты же понимаешь, что больше не будет так, как раньше? — Ханна буквально прошептала эти слова, словно намечая себе аккуратный путь к тяжёлому диалогу. — Если мы не расскажем о Саре, они всё равно узнают. Сегодня, может быть, завтра. А может, они уже знают, благодаря Элис, и с минуты на минуту будут здесь. Тебе придётся рассказать им: зачем, почему и для чего. Тебе придётся сделать это, Хейл.       Я медленно перевёл взгляд на неё. Внутри закипало глухое раздражение, которое я старательно прятал за маской ледяного спокойствия. Она говорила со мной так, будто это у неё за плечами было почти два столетия стратегий и битв, а не у меня. Эта её внезапная рассудительность, этот покровительственный тон выбивали меня из колеи сильнее, чем сам факт убийства.       Ханна будто поучала меня. Того, кто видел моря крови и принимал решения, от которых зависели судьбы сотен. В её голосе сквозила уверенность взрослого, вкрадчиво объясняющего нашкодившему ребёнку правила игры, и это было почти невыносимо. Меньше всего на свете я сейчас хотел слушать очевидные вещи.       — Я и не собирался скрывать, — отрезал я, намеренно выставляя холодный барьер, давая ей так понять: лимит моей «дружелюбности» на сегодня исчерпан.       Это по-своему сработало. Она опустила голову, и я почувствовал лёгкую растерянность с её стороны. Но, к сожалению, тишина длилась недолго.       — На месте Сары Барнз должна была быть я. — Она произнесла это с такой обыденностью, от которой по коже пробежал бы мороз, будь я человеком. — И ты это понимал с самого начала. Тогда почему? Почему вместо убийства социопатки ты позволил случиться всему этому?       Слово «социопатка» резануло слух, как скрежет металла по стеклу. Но по-настоящему меня выбила из равновесия точность её удара. Она била в самый центр — в ту точку, где у меня самого зияла пустота вместо логического ответа.       — Ты считаешь, я не думал о твоей смерти? Думал, Ханна. Представлял много раз. И если бы решился, никто не осудил бы меня.       Я замолчал, глядя на то, как блики огня танцуют в её зрачках. Чутьём эмпата я ждал всплеска адреналина страха — хоть чего-то, что подтвердило бы её человеческую природу. Но вместо этого я наткнулся на её привычную холодность.       — Но ты не решился. — Её голос был ровным, почти бесцветным. — Почему? Что тебя остановило?       Я отвёл взгляд. Не потому, что не выдержал её напора, а потому, что мне требовалось время подготовиться к психологической дуэли. С кем? С шестнадцатилетним подростком, чёрт бы её побрал!       — Никто не знает, почему ты связана с нами, — произнёс я, прикрываясь логичной, но бесконечно далёкой от истины формулировкой. — Никто не понимает, почему все наши действия зависят от тебя. Мы не можем уехать из этого города, не в силах избавиться от тебя. Ты — часть уравнения, которое мы не можем решить. А если убрать одну переменную, результат может быть фатальным.       Я поднялся, отбрасывая в сторону прутик, который всё это время вертел в руках.       — На всякий случай придумай себе алиби, — бросил я через плечо, пытаясь вернуть себе роль ведущего в этой игре.       Я кожей чувствовал, как за моей спиной она медленно поднимается, желая добиться своего. Её присутствие давило на меня почти физически. «Физическое давление на вампира — сущая нелепица», — зло подумал я, но так и не смог заставить себя обернуться.       — Моё алиби — это ты, Джаспер. И заметь, не я привязала себя к тебе, к вам всем, если точнее. Мы вместе сделали это, значит, и вместе прикроем друг другу спину.       Этот тон, позиция «на равных» и ультимативная диктовка условий отозвались во мне резкой вспышкой тех воспоминаний, которые я тщетно пытался похоронить десятилетиями. «Мария», — имя всплыло в памяти ядовитым пятном на чёрном фоне. Я резко обернулся, поддавшись слепому импульсу, и возник перед Ханной в ту же секунду. Моя рука метнулась к её шее.       Не знаю, каким чудом я сменил траекторию, но в последний момент ладонь легла на её плечо вместо первоначальной цели. За эти крошечные миллисекунды в голове пронеслись годы чужой войны, где я был лишь инструментом, игрушечным солдатиком в руках настоящего монстра.       Сходство Ханны с Марией было сокрушительным. И наконец я обречённо понял, почему меня так тянет к этой девчонке: эти две женщины пугающе похожи. От этого осознания я почувствовал себя разбитым и жалким. Столько времени я тешил себя мыслью, что излечился от влияния Марии, но оказалось — вовсе нет.              Возможно, подсознательно я искал этого возвращения. Не для того, чтобы снова сбежать, как в прошлом, а чтобы на этот раз довести всё до конца — до ледяного хруста костей и очищающего огня. Но правда была в том, что передо мной стояла не Мария, а лишь её призрачное отражение, которое, к слову, я и пальцем тронуть не могу. Не из-за запрета, а потому что само тело противилось импульсу бессмертного.       — Если ты ещё не поняла, я поясню тебе, Ханна, — начал я, придя в себя. — Игры закончились. И я больше не стану терпеть твои выходки и ложь. Прошлым вечером я лишь позволил тебе думать иначе.       Я хотел вскрыть этот нарыв, показать ей, что время масок вышло. Но эта девчонка словно знала наперёд: я не причиню ей боли. Она перла напролом, как танк, сминая мои жалкие попытки выстроить дистанцию.        — Прекрасно. Значит, теперь мы оба не будем притворяться кем-то другим, — она буквально отразила мои мысли. — У меня есть идея…       Ханна перехватила мою ладонь и сама прижала её к своей груди, почти у основания шеи. На долю секунды я оцепенел. Мой разум, заточенный под мгновенную реакцию на угрозу, выдал критическую ошибку. Я физически ощущал под пальцами движение её крови — слышал, как она, вязкая и горячая, пульсирует в венах. Она дразнила меня, абсолютно не осознавая, что на кону стоит её жизнь. Да, мой контроль окреп со времён последнего инцидента, но я не был уверен, что он выдержит такую провокацию.       Моя ладонь подрагивала под её рукой, которую она продолжала крепко прижимать к себе. Я впитывал это тепло, чувствовал, как лихорадочно колотится её сердце, пробуждая во мне фантомное эхо моего собственного.       — Разве это не похоже на свободу, о которой ты — я уверена — тоже мечтаешь? — прошептала она, глядя на меня, как иллюзионист, гипнотизирующий своего зрителя. — В противном случае рискни. Сожми моё горло, и мы покончим с этим. Ты вернёшься к своему «увлекательному» существованию, где будешь лишь тенью того, чего хочешь на самом деле.       Я не сводил взгляда с наших рук. Её слова обволакивали, вкрадчиво нашептывая об одиночестве, на которое мы оба были обречены из-за своих «изъянов». Она явно намекала, что мы — два пазла от совершенно разных наборов, которые, вопреки всякой логике, идеально подошли друг другу.       Я — эмпат, захлёбывающийся в чужих штормах. Она — алекситимик, запертая в мёртвом штиле. Или, как она сама считала, — социопатка. Мы были двумя крайностями одной и той же аномалии. И в этой её «идее» слышался соблазн, перед которым меркла любая вампирская жажда: надежда не быть вечным фоном для других, а наконец стать самим собой в той тишине, которую могла дать только она. А взамен я дам ей то, чего у неё никогда не было.              До текущего момента я не признавал этого вслух: вот она — истинная причина моей тяги к ней. Мы идеальны друг для друга. Ханна опустила свою руку, позволяя мне решать, как быть дальше. Но мы оба прекрасно знали: мои пальцы никогда не сомкнутся на её шее.       Я пока не был готов признать это открыто, а её очевидные манипуляции буквально требовали поставить её на место.       — Ты действительно думаешь, что знаешь меня? — я отступил на шаг, придавая голосу сухую, почти металлическую скрипучесть. — Однажды я уже встречал женщину, похожую на тебя, Ханна. И я больше не позволю кому-либо управлять мной. Так что даже не думай о том, чтобы промыть мне мозги.       — Управлять тобой? Хорошо, признаюсь, — она вскинула руки в жесте наигранной капитуляции. — Сейчас я предлагаю тебе честность. По-вашему — дружбу, если хочешь. Ты устал притворяться тем, кем не являешься, — это видно. Я лишь зеркало, отражающее твою истинную сущность. Боишься увидеть себя настоящего? Или боишься, что такого тебя не примут Каллены?       Она сделала паузу, и её следующий вопрос прозвучал как смертный приговор моему спокойствию.       — Как долго ты себя ломал, чтобы соответствовать им? Разве ваша так называемая любовь не может найти для тебя баланс?       Ханна подалась вперёд, совсем не смутившись моего пристального, наверняка потемневшего взгляда. В который раз я представил, как встряхну её за плечи, словно тряпичную куклу, заставляя замолчать. Но разве на правду реагируют так? Эта чертовка понимала меня лучше, чем те, с кем я прожил почти век под одной крышей.       — Вчера и сегодня ты был настоящим, Джаспер. И тебе понравилось, чертовски понравилось, — продолжала она, чеканя каждое слово. — Тебе нравится, что со мной ты не притворяешься, со мной ты чувствуешь только себя. Нет чужих эмоций — есть только твои собственные. Тишина. А мне нравится, что хотя бы с одним, пусть и вампиром, я могу быть честна.       Она сделала шаг назад, и на её губах промелькнула тень усмешки.       — Так что давай так: ты можешь, конечно, продолжить изображать воспитанного аристократа, а я продолжу наслаждаться этим зрелищем. В конце концов, в этом театре абсурда, которым является вся наша жизнь, нужны разные актёры. И ты, Джаспер, — весьма неплохой актёр для своего возраста. Обещаю: никаких поползновений к твоим мозгам. Но уверена — ты сам потянешься ко мне, как за глотком свежей крови.       Я ничего не ответил. Молча проглотил её ядовитые слова, которые осели в горле горьким осадком выжженной правды. Я кожей чувствовал её уверенность — расчетливую, почти торжествующую. Она знала, что и кому говорит. И ликовала, пусть и без внешних проявлений, празднуя победу над моим мнимым, рассыпавшимся в прах спокойствием.       Внутри всё бушевало. Тело будто плавилось изнутри, а голова готова была взорваться, но на этот раз — от моих собственных эмоций. Я решил оставить последнее слово за ней: не стал соглашаться или отнекиваться, просто ушёл на полчаса в лес, чтобы не транслировать ей свои чувства. Нужно было выстроить какой-то барьер между мной и этой девушкой, которая за двадцать четыре часа сделала со мной то, что не удавалось ни семье, ни времени — заставила меня почувствовать себя живым и до ужаса нагим.       Когда вернулся, ни я, ни она не стали продолжать эту тему. Я лишь обозначил, что мы едем к Калленам; Ханна только кивнула, принимая моё решение с подозрительной покорностью. Весь путь обратно я не просто прокручивал в голове предстоящий разговор — я буквально аккумулировал силы, готовясь к тому эмоциональному цунами, которое неминуемо обрушится на меня в стенах дома. И Ханна, сама того не ведая (или, наоборот, понимая всё слишком хорошо), здорово мне в этом помогала.       Спустя полтора часа мы свернули на подъездную аллею. На крыльце, залитом мягким светом, нас уже ждала вся семья. Я заставил себя сосредоточиться, считывая настрой каждого. К моему глубочайшему удивлению, я не почувствовал и капли ожидаемого осуждения. В воздухе витала тревога, любопытство, даже легкое напряжение, но не гнев. Нельзя сказать, что гора свалилась с моих плеч, но делать шаг навстречу им стало значительно проще.       Элис подошла ко мне первой, и я с удовольствием принял её объятия. Вдохнул её запах, желая раствориться в нём. Это всегда приносило мне покой, но сейчас всё работало криво, словно привычная схема дала сбой. Каждый из моей семьи проявил понимание, которого я не ожидал.       — Пойдём внутрь. Нам нужно поговорить, — негромко произнёс Карлайл, похлопав меня по плечу.       Когда мы расположились в гостиной, я принялся осторожно снижать общее напряжение. Я действовал тонко, по капле, чтобы не создавать ощущения искусственного миролюбия — Каллены слишком хорошо знали мой почерк. К тому же мне хватало и того, что я наполовину лгал.       —… Нельзя было тратить время. Барнз могла в любой момент поделиться своей находкой в социальных сетях, — я чеканил слова медленно, попутно препарируя реакцию семьи на каждое моё слово. — …По обстановке в доме было понятно, что девушка живёт не в лучших условиях. Я нашёл её электронный дневник: в нём она рассуждала о собственной смерти, об отце-алкоголике, об издевательствах в университете…       Пока я говорил, эмоциональный фон Ханны давал сокрушительную трещину. Я кожей чувствовал, как она балансирует на грани взрыва, едва сдерживая накопленное давление. И я намеренно не стал купировать её чувства. Я оставил её один на один с этим хаосом, продолжая свою холодную тираду:       — Стало очевидно, что девушка всё поняла правильно и была намерена шантажировать и Ханну, и нас. Не буду говорить, что решение было принято мной спонтанно. Другого варианта, кроме… убийства, я не видел.       Наконец я замолчал, но ни на миг не расслабился. Я знал: Эдвард копается в моих мыслях, выискивая швы на этой безупречно сшитой легенде. Весь этот момент — шахматная партия, не более.       — И ты уверен, что другого выхода не было? — спросил он, слегка прищурившись.       В его взгляде читался чёткий намёк на ту версию реальности, где в моей истории не хватало ещё одного трупа — трупа шестнадцатилетней девчонки, стоящей сейчас в нашей гостиной. Но Розали этого подтекста не уловила. Она вспыхнула, как и всегда — остро и мгновенно:       — А какой может быть выход, Эдвард? Ходить на поводу у ненормальной? Нам и одной хват…       — Ханна мне помогла, — оборвал я сестру на полуслове.       Я перевёл взгляд на Ханну, вкладывая в него всю тяжесть и значимость сказанного. Это была не просто констатация факта — это был мой ультиматум семье. И одновременно — моё негласное согласие принять её предложение «дружбы». Грохот её сердцебиения в этой тишине мог свести с ума любого из нас. Я всё же вмешался, накрывая её плотной волной спокойствия.       — Ханна не помогала мне убивать, — добавил я, поясняя для тех, кто уже готов был ужаснуться. — Она помогла мне оценить серьёзность ситуации. Она подтвердила мои опасения, что Сара представляет реальную угрозу. И когда решение было принято, помогла мне всё… обставить.       Карлайл не выказал скептического настроя открыто, но его голос был пронизан глубокой печалью:       — Джаспер, я понимаю: ты действовал так, как считал нужным, чтобы защитить нас. Но убийство — это всегда серьёзный шаг, и мы должны быть уверены, что другого выхода не существовало.       Я напряжённо выдохнул. Этот бесполезный человеческий жест выдавал не только остатки моего самообладания, но и смертельную усталость от всей этой ситуации. Каждое слово давалось с трудом, словно я продирался сквозь густую патоку их сочувствия и подозрений.       — Я понимаю, Карлайл, — сдержанно начал я, — но поверь мне: я перебрал все варианты. И это было единственное решение, которое могло гарантировать нашу безопасность.       Он выждал паузу. Карлайл давал мне шанс добавить хоть что-то, что смягчило бы правду, но в моём арсенале попросту не осталось подходящих слов. Тогда он перевёл взгляд на Ханну. Благодаря моему вмешательству она выглядела ровно настолько спокойной, насколько это допустимо для человека, ставшего свидетелей подобного. Я подобрал идеальную «граммовку»: приглушил стук её сердца, но оставил необходимый эффект шока.       — Ханна, ты можешь добавить что-то к рассказу Джаспера? — мягко спросил он. — Может быть, у тебя есть какие-то соображения по поводу дальнейших действий?       Я слегка склонил голову, наблюдая за ней. Внутри меня смешивались раздражение и странное, извращённое восхищение этой девушкой. Я смотрел, как безупречно она вживается в роль, которая ей выпала. И в этом театре абсурда, о котором она шептала в лесу, она оказалась ведущей актрисой, под стать мне.       — Я лишь хотела помочь, — произнесла она надломленным голосом. — Я понимаю, что это может звучать странно, учитывая то, что произошло. Но я искренне считаю, что поступила правильно. Сара была опасна для вас и, следовательно, для меня. И я рада, что Джаспер смог предотвратить худшее, как бы ни было жаль эту девушку.       Я едва удержал усмешку, заметив, как исказилось лицо Ханны, когда Эсми порывисто обняла её. Эта секундная гримаса — отвращения или внезапности, я так и не понял до конца, что именно — была перехвачена только мной. Для остальных она оставалась лишь потрясённым подростком, нуждающимся в утешении.       Около часа мы еще обсуждали детали: видел ли нас кто-то на подъезде к дому Барнз, остались ли следы, требующие внимания, наши алиби на ближайшие дни… Каждая их реплика лишь подтверждала то, что я и так знал: не возьми я всё под контроль в ту же секунду, Каллены растянули бы решение проблемы на дни, утонув в моральных дилеммах. Всё, о чём они беспокоились, уже было решено и стёрто.       Когда поток вопросов наконец иссяк, я уже намеревался забрать Ханну, чтобы обсудить наши «роли» в этом «театре» без лишних ушей. Но Элис бесшумно возникла рядом. Она перехватила мою ладонь и жестом, не терпящим возражений, увлекла в нашу комнату.       — Почему ты мне ничего не сказал? — спокойно спросила она, стоило мне закрыть за нами дверь.       — Наверное, потому что ты начала бы переживать и отговаривать меня? — я попытался выдавить подобие мягкой улыбки, но она вышла кривой и безжизненной.       — И я всё равно переживала… — Элис подошла ближе, заглядывая мне в глаза. — Всё ли в порядке после…       Она запнулась, не договорив ключевого. И внезапно я ощутил как во мне поднимается бунт против «сахара», которым мы себя окружали.       — После того, как я снова убил человека? — закончил я за неё.       После часов виртуозной лжи в гостиной и ядовитых откровений Ханны в лесу, мне хотелось называть вещи своими именами, не прикрываясь эвфемизмами.       — Джаспер, — она шагнула ко мне, сокращая дистанцию, пытаясь поймать мои руки. — Я знаю, как тебе сейчас больно. Я чувствую это… эту тяжесть. Тебе жаль её, я знаю. Ты не хотел этого…              Я невольно отступил на полшага. То, что она говорила и ощущала в этот момент, стало удавкой на моей шее. Я никогда не нуждался в жалости, а сейчас — особенно.       — Да, Элис. Мне жаль её. Мне жаль, что её жизнь была настолько паршивой, что она решила рискнуть ею ради шантажа. Мне жаль, что она была всего лишь испуганной девчонкой, — мой голос стал сухим, почти ломким. — Но знаешь, чего мне не жаль? Того, что я сделал выбор в нашу пользу.       Элис замерла, её ладони повисли в воздухе, так и не коснувшись моих плеч.       — Ты говоришь так, будто оправдываешь убийство… — прошептала она.       — Нет, я констатирую факт. Я привык нести груз потерь, — я посмотрел на неё и не попытался «подсластить» свой эмоциональный фон ради её спокойствия, хотя было очевидно, как сильно она этого хотела. — Но в этом доме я будто обязан тонуть в раскаянии, чтобы заслужить прощение. Я устал от того, что каждый мой шаг в сторону ради нашей защиты рассматривается под микроскопом морали.       — Мы просто любим тебя, Джаспер! Мы хотим, чтобы ты не терял себя… — её голос задрожал.       — Я знаю, Элис. Я знаю, — я заставил себя сделать глубокий, совершенно ненужный мне вдох, чувствуя, как внутри всё сопротивляется этому разговору.       Её искренняя вера в мою «светлую сторону» была самым дорогим, что у меня было, и в то же время — самым тяжёлым бременем. Я видел, как её золотистые глаза наполняются тревогой, и привычный инстинкт — защитить её, уберечь от любой боли, даже если эта боль исходит от меня, — взял верх над желанием кричать от несправедливости.       — Прости, — я наконец сократил разделявшее нас расстояние и мягко коснулся её ладоней. — Не волнуйся за меня. Я не буду говорить, что всё в порядке. Это не так. Просто… день выдался весьма трудным и насыщенным.       Я почувствовал, как напряжение в её теле начало спадать. Она поверила. Или очень хотела поверить в то, что я снова становлюсь «прежним Джаспером». Моё эмпатическое внушение сработало мягко, окутывая её сознание и притупляя острые углы её страха.       — Тебе нужно отдохнуть, — прошептала она, прижимаясь щекой к моей груди. — Мы все рядом. Тебе не нужно нести это в одиночку.       — Конечно, — я поцеловал её в макушку, ощущая в горле сухой ком от собственного притворства. — Езжай в нашу квартиру. Я отвезу Ханну и вернусь к тебе.       Она кивнула, бросив на меня последний, исполненный надежды взгляд, и бесшумно выскользнула из комнаты. Стоило двери закрыться, как я позволил маске соскользнуть с лица: моя вымученная улыбка мгновенно испарилась, не оставив и следа. Стены спальни, казавшиеся раньше убежищем, теперь давили на меня грузом невысказанных ожиданий.       Я не стал задерживаться. Выйдя из дома, я сразу направился к мотоциклу, где меня уже ждала Ханна. Она стояла в тени, прислонившись к холодному металлу, и только сейчас, вглядываясь в её черты, я по-настоящему подметил печать изнеможения на её лице. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, едва заметная дрожь в пальцах.       В этот момент я отчётливо осознал: какой бы сильной она ни хотела казаться, какой бы расчётливой ни была её игра — она всё ещё человек. Хрупкое существо, чья выносливость имеет предел, в отличие от нашей вечности. И сейчас эта её человеческая слабость была мне понятнее и ближе, чем всё совершенство моей семьи.       Я вел мотоцикл, машинально реагируя на изгибы дороги. Тело работало на рефлексах, пока голова была забита гулким эхом случившегося. Враньё семье, враньё Элис… Каждое слово, сказанное в гостиной, теперь казалось тяжёлым камнем в карманах утопленника. Я привык манипулировать эмоциями, но не привык так хладнокровно выстраивать баррикады между собой и теми, кого называл своими. Всё зашло слишком далеко.       Я уже начал закипать от глухого раздражения, понимая, что причиной всего этого хаоса была девчонка за моей спиной, как вдруг почувствовал, что она ослабила хватку. В ту же секунду её тело опасно качнулось в сторону — она буквально сползала с сиденья на полной скорости. Естественно, я перехватил её. Одной рукой рванул на себя, намертво впаивая и прижимая к своей спине. Ханна тут же теснее прижалась ко мне, инстинктивно ища опору, и обхватила мои бедра своими. Если бы моё сердце всё еще билось, его бешеный стук сейчас застрял бы у меня в горле.       Оставшийся путь я не выпускал её ладоней, надежно фиксируя их на своей талии своей свободной рукой. Я чувствовал через перчатки тепло её кожи, слышал, как выравнивается её дыхание, и терпеливо ждал момента, когда мы наконец окажемся на месте.       Мне нужно было твердо чувствовать почву под ногами, чтобы наконец выплеснуть всё, что накопилось за эту ночь — без лишней мишуры, без оправданий и увиливаний. Но стоило нам обоим спешиться, как все мои заготовленные слова застряли.       Я буквально видел, как она едва держится. Усталость давила ей на плечи, и эта тяжесть была далеко не только физической. Ханна медленно, словно через силу, стащила с себя шлем и тут же болезненно зажмурилась, прячась от резкости дневного света. Она устало потерла висок — жест, в котором было столько человечности, что моё раздражение сменилось глухим пониманием.       — Пошли. Помогу перелезть через стену, — выдавил я сквозь зубы. — Надеюсь, дойти до комнаты без приключений сможешь?       Мне стоило колоссальных усилий перетерпеть этот коктейль из противоречивых чувств: злости на неё, страха, который всё еще пульсировал в висках, и странного желания просто подхватить её на руки и унести подальше от всех проблем, которые мы сами же и создали.       Пока мы шли к ограде, она не проронила и слова. Я искоса наблюдал за каждым её шагом, прикидывая: дойдет ли она сама или мне всё-таки придется вписаться в «провожатые» до самой кровати. Её движения были заторможенными, лишенными привычной резкости.       Когда мы остановились у стены, я молча снял с её плеч рюкзак и одним коротким движением перекинул его на ту сторону. А затем, не давая ей времени на протесты, присел перед ней на корточки.       — Забирайся, — коротко бросил я, подставляя спину. — Не хочу рисковать.       И опять ни единого слова. Она молча забралась мне на спину, и я почувствовал, как сильно она дрожит — мелкая, едва уловимая вибрация изнуренного тела. С превеликим трудом она подтянулась на ограде. В этот миг я уловил короткую, но острую вспышку её испуга. Я лишь успел подумать, что она, вероятно, боится высоты, как пальцы Ханны соскользнули с камня. Она не удержалась и глухо рухнула вниз, по ту сторону стены. Звук её падения — этот глухой, тяжелый хлопок человеческого тела о сырую землю — отозвался во мне почти физической болью.       — Чёрт, — выругался я, в одну секунду подтягиваясь на ограду следом.       Я спрыгнул вниз, мгновенно оказываясь рядом, и потянул её за руку на себя, помогая подняться. Я уже готов был отчитать её за неосторожность, но не успел вымолвить и слова. Ханна вдруг порывисто бросилась мне на шею. На чистом рефлексе я перехватил её за предплечья, намереваясь жестко отстранить. Но она лишь теснее прижалась ко мне, и её горячее, прерывистое дыхание опалило мне кожу.       — Стой смирно, Хейл, — прошипела она прямо мне в ухо, приказывая и одновременно ища опору. Она коснулась кончиком носа моей щеки, создавая со стороны иллюзию интимного момента. — Позади студентка с нашего курса. Смотрит на нас.       Я замер, превращаясь в каменное изваяние. Мои чувства мгновенно расширились, улавливая чьё-то присутствие в паре десятков метров за её спиной.       — И лучше ей думать, что мы до сих пор тайком встречаемся, сбегая по ночам, — чеканя каждое слово, добавила Ханна, — нежели то, что мы убиваем людей.       Я почувствовал, как её тело обмякло в моих руках, несмотря на командный тон. Она едва держалась на ногах, но её разум продолжал выстраивать баррикады. В этом была вся она: даже умирая от усталости, она прежде всего заботилась о декорациях нашего «театра». Моё объятие было неловким и неестественным, я не хотел искушать себя близостью к крови. Но и на это Ханна отреагировала по-своему, прижимаясь ещё сильнее.       — Обними меня так, словно я подарила тебе самую страстную ночь в твоей жизни, — зашептала она, едва касаясь губами мочки моего уха. — Если, конечно, не хочешь потом вновь изворачиваться и обманывать всех на свете.       Я гортанно зарычал. Не понимая, от чего больше: от ярости на её цинизм или от того, как легко всё это время она распоряжалась моим самообладанием, а может от того, что её губы у моего уха были сейчас самым опасным оружием во вселенной. Её вызов ударил по моему упрямству. Она хотела страсти для зрителей? Она её получит.       Мои руки, до этого висевшие безжизненным грузом, медленно сомкнулись на её талии. А потом я рванул её на себя, лишая последнего пространства между нами, и впечатал её хрупкое тело в свой холодный торс. Я слышал, как из неё вылетел весь воздух, как ребра жалобно скрипнули под моим натиском, но я не ослабил хватку.       — Тише, ковбой, а то раздавишь меня, — выдохнула она, но вместо того чтобы попытаться отпрянуть, обхватила мою шею, по-хозяйски зарываясь пальцами в мои волосы.       Я замер, фиксируя каждое мгновение. Я представлял, как эта сцена выглядит со стороны, чтобы убедиться: картина идеальна. Мы — влюбленные, чья страсть не знает границ и приличий. Наша ложь была безупречной. Но в ту секунду, когда её горячие ладони коснулись моего затылка, меня прошибло током.       Это был не просто физический контакт. Через её пальцы на меня обрушилась лавина её состояния: обжигающее человеческое тепло, лихорадочный пульс и — что пугало больше всего — полное принятие. Ни капли брезгливости, ни тени отвращения, а страха не было и в помине. Я склонился к ней, уткнувшись носом в изгиб шеи, и это стало фатальной ошибкой. Я вдохнул её запах — сладкий миндальный аромат чистого напряжения. Он затмил любую здравую мысль, любое упоминание о том, кто мы есть и где находимся.       — Хейл?       Она стала бить кулаками по моим плечам. Глухие, частые удары человеческих рук, которые для меня были не сильнее падения капель дождя. Но это не отрезвило. Напротив, каждое её движение, каждое проявление жизни заставляло меня действовать на звериных рефлексах.       Я не узнал собственного рыка — низкого, утробного, вибрирующего в самой груди, — когда прижал её к стене. Я едва контролировал силу, чувствуя под ладонями податливый камень и её хрупкие кости. Я шумно вдыхал запах её кожи, зарываясь лицом в изгиб шеи, и не мог насытиться. Внутри меня бушевал пожар, но его пламя было иного рода. Голод в горле никуда не делся, но он отступил на второй план перед этой новой, сокрушительной потребностью. Я хотел больше и… не только крови.       Её.       Мой мозг, превратившись в изощренного палача, подбрасывал мне те картины с Ханной, которые я прежде смел представлять лишь в тени своих отношений с Элис. Эта подмена была кощунственной. Она вызывала во мне бешенство и тошноту от самого себя, но я не мог шевельнуться. Я был не в силах перестать хотеть ту, что должна была внушать мне лишь отвращение или, в крайнем случае, простую жажду к крови.       Я медленно провел кончиком носа по тонкой, почти прозрачной коже её шеи. И в этот миг я осознал, насколько чудовищно моё желание: провести следом языком, а затем сокрушить эту хрупкую преграду, укусить, попробовать… Насытиться ею, выпить до самого дна, до последней капли её дерзкой души.       — Джаспер, — позвала она, собирая осколки своей былой твёрдости.       Где-то на подкорке сознания мне хотелось ещё раз услышать своё имя из её уст.       — Если ты сейчас сожрешь меня, — выдохнула она прямо мне в висок, — назад дороги уже не будет.       Этот ледяной довод прошил моё затуманенное сознание. Я не отступил сразу — не смог заставить мышцы подчиниться мгновенно. Я лишь слегка ослабил хватку, чувствуя, как в горле и за деснами жжёт от скопившегося яда. Его было столько, сколько не скапливалось за все годы моего «вегетарианства».       Я открыл глаза. Какое-то время я просто смотрел на её шею — на болезненную бледность кожи, под которой всё еще лихорадочно билась жизнь. Я медленно облизал губы, чувствуя на них вкус её тепла, и это было сродни пытке.       «Отойди. Разорви дистанцию. Исчезни».       Я заставил себя сделать этот первый шаг назад. Один дюйм. Еще один. Каждый сантиметр пространства между нами давался мне с таким трудом, словно я отдирал плоть от раскаленного железа. Я смотрел на неё и видел в её глазах отражение своего собственного безумия.       С ужасом я осознал, что не просто теряю контроль над жаждой — я бесконтрольно проецирую на неё ещё и своё ненормальное, темное желание! Мой дар, не подчиняясь воле, выплёскивал всё моё вожделение прямо в её сознание, путая его, заставляя тело Ханны резонировать с моим. Её грудь часто и тяжело вздымалась, щеки стали пунцовыми, опалённые жаром моих собственных чувств, а приоткрытые губы жадно ловили воздух, которого ей сейчас катастрофически не хватало. И прежде чем бы до неё дошло, что я творил, я разорвал контакт, сменив вектор на её привычное чувство раздражения.       Не давая себе времени на раздумья, я развернулся. Одним рывком подтянувшись, я перескочил через ограду, даже не обернувшись на звук её прерывистого дыхания. В голове набатом била лишь одна мысль: с этого момента я обязан держаться от неё как можно дальше.       Оказавшись на безопасном расстоянии, я замер, вцепившись пальцами в угол серого здания, у которого мы оставили мотоцикл. Под моими подушечками крошился бетон — я не рассчитал силу, выплескивая в этот камень остатки своего неконтролируемого напряжения. В голове пульсировала дикая, постыдная мысль, от которой по моему ледяному телу пробежала дрожь отвращения. «Шестнадцать! Ей всего шестнадцать лет! Она — ребенок, подросток, чья жизнь только началась, а я — почти двухсотлетний монстр, который секунду назад не просто жаждал её крови, а вожделел её саму с порочностью, недостойной даже, мать его, зверя!»       Это было не просто нарушение «диеты», это было падение в бездну морального уродства. Само осознание того, что моё тело отозвалось на её близость, что я позволил своему дару транслировать эту грязь невинной девушке, заставило меня почувствовать себя последним извращенцем. «Подери меня демоны, я же женат!» Я был хищником, потерявшим не только контроль, но и остатки совести. Образ её затуманенного взгляда и пунцовых щек жег мне разум сильнее, чем любая жажда, клеймя меня позором, который не смыть десятилетиями искупления! Мне оставалось только надеяться, что она ничего не поняла, что мой дар просто не успел окрепнуть в ней и пустить корни. «Сейчас она придёт в общежитие и просто ляжет спать, да. Ничего плохого не случится», — я пытался себя успокоить, но собственный внутренний голос звучал жалко и неубедительно.       — Бред… Этого не может быть… — бормотал я, выуживая из куртку свой телефон.       В списке контактов я искал единственного бессмертного, которому мог рассказать о том, что даже мысли отказывались выстраиваться в цельную цепочку. Мои пальцы, всё ещё испачканные в бетонной пыли, замерли над именем того, кто не стал бы судить. Того, кто видел меня настоящим мясником в техасских прериях и чьё понимание не было отравлено «вегетарианской» моралью Калленов.       Я нажал на вызов. Экран телефона слабо подсветил моё лицо — бледную маску с черными провалами глаз.       — Давай, Питер. Ты обязан ответить на этот чёртов звонок!       «Будь всё проклято, включая этот день и эту девчонку».