Глава 13. По обоюдному согласию.

      Мне удалось сбить напряжение. Я буквально выжег гнев Элис, навязав ей искусственное, тяжелое спокойствие, но вернуть ей почву под ногами до конца так и не смог. В дом она заходить отказалась наотрез — и я не стал настаивать.       Я поддержал её решение уехать в нашу городскую квартиру. Это было самое правильное решение. Однако она даже не спросила, поеду ли я с ней — Элис просто поставила перед фактом: она будет ждать меня там для серьёзного разговора. Мне не нужно было уточнять, о чём именно пойдет речь. Всё и так было кристально ясно. Трещина, пролегшая между нами, больше не поддавалась косметическому ремонту моим даром. Я видел этот излом в её застывшем взгляде.       — Я приду сразу же, как удостоверюсь, что в доме всё спокойно, — я медленно разжал пальцы, отпуская её запястье.       — Хорошо, — бросила она коротко и даже непривычно сухо. — Постарайся не задерживаться.       Элис исчезла прежде, чем я успел выдавить дежурное «до встречи». Стоило мне закрыть глаза, как навалился осадок, оставленный ею — горький, липкий коктейль из её тревоги, обиды и моей собственной ярости, смешанной с виной.       Дом за спиной казался неподъемной бетонной глыбой, давящей на плечи. Я развернулся и заставил себя сделать шаг к крыльцу, втянув в легкие ставший вдруг безвкусным воздух.       Внутри меня встретил Эммет. Хотя скорее он преградил мне путь к лестнице, встав прямо в проходе. Обычно от него фонит за версту — шумным восторгом или азартным предвкушением, — но сейчас от него исходила лишь глухая, тяжелая вибрация. Он не скалился и не лез с подначками, но пройти мимо молча не представлялось возможным.       — Паршиво выглядишь, Джас, — буркнул он и добавил: — даже для покойника.       — Учту, — выдавил я, указав рукой наверх — Позволишь?       — Слушай, что за дрянь происходит? — Эммет раздраженно поскрёб затылок, не сдвинувшись ни на сантиметр. — Я не мастер ваших тонких материй… но даже меня прошибает. Скажи честно: если бы не твои вот эти фокусы, я бы сорвался на девчонку?       Я посмотрел ему прямо в глаза, в которых плескалось раскаяние.       — Возможно, — тихо ответил я. — Мы все были на грани. Не вини себя, брат.       Он насупился, когда я коснулся его плеча, мягко отодвигая с пути. Эммет неохотно отступил, но его тяжёлый, непонимающий взгляд сверлил мне спину до самой лестницы. Он не понимал нюансы, но инстинкты его не подводили: всё летит к чертям собачьим.       Я вошел в комнату Ханны, сжимая в руке прихваченную ранее куртку Эсми и её же сапоги. Дверь в ванную была закрыта, оттуда доносился монотонный шум воды. Я остановился у окна, застыв в позе концентрированного спокойствия, хотя внутри всё ходило ходуном. Цепко следил за мерно колышущимися верхушками деревьев, балансируя где-то в шаге от того, чтобы снести все четыре стены парой движений. Пытался зацепиться мыслями за что-то сложное, отвлеченное, но в голове раз за разом всплывал образ Ханны у крыльца и эти омерзительные следы на её теле. Я стиснул зубы так, что челюсть заломило.       «Ей всего шестнадцать. Всего шестнадцать! Какой ничтожество посмело…»       Пока мы в безумии нарезали круги по городу, пока я задыхался от собственной беспомощности, она самозабвенно развлекалась в чужой постели. Настолько пылко, что теперь её кожа была исписана чужими руками и губами — да так красочно, что аж тошно.       Внутри вскипало дикое, почти человеческое желание, как минимум, встряхнуть девчонку. Сорваться на крик, выплеснуть ей в лицо всё, что я думаю о… легкомысленности её поступка. А следом — немедленно найти того, с кем она провела эту долгую ночь. Сначала оценить, кого она сочла достойным этой чести, а после — вырвать подонку хребет или заставить его часами захлёбываться в агонии боли и кошмаров, которыми я бы с маниакальным удовольствием его наградил.       Где-то на периферии сознания мелькал более разумный план: увести её подальше от дома и попытаться поговорить, сдерживая вспышки агрессии — и свои, и её. Для начала я хотел обозначить границы — запретить ей играть на нервах семьи, особенно Элис, которая впервые предстала передо мной без своей привычной маски с радужным переливом. А затем — вынудить Ханну признаться всем в этой её «недосоциопатии». Мне отчаянно хотелось вскрыть этот нарыв, выпустить гной лишней лжи, чтобы в доме стало хоть немного легче дышать. Но сейчас всё это казалось мелким, почти несущественным мусором.       Я встал напротив двери, привалившись спиной к комоду. Мой взгляд едва ли не прожигал дерево, ожидая её появления.       Шум воды наконец стих. Ещё через пару ничтожных мгновений дверь приоткрылась, выпустив облако влажного, тяжёлого пара. Ханна вышла, обёрнутая в одно лишь полотенце, и замерла, наткнувшись на меня.       Я не смог заставить себя отвернуться. Мой взгляд придирчиво прошёлся по её влажной коже, задерживаясь на каждой багровой отметине. Внутри всё снова спуталось в тугой узел: до боли в суставах хотелось подойти, прикоснуться и — что важнее — стереть, содрать с неё эти следы чужого обладания. В тот момент я не мог распознать причину: было ли это из-за чувства собственничества к возможной истиной паре или то обострённое чувство справедливости, которое всегда было моим проклятием.       В груди жгло так, будто там вдруг очнулось давно замёрзшее сердце. Я понимал: моё самообладание сейчас не крепче тонкой кромки льда. Вина и ярость сменяли друг друга с такой скоростью, что грани стирались и мне едва удавалось сохранять маску беспристрастности. Внутри всё горело желанием оградить её, спрятать за собой или попросту разрушить всё вокруг, но реальность превратила меня в немого зрителя, вынужденного со стороны наблюдать за всем этим дерьмом.       Её запах только подливал масла в огонь. Аромат олеандра заполнил комнату — дурманящий, как ядовитая, но чертовски притягательная пыльца. Он лез в горло, оседал на языке, мешал мыслить чётко. Ханна подняла руки, собираясь перехватить мокрые волосы на затылке. И от этого простого, невинного движения я едва не свихнулся.       — Не убирай волосы, — глухо бросил я. И, видя её недоумение, добавил: — Так твой запах тише.       — Но они мокрые, — почти невинно возразила она, не опуская рук и продолжая мучить мои инстинкты.       Я сделал необдуманный шаг к ней, почти не осознавая этого, и в ту же секунду понял: остановиться я не смогу. Встав вплотную, я против воли вспомнил, как прижимал её к стене. «Каждое из этих багровых пятен на её коже могло — должно было! — принадлежать мне, а не какому-то безымянному ублюдку», — разум услужливо визуализировал это в голове. Пришедшая мысль могла бы меня удивить, если бы конкретно сейчас не воспринималась как единственная неоспоримая истина.       Вновь стиснув челюсти до скрежета, я пересилил себя. Резким движением потянулся за её спину, сорвал с крючка сухое полотенце и буквально всунул ей в руки.       — Высуши волосы и одевайся. Нам нужно поговорить до приезда Карлайла, — мой голос звучал как лёд, под которым клокотала раскалённая лава.       Я кивнул на полотенце в её руках и бросил куртку на постель. Отворачиваться было почти больно, но я заставил себя вернуться к созерцанию изученного вдоль и поперёк пейзажа за окном. Одним рывком раздёрнул шторы в разные стороны — мне нужно было занять чем-то руки, иначе я не поручился бы за целостность оконной рамы. Или чьей-то шеи.       На языке вертелись прямые, но жёсткие вопросы: кто он? Почему ты это сделала? Но челюсти словно свело судорогой — я не мог вытолкнуть из себя ни слова. Если быть честным, я знал причину этой немоты. Вина. Тяжелая, холодная, очередная грёбаная вина за то, что я сам раздул в ней этот пожар при нашей последней встрече. Я собственноручно поднес спичку, а сгорела она, в чужих, мать его, руках!       — А здесь не поговорить? — её голос прозвучал вызывающе буднично.       Мне захотелось немедленно заставить её замолчать: сжать плечи до хруста костей, сбивая эту невыносимую спесь.       — Что-то мне неохота после нашей последней встречи с тобой куда-то ходить, — добавила Ханна.       Она слегка склонила голову набок — жест, сродни жестокой насмешки. Мой взгляд моментально зацепился за самую яркую, багровую отметину на её открывшейся шее. Глаза обожгло так, будто в них плеснули кислотой. «Я убью его, — мысль пульсировала в висках тяжелым молотом. — Клянусь, я вырву ему руки». Я отвернулся чересчур поспешно, едва не выломав кусок подоконника, за который держался.       — В доме толстые стены, но при желании нас всё равно могут услышать, — сказал я, не оборачиваясь больше. — Карлайл скоро вернется, и нам нужно кое-что обсудить… конфиденциально.        — М-мм, — протянула она, и я услышал, как прогнулись пружины матраса. — А проблем с Крошкой-Элис не возникнет? А то мне начинает казаться, что она ревнует.       Этот выпад в сторону Элис был похож на подлую подножку. Ханна не просто играла с огнем — она методично обливала бензином всё, что было мне дорого. Упоминание моей жены в таком контексте отозвалось вспышкой белого шума, на мгновение заглушившей даже гул её ровного пульса.       Злость внутри откликнулась глухим рокотом, требуя оборвать её на полуслове, запретить касаться Элис даже словами. Но я тут же осекся. Горький привкус правды обжег горло: мои помыслы сейчас были ничуть не чище её речей. Пока я лицемерно защищал Элис, мой внутренний зверь бесновался, желая лишь одного — оставить собственные следы на коже этой девчонки.       — Собирайся быстрее, — процедил сквозь зубы, так и не обернувшись. — У нас мало времени.       К счастью, она не стала дальше испытывать остатки моего самообладания, продолжая упоминать Элис.       За спиной послышался шорох одежды и сухой, до боли отчетливый щелчок застёжки бюстгальтера. Моё тело оцепенело, словно в вены вместо яда вливали жидкий свинец. «Она даже не потрудилась вернуться в ванную. Неужели ей настолько плевать на собственную честь? Или это я настолько старомоден?»       Я мертвой хваткой вцепился взглядом в тусклую точку на сером небе. В эти секунды я проклинал безупречный вампирский слух, с пугающей точностью понимая, какую вещь она надевает, как ткань скользит по её ещё влажной коже и каких участков тела касаются её пальцы. Эта нарочитая небрежность, почти граничащая с бесстыдством, отдавалась в моих висках гулким пульсом.       «Честь», — я горько усмехнулся про себя. Это понятие казалось теперь абсолютно несовместимым с этой девчонкой.       — Я готова, — бросила она наконец, застёгивая куртку. — Куда на этот раз? В Гирдвуд или, может, убьём кого-нибудь поближе?       Уголки моих губ против воли дрогнули вверх. Её сарказм полоснул по сгустившейся атмосфере, разом выпуская лишнее давление. Это было так неуместно и так в её духе, что я на миг перестал чувствовать себя сгустком сплошного напряжения. Я отодвинул створку окна и, обернувшись, протянул ей руку.       — Идём, — коротко бросил я.       — В данном случае полетели.       Подойдя ближе, я подхватил её за талию. Ханна едва успела выдохнуть, как я спрыгнул с балкона второго этажа. Для меня это было обыденностью, секундным перемещением, но для её человеческого организма, видимо, катастрофой. Земля под ногами замерла, но Ханну тут же повело. Я отпустил её, но она рефлекторно вцепилась в мой рукав, ища опору.       — В чём дело? — я нахмурился, склоняясь к ней. Её пульс колотился где-то в районе горла, а лицо стало ещё бледнее обычного.       — Нормально… — на выдохе произнесла она, явно не расслышав моего вопроса.       Её пальцы судорожно сжимали ткань моей куртки. Я чувствовал, как её качает, хотя она и пыталась делать вид, что всё под контролем.       — Уверена, что всё нормально? — я не удержался от вопроса, всматриваясь в её расширенные зрачки.       Девушка вскинула голову, и в её глазах вспыхнуло знакомое раздражение. Она приняла вызов, не отводя взгляда — смотрела прямо, словно проверяя меня на прочность. А потом, будто опомнившись, резко отпустила мой рукав и отступила на шаг, разрывая этот вынужденный контакт.       — Давай поскорее закончим наше «свидание». Насилия двух мужчин за сутки я не выдержу, — прыснула она, отравляя меня каждой буквой.       Ханна определённо была единственной в мире, способной перевернуть моё сознание десятки раз за считанные секунды. Пылкая ночь, которую так услужливо рисовало мне воображение, в мгновение ока разлетелась в хлам, осыпаясь острыми осколками. Сквозь наслоения её бравады и ядовитого аромата олеандра проступила иная, по-настоящему чудовищная картина.       «Это были следы борьбы, а не похоти?!»       — Насилия? — голос прозвучал низко, фактически переходя в рык.       Внутри всё заледенело. Мои глаза окончательно превратились в чёрные провалы. Осознание того, что всё случившееся с ней ночью было против её воли, разрывало на части каждую мою вампирскую клетку. Вместо привычного голода меня захлестнула иная, куда более темная потребность — первобытная жажда убийства.       — Да я выразилась неправильно, пусти! — она попыталась вырваться, но я не шелохнулся.       Я впился взглядом в её лицо, пытаясь вытравить из этой проклятой «тишины» хотя бы каплю правды. Сканировал её, как на допросе, надеясь поймать отголосок страха, боли или унижения. И именно сейчас я по-настоящему проклинал её алекситимию — она путала собственные эмоции, как ребёнок путает масти в колоде карт. Внутри неё зиял вакуум, в котором вязли все мои способности. А чтобы уловить истину, мне не хватало ни терпения, ни выдержки: заново вскипевшая и набравшая обороты ярость, заглушала любые попытки вернуть самоконтроль.       Когда гул в моей голове стал громче реальности, она с силой выдернула свою руку.       — Значит так, Хейл. Ещё раз схватишь меня за руку или прижмёшь, как вчера, — я твою жизнь в ад превращу. Понял?       Я сузил глаза. Желание придушить её прямо здесь и сейчас только крепло. «Выразилась неправильно?! Она либо непроходимо глупа, либо целенаправленно выжигает мои нервы один за другим!» Пальцы, всё ещё хранившие тепло её кожи, невольно дернулись, сжимаясь в кулаки.       — А теперь пошли, пока я не передумала с тобой беседовать на секретные темы, — бросила она через плечо, уже зашагав вглубь леса, даже не удосужившись оглянуться.       Я медленно вдохнул и ещё медленнее выдохнул, заставляя зазубренное спокойствие встать на место. Это было похоже на попытку усмирить смерч в стакане воды, но я справился. Последовал за ней, но теперь сохраняя подчеркнуто приличную дистанцию. На всякий случай — для её безопасности и моего собственного рассудка.       Мы шли недолго, углубляясь в ту часть леса, где вековые ели стояли так плотно, что свет с трудом пробивался сквозь хвою. Когда я убедился, что за нами никто не последовал, а мой обостренный слух перестал улавливать даже малейшие отголоски шума со стороны дома, я остановился.       — Здесь. Мы достаточно далеко ушли.       Я замер у старой сосны, чувствуя спиной её грубую кору. Дистанция между нами была моей стратегической необходимостью: слишком близко — и её «пустота» начинала затягивать меня, как воронка; слишком далеко — и я переставал контролировать собственные реакции.       Опершись плечом о ствол, я уставился в глубину леса. Мне требовалось немного времени, чтобы выровнять собственный эмоциональный фон, который после её слов о насилии напоминал выжженное поле.       Ханна же застыла у раскидистого дуба. Скрестила руки на груди, пытаясь выдать это за скуку или безразличие, но я видел, как напряжены её плечи.       — Ну, и что за шпионские переговоры, Хейл?       Я не спешил. В голове, словно на старом проекторе, прокручивались десятки сценариев, и ни один из них не сулил спокойного диалога. Кадры сменяли друг друга: вот я вытягиваю из неё имя того, с кем она кувыркалась всю ночь; вот мои руки — уже не чистые и далеко не «вегетарианские» — смыкаются на горле этого ублюдка, сминая хрящи.       «Приди в себя», — сказал себе же строго.       Я не спеша повернулся к Ханне, впиваясь взглядом в её бледное, почему-то слегка посеревшее лицо. На фоне вековых исполинов она казалась особенно хрупкой, но я не позволял себе обманываться, даже помня про её юный возраст.       — Когда Карлайл предложит нам вместе куда-то уехать — откажись, — отчеканил я, решив начать с чего-то более нейтрального.       Я видел, как она «зависла», пытаясь переварить услышанное. Её лицо на пару секунд стало абсолютно пустым, лишенным даже намёка на её привычный сарказм. Затем она вытянула губы трубочкой и начала медленно, пародийно кивать, словно соглашаясь с каким-то абсурдным утверждением.       — Хейл, так и скажи, что просто хотел со мной уединиться, вместо того чтобы говорить и без того очевидные вещи, — она оттолкнулась от дуба, и в её голосе снова появилась эта невыносимая язвительность. — Конечно же, я не собиралась соглашаться на какую-то там поездку. Если ты забыл, то я напомню: я социопатка, и мне нет дела до смерти какой-то там Сары Барнз. Даже учитывая то, что я была свидетелем этой смерти.       Мне оставалось только аплодировать её чутью.       — Мне нет смысла сбегать, у меня нет каких-либо переживаний по этому поводу, и ты это прекрасно знаешь, — продолжала она, швыряя в меня факты, как камни. — Может быть, остальным Калленам тяжеловато, конечно, справляться с этим «непомерным» грузом, но думаю, потерпят. А теперь я внимательно слушаю настоящую причину, по которой ты меня сюда приволок.       Я откинул голову назад в попытке зафиксировать реальность происходящего.       — Хорошо, — бросил я. — Первое: я хотел обсудить с тобой твою социопатию и то, как ты преподнесешь её остальным.       Ханна пренебрежительно махнула рукой, словно отгоняя назойливое насекомое, которое посмело отвлечь её от чего-то по-настоящему важного.        — Давай сразу ко второму.       — Хочешь ты этого или нет, рассказать придётся, Ханна. И лучше это сделать тебе. — Я сложил руки на груди, превращаясь в статую. — Поверь, если я заговорю сам, будет только хуже.       — Ты хоть представляешь их реакцию? Сейчас они хотя бы думают, что я просто стерва, бьющая рекорды вашей смертоносной Барби.       Я невольно сравнил её с Розали. Сходство было, но мизерное, чисто внешнее — в этой колючей манере держать оборону. Розали была сложным сплетением ярости, гордости и уязвленной любви; в своём гневе она была понятна и предсказуема. Ханна же… была лабиринтом без выхода. Или танком, идущим напролом и не знающим пощады ни к врагам, ни к самому себе.       — Они оценят правду, — я старался, чтобы мой голос звучал максимально ровно, без эмпатического давления. — Они отреагируют… по-разному, да. Но в конечном итоге примут тебя и такой, потому что это Каллены.       Она начала мерить шагами пространство передо мной. Хруст сухой листвы выдавали внутренний раздрай, который не раздражал, а скорее открывал Ханну с иного ракурса. Она наконец перестала закрываться рядом со мной. И я, к собственному удивлению, был рад этой перемене.       — По себе, что ли, судишь? — она почти выплюнула эти слова. — Вы и сейчас меня душите, пытаетесь подмять под себя, держать на виду. А когда они узнают, что я социопатка, они запрут меня на втором этаже и заколотят окна!       Она замерла, прижав ладони к вискам, словно пытаясь удержать внутри разлетающиеся мысли. Я не стал отвечать на выпад. Вместо этого я закрыл глаза и прислушался к её биоритмам. Первое, что я уловил — это бешеное давление. Гул крови в артериях был громче обычного: он вибрировал в воздухе тяжелым, неровным ритмом.       — Джаспер, я устала от вас. Вы везде. Давите и давите, — её голос дрогнул, в нём проступила та самая человеческая изношенность, которую уже не спрятать за сарказмом. — А я ведь вас даже не трогала. Всё, что с нами происходит, исходит от вас. Всё, что случилось — из-за вас. Что мне нужно сделать, чтобы вы наконец отстали?       Она подняла на меня взгляд — прямой, отчаянный, ищущий хоть какую-то зацепку. А я тонул в синеве её глаз, ощущая нечто новое и странное. Это не была истерика в привычном понимании, по крайней мере, не та, что я наблюдал столетиями. Это был тихий внутренний взрыв или скорее серьезный надлом, который мне захотелось исправить…       — Сказать правду, — произнёс я, склонив голову набок и снова оценивая её состояние. Каждое её слово отзывалось во мне неприятной волной. — Ты в порядке? Выглядишь неважно.       В тот же момент я увидел, как её взгляд поплыл, а тело качнулось. Она уже не слышала меня. Пальцы беспомощно полоснули по воздуху, пытаясь за что-то зацепиться, глаза закрылись и она начала оседать. Я успел поймать её у самой земли. Удержал за талию, чувствуя, как она по инерции вцепилась в мою куртку. Секунда — и хватка ослабла, а её голова бессильно откинулась назад.       — Чёрт бы тебя побрал, Ханна, — тихо прошептал я, обращаясь скорее к лесу, чем к ней.       Я застыл, вглядываясь в её серое лицо. Тут же бережно перехватил Ханну под коленями, прижимая к груди, и бесшумным рывком сорвался с места, превращаясь в размытую тень среди деревьев. Расстояние до дома стёрлось в одно короткое усилие — и вот я уже аккуратно, словно в руках моих был хрусталь, а не человек, опустил её на постель той же комнаты.       Дневной свет здесь раздражал. Он бесцеремонно лез в каждый угол, высвечивая то, что должно было оставаться в тени. В этом ярком мареве Ханна казалась совсем маленькой. Я почти не дышал, ловя её вдохи — ровные, но слишком тихие. Пальцы замерли в миллиметре у её щеки. Я не давал себе команды касаться её, но рука будто жила своей жизнью, неумолимо притянутая живым теплом.       «Надо снять куртку, ей станет легче дышать», — мысль стала спасительным оправданием. Я действовал механически, пытаясь не думать о том, насколько интимно это выглядит со стороны. Молния поддалась почти беззвучно. Я старался даже не задеть её кожу, боясь разрушить этот пугающий, похожий на глубокое забытье сон.              Когда куртка оказалась на полу, я принялся за ботинки. Без тяжелой обуви её ноги казались совсем крошечными и удивительно тонкими. И этот контраст — такая незначительная деталь — внезапно отозвалась во мне чем-то, подозрительно похожим на умиление и… нежность.       «Абсурд...»       Ещё недавно она доводила меня до белого каления, а сейчас это было полным безумием, каким-то безобразным наваждением — иначе я не мог объяснить то удовольствие, с которым смотрел на её босые лодыжки. На мгновение я обхватил её ногу ладонью. Моя рука, холодная и твердая как камень, казалась неестественно огромной на фоне её кожи.       Мне нравилась эта мягкость. Вряд ли Ханна позволила бы мне такую вольность, будь она в сознании. В моём жесте не было похоти — скорее странная потребность то ли спрятать её от всего мира, то ли, наоборот, оставить её такой: тихой и уязвимой, чтобы она просто не смогла уйти далеко.       Я выпрямился, но взгляд снова сорвался к её шее. Сел на край кровати и убрал влажную прядь с её лица — волосы пахли олеандром и моросью леса.       А потом я повёл рукой ниже. Там, где бледная кожа переходила в ключицу, багровели следы. Чужие грубые отметины. Называть того, кто их оставил, «мужчиной», было слишком много чести. Я осторожно оттянул ворот её футболки, заставляя себя смотреть. Внутри вновь зарычал зверь. Это не была просто злость — это была чёрная, густая ревность, от которой яду становилось тесно в моём теле.       Я закрыл глаза, и воображение тут же подкинуло обрывки: чужие руки, чужое дыхание, её тихие вздохи в ответ… Едкий привкус скопившегося яда во рту. Я пообещал себе, что сотру этого ублюдка в пыль. Я накрыл самый яркий кровоподтёк большим пальцем и прижал. Сильнее, чем нужно. Хотелось одновременно и отвернуться, и смотреть дальше, запоминая каждый тронутый другим мужчиной миллиметр её кожи.       Ханна нахмурилась во сне, и я тут же отдёрнул руку, словно обжегся. Если довериться инстинктам, которые я так упорно и безуспешно заглушал, — если хотя бы на миг позволить себе поверить, что она действительно моя пара, — то я мог бы претендовать на неё и имел бы на это право. Но сейчас я чувствовал себя лишь вором, который жадно разглядывает чужое сокровище, так и не решившись назвать его своим.       — Ты — ходячая катастрофа, — прошептал я, продолжая всматриваться в её лицо. — Поздравляю, ты единственная, кому удалось сделать мою вечность по-настоящему невыносимой… Только как прикажешь мне теперь с этим жить?       Я невесело усмехнулся собственному надломленному шепоту. Почти столетие я по крупицам выстраивал этот контроль, дрессировал себя и учился соответствовать Калленам с их идеальной самодисциплиной. Столько лет борьбы — и вот всё рассыпается в прах перед девчонкой, которая даже не пыталась меня очаровать. Она просто пришла и переломала все мои настройки, сама того не замечая.       Я просидел так около получаса, пока не уловил шум подъезжающей машины. Бесшумно встав, я вышел из комнаты и спустился вниз встречать Карлайла. Он смерил меня тяжёлым, но понимающим взглядом.       — Осмотри, пожалуйста, Ханну. Она потеряла сознание меньше часа назад. Сейчас вроде ничего не угрожает, но… всё же проверить стоит.       Карлайл коротко кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло понимание, которое всякий раз заставляло меня чувствовать себя перед ним девятнадцатилетним юнцом.       — Хорошо, идём, — мягко ответил он, снимая сырой пиджак.       Дневной свет всё так же безжалостно заливал постель, подчеркивая неподвижность Ханны. Я встал в самом темном углу комнаты, сложив руки на груди, превратившись в безмолвную часть интерьера.              Карлайл не стал включать верхний свет, довольствуясь серым сиянием из окна. Он присел на край кровати — на то самое место, где минуту назад сидел я, — и осторожно взял её запястье. В комнате воцарилась такая тишина, что я слышал, как пылинки танцуют в воздухе. Его пальцы коснулись её шеи, проверяя лимфоузлы, и задержались на тех самых отметинах.       — Что с ней произошло? — шепотом спросил он, невесомо касаясь этих следов.       — А на что это, по-твоему, похоже?       — По своей воли? — уточнил он, опуская руки.       — Думаю, да, — сказал я, еле удерживая напускное спокойствие.       Ритм сердца Ханны внезапно сбился, и я почти перестал существовать. Звук крови в её жилах стал другим — тяжелым, рваным, и бьющим в уши. Она приходила в себя не так, как обычно просыпаются люди: никакой сонливости или мягких движений. Её просто подбросило на постели. Тело свело судорогой, она выгнулась, вцепившись пальцами в простыни так, что ткань затрещала. Веки задергались, она пыталась открыть глаза, но они не слушались. Ханна не просыпалась — её в буквальном смысле выталкивало из забытья обратно в реальность.       — Ханна, ты меня слышишь? — голос Карлайла был мягким, доверительным. — Полежи немного, не вставай. Джаспер, принеси воды. И никого не впускай в комнату.       Я сорвался с места мгновенно. Кухня, стакан, ледяная вода — всё на автомате. Когда вернулся, Ханна уже пыталась бороться со своим телом. Её движения были неуклюжими, тяжелыми; она напоминала сломанную куклу, которую пытаются заставить танцевать.       Я остановился в паре шагов от кровати, сжимая стакан в руке и лишь чудом не расколов его. Наблюдать её слабость было невыносимо. Та, что ещё час назад бросала мне в лицо ядовитые словечки и угрожала превратить мою жизнь в ад, сейчас беспомощно рухнула обратно на подушки. Карлайл аккуратно помог ей сесть обратно.       — Я… дерьмово себя чувствую, — прохрипела она.       — Ханна, я задам тебе несколько вопросов, хорошо? — весьма деликатно начал Карлайл.       Она нахмурилась, глядя на пятно на своем гипсе, и коротко кивнула.       — У тебя раньше бывали такие обмороки?       — Нет, — бросила она, старательно, но безуспешно пытаясь оттереть несчастный бинт.       Девушка выглядела изломанной в этой своей попытке привести грязную повязку в порядок. Но в её движениях было столько упрямства, что это одновременно злило и впечатляло.       — Ты не ударялась головой в недавнем время? Может быть, падала? — предположил Карлайл.       Ханна усмехнулась. Короткий, злой смешок, адресованный лично мне. Она вскинула взгляд, проверяя мою реакцию. Я не отвел глаз и даже не шелохнулся, хотя внутри всё скрутило тугим узлом. Сломанное запястье, ссадины на спине и ушиб головы — всё это она получила из-за меня. Просто потому, что я был рядом.       — Я не ударялась головой, Карлайл, — глухо отозвалась она, снова возвращаясь к своему гипсу.       — У тебя на теле много синяков и… кровоподтеков. Я обязан спросить, Ханна. Тебя принуждали к чему-либо за последние сутки?       Воздух в комнате словно выкачали. Вопрос Карлайла ударил по мне почти физически. Ханна перестала терзать гипс. Она медленно подняла голову, и я увидел в её взгляде такую концентрацию яда, которой хватило бы, чтобы отравить весь этот дом. Она уставилась на Карлайла, как будто готовилась проткнуть его насквозь.       — Доктор Карлайл Каллен, — начала она, и в её интонациях снова прорезалась сталь, — мне казалось, за всю свою «многолетнюю» практику вы должны были понять, что такое приватность при общении с пациентом — это раз. Два: нет, всё было по обоюдному согласию. Единственные, кто меня к чему-либо принуждает — это ваша семья.       «По обоюдному согласию».       Мой глаз дрогнул, а на лице наверняка проступили желваки, которые я с таким трудом спрятал. Ещё секунда моего нахождения здесь и я бы точно взорвался.       — Я выйду, — бросил, отталкиваясь от косяка.       Голос прозвучал на удивление ровно, хотя рычание кололо язык. Я не стал дожидаться ответа и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Спустившись вниз, я чуть не столкнулся с Эмметтом и Роуз. Они что-то спросили — в их эмоциях сквозило колючее любопытство и раздражение, — но я прошел между ними, как сквозь туман, даже не повернув головы.       Вылетев на улицу, я оседлал мотоцикл. Рёв мотора на мгновение заглушил хаос в мыслях, и я сорвался с места, с силой впечатывая колеса в гравий. Скорость оставалась единственным способом не сойти с ума от всего, что бурлило в груди. Ледяной ветер хлестал по лицу, пытаясь вытравить из памяти запах Ханны и надтреснутую сталь её голоса.       «По обоюдному согласию...» Как, чёрт возьми, вычеркнуть это из памяти? Как перестать так реагировать на каждое её слово?»       «Она твоя пара», — уверенно шептал инстинкт, и от этой прямой мысли меня передёрнуло.       «Если это так, то судьба — редкостная тварь. Выбрать в пару эмпату, беспрерывно живущему в океане чужих эмоций, алекситимика? Девчонку, которая не в состоянии распознать, когда она голодна, а когда — влюблена? Это не благословение. Это, мать его, смертный приговор!»       Происходящее напоминало запечатление оборотней, но в каком-то извращенном, вампирском варианте. Ирония высшего порядка: эмпат, знающий о чувствах всё, столкнулся с тем, чему не мог подобрать чёткого названия. В этом не было ни капли той светлой любви, о которой говорят бессмертные. Только тёмная, собственническая жажда. Инстинкт защищать — да. Ревность, выжигающая нутро — более чем. Желание обладать — до хруста в костях. Но не любовь.       «Разве это должно работать так?»       Я резко затормозил у самого края обрыва. Пыль еще не осела, а я уже стоял на камнях, до боли сжимая кулаки.       «По обоюдному согласию. По обоюдному, чёрт возьми, согласию! Проклятье!»       Эти слова жгли сильнее, чем жажда крови в самые тёмные времена.       Мне нужно было ехать к Элис. Она ждала в нашей квартире, ждала объяснений и того Джаспера, которого знала десятилетиями. Но я не мог заставить себя думать о своей всё ещё жене. Я стоял, пригвождённый к этому месту собственной яростью и невидимой цепью, которая тянулась обратно к дому — к той самой комнате, где осталась она.       Я опустился на корточки и приказал себе немедленно взять себя в руки. Слишком много в последнее время лирики и совсем мало той военной выдержки, которой я привык гордиться. Горько усмехнувшись, я поднял с земли камень и начал машинально крутить его в руках. Пальцы сжали холодную породу, и по её поверхности поползли микротрещины. Я заставил себя сосредоточиться на этом простом физическом усилии. Раз, два. Вдох, что мне не нужен. Выдох.       Камень не выдержал и с сухим хрустом рассыпался в мелкую крошку. Я стряхнул каменную пыль с ладоней и поднялся.       «Если она — моя пара, то вся моя жизнь с Элис была лишь затянувшейся репетицией».       Но я не хотел в это верить. Мои мысли буксовали, отвергая такую правду. Взаимоотношения с Элис были понятны: десятилетия благодарности, нежности и покоя. То, что толкало меня к Ханне, не имело ничего общего с этими ощущениями. Оно было… уродливым, первобытным, трудно контролируемым. Оно не созидало, а требовало — ломать, подчинять и уничтожать любого, кто посмеет на неё посмотреть.       «По обоюдному согласию», — снова пронеслось в голове, вызывая новый приступ мерзкой ревности.       — К чёрту! — бросил я в пустоту, возвращаясь к мотоциклу.       Бороться с самим собой — всё равно что ввязываться в драку с тенью: изматываешь себя до хрипа, но так и не можешь нанести удар. Мои же собственные инстинкты бьют меня под дых, и от них не закроешься. Каждая попытка подавить эту тягу лишь высасывала силы. И сколько бы я ни убеждал себя, что это ошибка, аномалия, странность… глубоко внутри я будто бы уже сделал выбор, просто ещё не решился его озвучить даже самому себе.       Ясно было одно: притворяться, что ничего не изменилось — тактика трусливая и гнилая. Элис точно не заслужила того, чтобы я задвигал её на второй план, как ненужную больше вещь.       Я доехал до нашей квартиры слишком быстро. На автомате поднялся на этаж и уверенно толкнул дверь.       Элис стояла у панорамного окна, обхватив себя руками за плечи. Меня тут же накрыло волной её горечи, пропитавшей всё вокруг. Это лишь немного притупило мой огонь внутри. Она даже не шелохнулась, когда я вошёл и встал позади. Создавалось чёткое ощущение того, что она уже видела исход этого разговора. И от этого не становилось легче.       Я попытался привычно «дотянуться» до её настроения, чтобы хоть немного смягчить эту боль, но пальцы словно наткнулись на битое стекло. Да и мой собственный фон сейчас представлял собой такие руины, что дарить мягкость и покой мне было попросту нечем.       — Рада, что ты всё же соизволил прийти, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.       Я не уловил в этих словах обвинений — только болезненное смирение. Но я чувствовал, как её любовь ко мне продолжает свои попытки пробиться сквозь разочарование. Чтобы не задохнуться от омерзения к самому себе и не увеличить агрессию, которая никуда не исчезла, мне пришлось закрыться от эмоций Элис, примеряя на себя искусственную сосредоточенность. Я не пытался больше подойти к ней, обнять как сделал бы прежде, вместо этого я просто сел в кресло и уставился на цветок в вазе. Тот уже начал подвядать, и эта медленная смерть была почти олицетворением нашего грядущего разговора об отношениях.       Элис не кидала вопросов, выбрав выжидательную тактику переговоров. И моё предположение о том, что она уже имеет какую-то информацию из своих видений, крепло с каждой секундой. Годами я позволял ей обтёсывать себя, как камень, подгонять под тот идеальный образ, который она полюбила когда-то. Я шёл на это сознательно — хотел соскрести с себя ту застарелую жестокость, без которой раньше просто не выжил бы. Я добровольно отдавал ей право лепить из меня человека, способного на тихую жизнь в нашем вегетарианском клане.       Но быть удобным не значило быть слепым. Я допускал её попытки меня переделать, это позволило мне стать тем, кем я сейчас являюсь, но терпеть ложь… или недосказанность… В последнее время Элис явно что-то утаивала. Её недомолвки зудели под кожей, как мелкие занозы, которые не дают нормально двигаться дальше. Исчезла та пугающая, абсолютная прозрачность, что была между нами раньше. Теперь на её месте зияла такая пустота, что я перестал узнавать нас.       — Я не мог не прийти. Нам действительно пора серьёзно поговорить. Я больше не могу… хотя скорее не хочу тянуть с этим разговором, — обозначился я.       Элис наконец перестала изучать город за окном и плавно подошла к дивану, усаживаясь на его край. Она избегала моего взгляда и я перестал искать встречи с её.       — Прежде чем мы начнём, может расскажешь мне что тебе уже известно о Ханне? И прошу тебя, Элис, не выставляй меня идиотом больше, чем я уже успел себя им почувствовать.       Элис зло фыркнула и криво улыбнулась, будто я её оскорбил. Этот жест был резким, совершенно не вяжущимся с её привычным образом мягкой и понимающей спутницы. Не сказать, что мне это нравилось, но это подтверждало: я на верном пути. Наши будничные маски наконец-то были отложены в сторону.       — По всем правилам это ты должен оправдываться, а не я, — сказала она, полоснув меня взглядом полного обиды и злости.       — И за что же я, по-твоему, должен оправдываться? Очень хочу ознакомиться со списком своих грехов, — я не сдержал едкой усмешки. — За то, что твой ошейник спал с моей шеи? Или за то, что посмел задавать вопросы, которые не вписываются в твой идеальный сценарий?       Элис явно не рассчитывала на такой холодный отпор. Это её ещё больше разозлило. Раньше одно её разочарованное выражение лица заставляло меня сворачивать горы, лишь бы вернуть ей улыбку. Но сейчас этот механизм сломался, потому что я устал от слепоты.       — Ты называешь мою любовь ошейником? — она почти выплюнула это. — Значит, вот как ты теперь это видишь. Десятилетия, что я собирала тебя по кускам, когда ты выл от жажды и ненависти к самому себе… Это был всего лишь поводок?       Воздух резонировал в гостиной. А во мне, как ни странно, преобладала отрешённость.       — Ты передёргиваешь и цепляешься за мои слова, чтобы не отвечать на прямые вопросы, — я зацепился за её колючий взгляд и добавил: — Я не хочу ругаться, Элис. Правда. Я прошу лишь честного разговора.       Как я и предполагал, она не выдержала зрительного контакта и пяти секунд. Её плечи чуть поникли, а на лице проступила та самая обречённость, которую она так тщательно маскировала за гневом.       — Хорошо, тогда скажу я, — я замолчал ненадолго, подбирая слова, которых казалось не существовало. Настолько мне было сложно говорить дальше. — Я не могу сопротивляться притяжению к этой девушке. Не могу и… наверно больше не хочу.       Я медленно поднялся с кресла, чтобы просто отойти подальше и не впитывать состояние Элис каждой клеткой своего тела.              — Как я и сказал ранее я не испытываю влюблённости. Это скорее потребность, как в крови. — Я подошёл к окну, глядя на огни города, которые теперь казались мне просто набором холодных точек. — И учитывая это, я не могу быть с тобой, обманывая себя, а главное — тебя.       Я слышал как парят пылинки в воздухе, улавливал шум воды по трубам, как гудит город за окном. Чувствовал, как сейчас в этих стенах рушиться вся моя прежняя жизнь, слой за слоем. Горько — да, но вместе с тем, я как будто бы сбросил лишний груз.       — Ты правда думаешь, что будешь с ней счастлив? — вдруг выдала Элис, из-за чего я невольно вздрогнул.       Этим вопросом она выдала всё. Она больше не играла в неведение, не пряталась за туманными пророчествами. Это было искривлённое признание того, что наш предыдущий диалог был лишь глупым спектаклем, последней попыткой удержать меня на морально-этическом поводке. Стало вдвойне горько: «до чего же мы докатились».       Я медленно обернулся. Элис сидела всё так же неподвижно, но теперь в её позе не было достоинства — только застывшая обида.       — Ты не слышишь меня, Элис, — мой голос стал на пару тонов ниже, — меня тянет к другой женщине. К женщине, к которой я испытываю только инстинкты. При чём же тут счастье?       Она коротко, надломлено рассмеялась, не поднимая головы.       — Допустим, — бросила она, наконец вскинув подбородок. — И из-за этого ты хочешь оставить меня? Оставить семью? Всего чего ты достиг с нами?! Вычеркнуть всё, ради кого? Сумасбродной девицы, которая жалует других мужчин без разбора?       До меня дошла волна её брезгливости — той самой, которую «цивилизованные» Каллены испытывали ко всему низменному и неуправляемому. И это меня внезапно задело. Как будто я только сейчас соизволил открыть глаза и увидел то, что пропитывало нас годами. Я не оправдывал поступок Ханны, но и не мог обвинить её по-настоящему. В глубине души мне было удобнее верить, что её занесло из-за моего же сорвавшегося влияния, чем признать её прямое желание. А это замечание Элис… оно окончательно сорвало резьбу.       — Ты сейчас выглядишь как человек, который брезгливо подбирает подол, чтобы не испачкаться в грязи, — голос мой стал сухим и жестким. — Но ты забываешь, Элис: я был таким же «грязным». Эта «сумасбродная девица», как ты её назвала, хотя бы не притворяется святой.       — О, замечательно, теперь ты будешь её защищать? — она вскинула брови вверх, чуть ли не задохнувшись от возмущения.       — Да, буду. Потому что у меня есть все основания полагать, что Ханна — моя истинная пара.       Слова упали между нами с весом могильной плиты. Элис замерла, уставившись на меня, как на приведение.       — Я не жду от тебя прощения, — продолжал я, глядя ей прямо в глаза. — А тем более благословения. Но понимание — это всё, что я хочу от тебя получить. Даже если это слишком много, просто попробуй встать на моё место. Если я не прав, говоря это, то скажи: как бы поступила ты на моём месте?       В памяти детально всплыли её слова о истинных парах. Когда-то она воодушевлённо щебетала, что мы те самые две половины одного целого. И я верил, не имея причин сомневаться. Элис была для меня всем. Она и сейчас остается в моём сердце и мне больно от того, что приходиться говорить и чувствовать. Но честность и справедливость заявляют во мне о правильности моего поступка.       — Она — человек, Джаспер. И она никогда не захочет стать одной из нас. Я не вижу твоего будущего с ней, понимаешь? — колкость в разговоре сменилась мягкостью, не принесшей желаемого облегчения. — Ты погубишь себя, поддавшись так называемым инстинктам. Разве Ханна хоть что-то испытывает к тебе, кроме презрения? Я не могу поверить, что она та, кто тебе предназначена.       Я смотрел на Элис и видел, как она отчаянно пытается ухватиться за логику. Но, кажется, я эту стадию уже прошёл. Мой мозг больше не выстраивал цепочки причин и следствий — он просто фиксировал пульсацию этого нового, пугающего притяжения.       — Давай будем говорить о настоящем, а не о будущем. Что будет у меня или нет — оставим… Сейчас для меня было важно признаться тебе. Быть честным до конца, — я сделал паузу, чувствуя, как с каждым словом сжигаю за собой мосты. — Я не могу продолжать играть роль любящего мужа, зная, что мои мысли принадлежат не тебе. Это было бы самым гнусным предательством.       Меня рвало на части, когда я касался эмоционального поля Элис. Но я не вмешивался, не пытался «подкрутить» настройки её настроения, чтобы облегчить её боль или свою вину. Это надо было пережить нам обоим — в чистом, не смягчённом виде. Я опустил голову, буквально ощупывая эту точку невозврата. Внутри пульсировало только одно желание: уйти. Просто выйти из этой квартиры, где каждый сантиметр пространства напоминал о том, кем я пытался быть.       — А если я докажу тебе, что ты ей не нужен? — Элис поднялась с дивана и приблизилась ко мне, давя своим приближением сильнее.       — Что это изменит, Элис? — спросил я, и мой голос показался мне самому наждачной бумагой. — Ты думаешь, я ищу взаимности? Думаешь, я рассчитываю на счастливый финал с домиком и белым забором?       Я горько усмехнулся и сделал пару шагов к входной двери.       — Ты до сих пор не поняла. Моя потребность в ней не зависит от того, нужен я ей или нет. Это не сделка, где я жду отдачи. Даже если она ни разу не посмотрит в мою сторону без содрогания — это ничего не изменит в том, что я чувствую здесь, — я прижал ладонь к груди. — Ты хочешь доказать мне её безразличие? Хорошо. Но помни: я ухожу не «к ней». Я ухожу от этой лжи тебе, чтобы просто не свихнуться от притворства.       Я остановился у самого порога, чувствуя, как внутри ворочается то самое тёмное, что Элис так усердно пыталась закрасить пастельными тонами.       — Я даже скажу больше: иногда я хочу сломать ей шею. Просто чтобы эта пытка прекратилась. Но если я это сделаю, а она всё же окажется моей парой — я исчезну следом в ту же секунду. Ты это понимаешь? Это не любовь в привычном понимании. Сейчас это издевательство.       Я уже коснулся дверной ручки, намереваясь выйти отсюда и попытаться расправить плечи, как Элис тихо произнесла:       — У меня будет встречная к тебе просьба, — уверенность в её тоне, вынудила меня помедлить. — Не говори пока ничего остальным.       — Почему? — Я обернулся, нахмурившись.       Элис стояла посреди комнаты, как маяк. В этом её застывшем силуэте было столько же решимости, сколько и отчаяния.       — Я не сдаюсь, Джаспер. Я люблю тебя, как и ты всё ещё любишь меня. Пусть сейчас это и ощущается иначе... Назовём это паузой. Если расскажешь остальным — тебе же станет хуже. А я выиграю для нас время. Думаю, этот шанс мы заслужили.              Я смотрел на неё, и внутри шевельнулось что-то похожее на жалость, перемешанную с раздражением. Она всё ещё пыталась «выиграть время», будто мы были участниками шахматной партии, которую можно поставить на стоп. Она отказывалась верить в то, что доска уже перевернута.       — Время ничего не исправит, Элис, — тихо ответил я. — Оно только растянет агонию.       — И всё же, — она сделала шаг вперёд, и её взгляд стал почти умоляющим, — просто молчи. Неделю. Может две. Дай мне попробовать найти другой путь. Если ты действительно когда-то ценил то, что было между нами, ты дашь мне эту передышку.       Я почувствовал, как её надежда — зыбкая, тонкая, как паутина — коснулась моего сознания. Это не была манипуляция, просто искреннее желание утопающего ухватиться за соломинку.       — Хорошо, — бросил я, приоткрывая дверь. — Я промолчу. Но не ради шанса, Элис. А ради того, чтобы уйти без лишнего шума.       Я вышел, и звук захлопнувшейся двери поставил точку в главе, которую мы писали слишком долго. Впереди зияла темнота, в которую я вошёл, стараясь не оглядываться. Ночной воздух ударил в лицо, вымывая из легких запах парфюма Элис и дорогой мебели в нашей квартире. С каждым шагом тяжесть в груди сменялась странной, почти пугающей легкостью. Я шел к мотоциклу, чувствуя, как мир вокруг меняется: тени становились резче, звуки — отчётливее, а тот самый зов, который я так долго пытался задвинуть на задворки сознания, теперь гремел в голове набатом. И я захотел попробовать эту свободу на вкус, даже если она была ядом.