Глава 14. Мазохизм эмпата.

      Воспитание всегда было моим предметом для гордости. Я сознательно сберёг то, что вложили в меня ещё в далёком детстве, не желая подстраиваться под современные нравы. Мне нравился мой южный акцент, пусть временами его и приходилось скрывать. Я предпочитал чистоту речи дешёвому сленгу. Мне импонировала та непоколебимая выдержка, с которой я привык нести ответственность за каждое своё решение, и та старомодная учтивость, которая обязывала меня оберегать покой женщины, даже если всё, что я к ней испытывал, — лишь холодное чувство долга.       Дом моей семьи предстал передо мной в мрачном свете. Я не хотел переступать этот порог, не хотел натягивать на лицо фальшивую улыбку, кивать на каждое слово Элис и, конечно, не желал встречаться с Эдвардом, чей дар заставлял меня быть в постоянном напряжении. Но данное мной обещание неумолимо толкало вперёд, и я не мог ему противиться.       К несчастью, с телепатом мы столкнулись почти сразу, едва вошли в холл. Белла и Эдвард уже были там — вероятно, собирались на прогулку. После пары дежурных приветствий Элис с поразительной естественностью принялась рассказывать о каком-то фильме, который мы якобы смотрели накануне. Белла, выслушивая тонну слов в минуту, скорее учтиво улыбалась, нежели была действительно заинтересована, а вот Эдвард поддался лучезарному настрою, вовсю уточняя разные детали.       Я, как всегда, стоял чуть в стороне, сложив руки за спиной, и бросал на Элис тот самый «щенячий» взгляд, как однажды съязвил Эммет. С нашего с ней разговора в квартире прошло всего два дня. Меня больше не терзали сомнения, совесть наконец умолкла, но играть роль «обычного Джаспера» было крайне утомительно. Все мысли так или иначе возвращались к Ханне — её имя эхом отзывалось в голове, и лишь усилием воли я не позволял своим истинным думам вырваться на передний план. Я давно подозревал, что мой дар требует определенной склонности к саморазрушению, но никогда не думал, что однажды доведу это до подобного абсурда.       — Ты ведь хотела сегодня в центр? — тихо спросил я, склоняясь к Элис. Мой тон оставался мягким, но взгляд, который видела только она, был куда красноречивее. Нам стоило бы поскорее исчезнуть из этого дома, в стенах которого наш нелепый обман мог раскрыться за секунды.       — Да, конечно! — Она мгновенно всё поняла. Встав на носочки, она коснулась губами моей щеки, а её пальцы крепко сжали мою ладонь. — Я только переоденусь, это быстро.       Она упорхнула вверх по лестнице в своей воздушной манере. В воздухе остался лишь след её дорогого парфюма и обманчивое облако счастья, которое она создала так легко, что даже я на мгновение поверил в его подлинность.       — Давно я её такой не видела, — тихо произнесла Белла, крепче прижимаясь к Эдварду.       Я растянул губы в дежурной улыбке, скрывая за ней усталость от этой маленькой «игры».       — Что ж, всем нам полезно иногда вырываться из семейного круга. Как обстоят дела с Барнз?       Я поспешил сменить тему, которая тут же растворила всю лёгкость обстановки, делая дальнейший разговор нежелательным для всех нас.       — Всё… нормально. Похороны состоятся через пару дней… кажется, послезавтра. Дело закрыли как самоубийство, — после этих слов Эдвард поджал губы и крепче обхватил предплечья Беллы.       Я только слабо кивнул, не отводя взгляда. Эдвард выдержал его лишь мгновение, после чего ожидаемо отвернулся. Он испытывал дискомфорт и особо не скрывал от меня своё желание уйти от этой темы. Я аккуратно усилил его, подталкивая к действию. И когда они оба уже намеревались сделать первый шаг, в дверном проёме возникла фигура Эммета.       — Эй, а что за собрание? — он ввалился в гостиную и буквально своей массой разорвал мои «нити». — Вы что, опять в город? — добавил он, уставившись на меня и появившуюся рядом Элис, которая уже успела переодеться.       — Да, хотим ещё немного побыть вдвоём, — ответила она за нас обоих.       — Очередной набег на бутики, значит, — он хохотнул, усаживаясь на край тумбы. — Джаспер, держись. Если на пятом часу примерки ты поймешь, что больше не выдержишь — просто падай на пол и притворяйся мёртвым.       Я едва заметно улыбнулся, оценив его попытку разрядить обстановку шуткой, которой было уже лет двадцать.       — Пойдём, — потянув Элис на себя, произнёс я, добавив: — Увидимся завтра.       — О как, так вы в городе останетесь? — Эммет игриво поиграл бровями, на что я еле сдержался от всплеска раздражения.              — Не выдержишь разлуки? — отозвался я, поправляя манжеты уже у входной двери, которую открыл, пропуская Элис вперёд.       — А это предложение?       — И не мечтай, здоровяк, — коротко бросил я напоследок прежде чем выйти на улицу.       На улице влажный воздух неожиданно принёс облегчение. Мы быстро спустились к машине, и я привычным, отточенным жестом распахнул перед Элис дверцу. Она ловко скользнула на пассажирское сиденье, демонстративно напоминая мне о своей сверхъестественной грации, которая всегда вызывала у меня восхищение, но сегодня лишь подчеркивала, насколько фальшивым я чувствую себя сейчас.       Едва я сел за руль и двигатель отозвался приглушенным рычанием, тишина в салоне стала нагнетать неловкое напряжение. Элис не спешила включать музыку. Она сидела, повернув голову к окну, и я чувствовал её грусть с толикой раздражения, которые она пыталась скрыть.       — Завтра? — негромко переспросила она, когда мы выехали на шоссе. — Значит, ты действительно не хочешь возвращаться в наш дом?       Я коротко взглянул на неё и, чуть ли не обжёгшись о её взгляд, поспешно отвернулся обратно к дороге.       — Будет немного неловко, если Эдвард прочтёт то, что мы не сможем удержать в своих мыслях. Разве нет?       — Ладно, — подавленно произнесла она, отвернувшись к окну.       — В какой торговый центр тебя отвезти? — я решил дойти до конца. — Я оставлю машину тебе.       — А куда отправишься ты?       Элис вновь обратилась ко мне, но, не дожидаясь ответа, вероятно, узнала его самостоятельно. Салон автомобиля наполнился тяжелым разочарованием, из-за которого мне захотелось немедленно остановиться и выйти.       — Ты уже снял квартиру… — констатировала она.       — Да, снял, — я даже не попытался смягчить ответ и не стал оправдывать свои действия.       — Что ж, хорошо, тогда отвези меня в «МидТайн», — вдруг бодро выдала она спустя короткую паузу, включив следом музыку.       Резкая смена её настроения ударила по моим рецепторам не хуже электрического разряда. Бодрость, которую она транслировала, была настолько искусственной, что у меня свело челюсть. Элис умела возводить баррикады из напускного оптимизма быстрее, чем я успевал подготовиться.       — Как пожелаешь, — ответил я, плавно перестраиваясь в нужный ряд.              Намеренное поддержание дистанции с Элис и с семьёй в целом в последующие дни позволило мне уделить больше внимания самому себе. Внешне как будто бы ничего и не изменилось, однако внутренне каждый из нас претерпевал трансформации. Сначала всё выглядело как затишье перед бурей. В университете Ханна вела себя, как всегда, сдержанно и холодно. Каллены же предпочли сделать вид, что её знание о нас — само собой разумеющийся факт. Они даже проявляли что-то вроде дружелюбия, приветствуя её ежедневно как старую знакомую. Я же привычно притворялся предметом мебели, не отсвечивая понапрасну и выбирая излюбленную тактику — наблюдение. И чем больше места Ханна занимала в моей повседневности, тем труднее мне было сохранять привычную отстраненность.       Я был вынужден ежесекундно контролировать каждую клетку своего тела, которая тянулась к этой человечке. Я успел подметить, что она перестала царапать свой большой палец. Теперь Ханна гладила его указательным, когда о чём-то глубоко думала. Её синие глаза в эти моменты становились похожими на рябь морских волн в тёплую погоду. Глубокие, холодные и абсолютно непроницаемые для окружающих, но уже не для меня. Бывало, что я полностью концентрировался на её фоне, в котором непременно начинал утопать, причём с огромным удовольствием.       Ранее я был уверен, что научился считывать её. Как же сильно я ошибался… Из-за этой алекситимии мой дар, подобно всем талантам Калленов, работал с серьезными искажениями, раз за разом транслируя мне абсолютную бессмыслицу, не имеющую ничего общего с истиной. Ханна могла застыть, подобно статуе, с полуулыбкой на губах, разглядывая что-то в хмуром небе. Моя сила кричала об умиротворении, о тихом, почти детском счастье. Но стоило присмотреться внимательнее, и сквозь эту иллюзию проступал совсем другой цвет — густой, тёмный мазок печали. Как-то раз она слушала музыку, мелодия которой могла заставить любого человека прослезиться. Вполне логично было предположить, что она грустит, но нет. Она испытывала облегчение.       Каждый раз, пытаясь её понять, я ощущал настоящие помехи, вынуждающие меня смотреть на неё не только как эмпат, но и как обычный человек… В конечном итоге я нашёл то, в чём был уверен на все сто процентов. Ханна по-прежнему могла быть грубиянкой, не признающей банальных правил приличия. Но это было лишь плотным фасадом, который скрывал тяжёлую форму одиночества. Поначалу наше с ней сходство в этом даже пугало, но чем больше я наблюдал, тем яснее видел родственность израненных душ, которые просто привыкли соответствовать миру.       Для меня было очевидно: Ханна не придёт прощаться с Сарой. Но вот она — стоит в стороне, затесавшись в толпу немногих пришедших проводить несчастную студентку в так называемый последний путь. Я тогда замер, поймав её взгляд, устремлённый в яму. Внешне — лишь грусть, но я смог уловить иное. Внутри неё сплелись воедино презрение и глубокое сочувствие. Последнее было настолько чужеродным для неё самой, что она, вероятно, даже не придала этому значения. Но я наконец докопался до глубин её сознания. И это странным образом согрело.       Каждый день приносил что-то новое. Наши «случайные» встречи в коридорах университета стали настолько привычными, что я уже не удивлялся. Мне нравилось существовать в её фоне — там, где не было чужих эмоций, разрывающих мою голову. Нравилось вдыхать её запах — единственный, способный заглушить какофонию других «ароматов». И, конечно, нравилось просто смотреть на неё, гадая, что же она чувствует на самом деле.       Я видел её упорство, когда она пыталась взломать собственный мир, недоступный ей из-за алекситимии. Она брала книги из библиотеки десятками. В тот день её руки были заняты шаткой башней из тяжёлых фолиантов по психологии и когнитивистике. Я видел, как напряглись её предплечья, но она упрямо игнорировала вес, словно пытаясь доказать самой себе, что способна унести этот груз в одиночку.       Я наблюдал за ней из-за стеллажа. Привитые манеры вступили в прямое противоречие с потребностью оставаться безучастным наблюдателем. Джентльмен требовал помочь даме с тяжёлой ношей, но та моя часть, что питалась чужим напряжением, умоляла подождать ещё хотя бы мгновение. Да я и не думал, что она бы приняла мою помощь. Стоило ей заметить меня, как на её лице тут же появлялась гримаса презрения.       Звук падающих книг в тишине библиотеки прозвучал подобно обрушению стен, но я даже не вздрогнул. Стоял и смотрел на рассыпавшиеся фолианты у её ног, жадно впитывая то, что происходило с Ханной. Её напряжение было густым, злость — колючей и неприятной, но я стал смотреть намного глубже обычного. И нашёл то, что искал. Короткая, яркая вспышка смущения — наконец-то хоть что-то, присущее обычному подростку, а не ходячему кусочку льда. Я инстинктивно потянулся к этой эмоции, желая остаться на её волне, зацепиться за эту хрупкую нить нормальности. Но Ханна была эмоциональным ураганом, запертым в хрупком теле. Удержаться на поверхности её чувств было всё равно что пытаться устоять на гребне волны во время шторма — невозможно. Её состояние менялось слишком быстро, и я снова провалился в привычную пустоту.       Что-то было в ней. Что-то росло. Что-то росло и внутри нас.       К тому же, эта девчонка любила травить себя сигаретами, которые мне хотелось вырвать из её рук и немедленно затоптать в землю. Во-первых, едкий дым перебивал её собственный, неповторимый аромат. Во-вторых, эта пагубная страсть создавала иллюзию прожитых жизней, давящих на плечи шестнадцатилетнего подростка. Подобный контраст просто сбивал с толку. Но главная причина моего бессильного гнева крылась в другом: это убивало её. Я был вынужден молча смотреть, как она снова подносит сигарету к губам. Чувствовал, как внутри поднимается волна глухой ярости. Крикнуть, чтобы она прекратила? Нет. Это лишь укрепит её упрямое желание делать всё наперекор.       Но больше всего меня приводила в бешенство пара её вылазок в город. Сливаясь с тенями раскидистых сосен, я привычно стоял в парке под окнами её комнаты в общежитии. В моих руках была книга, лишь для вида. Но когда я учуял её запах гораздо ближе, чем должна была находиться её комната, я оторвался от бессмысленного занятия и поднял голову. Ханна спускалась по крыльцу, кутаясь в плащ одной из студенток, с которыми она изредка общалась. Я даже склонил голову набок, оценивая высоту каблука на её, кажется, ботфортах. А следом безрадостно гадал, что скрывает плащ цвета слоновой кости. И если учесть броский макияж, под ним скрывался явно не растянутый свитер. Я сжал книгу так, что корешок хрустнул, а обложка треснула. В голове снова зазвенело это проклятое: «по обоюдному согласию». Не помня себя, я оттолкнулся от ствола и, стараясь не привлекать внимания, двинулся за ней.       Я рассчитывал, что Ханна приведёт меня к тому мерзавцу, который оставил на её теле те кошмарные следы неделей ранее. И в голове уже рисовал то, что сделаю с этим подонком, кем бы он ни являлся и как бы Ханна к нему ни относилась. Но то, что ждало меня впереди, стало ударом под дых, от которого я на мгновение потерял связь с миром. Эта девчонка ходила в местный бар, чтобы подцепить себе любовника на ночь. Она была готова пойти с любым, кто более-менее подходил ей по каким-то своим критериям. Меня как будто придавило к полу от этой информации. Значит, той ночью, в этом же баре, в котором, к слову, я её тоже искал, она нашла то, зачем пришла… Мне захотелось немедленно уйти и перестать думать о ней в контексте своей истинной пары. Но всё, на что меня хватило, — это выйти на улицу, сделать глоток ночного воздуха и снова шагнуть обратно в этот ад. Я сделал всё, чтобы никто к ней не подошёл. Более того, я вмешивался и в её настроение, наплевав на границы. И уже через час, не получив желаемого, она уходила.       Я долго не мог избавиться от мысли о её испорченности. В мою эпоху таких женщин без раздумий называли падшими. Эта грязь никак не вязалась с образом моей истинной пары.       В ту же ночь, проводив её до общежития, я сел на скамью в парке и уставился в ночное небо. В голове застыл стоп-кадр: её образ и липкие, порочные намерения всего-навсего подростка. На периферии сознания вспыхнула мысль: я мог бы её проучить. Мог бы сам стать тем, кого она искала, приправив мимолётную связь своим даром.       Стоило этой идее укорениться, как я в ужасе от самого себя выпрямился и с силой провёл руками по волосам.       — Уитлок, ты сходишь с ума, — прошептал я, призывая себя прийти в чувство.       На следующий день в университетском кафетерии, под трескотню Эммета о бейсболе, я лениво наблюдал за совершенно другим столиком. Пока я «подогревал» спортивный интерес остальных, мой взгляд был прикован к Ханне.       Кора жаловалась ей на очередное задание профессора Шортера, Микки лишь поддакивала, и тут Ханна внезапно предложила помощь. Она уже достала тетрадь и, увлекая Кору, начала раскрывать «тайны» предмета. Это не укладывалось в её характер. Она должна была промолчать или, как минимум, съязвить, но никак не помогать. Я сконцентрировался на ней и, уловив это искреннее желание помочь, лишь презрительно фыркнул. Звук привлёк внимание Эдварда. Чтобы не дать ему повода заглянуть в мои мысли, я тут же подключился к их беседе, которая была мне совершенно неинтересна.       Был и ещё один момент, который удивил меня. В университете по-прежнему гуляли слухи обо мне, о Ханне, да и в целом о нашей семье. Никто из Калленов уже не обращал на это внимания. И я, признаться, тоже, до определённого момента. В корпусе «Б», притворяясь, что изучаю информационную доску, я стал свидетелем любопытной сцены. У фонтанчика с водой стояла группа студентов, среди которых была и Ханна. Рутинная болтовня вдруг приняла интересный оборот.       — Эй, Хофер, это правда, что ты до сих пор крутишь с Хейлом? — оклик одной из девушек, полный зависти и мнимого превосходства, моментально резанул мой слух.       Я отошёл на шаг назад, выглядывая из-за угла. Ханна подняла тяжёлый взгляд на девушку и улыбнулась так, будто в ней поселился сам дьявол.       — Я уже опровергала этот слух. Или это просто твоя влажная фантазия?        Рядом раздался сдавленный смешок Микки. Девушка, задавшая вопрос, вспыхнула до корней волос. Она явно не ожидала такого прямого и грубого ответа.       — Значит, просто попользовался и бросил, вернувшись к своей сестре? Как ни посмотри, унизительно… А по нему сразу так и не скажешь. Хотя чему удивляться — вся семейка донельзя странная.       — Странная? — Ханна рассмеялась, мягко кивая. — Забавно слышать это от человека, чьё главное достижение — высчитывать фазы чужого цикла по высыпаниям на лбу. Ты путаешь «странность» с тем, что тебе недоступно. Каллены не странные, они самодостаточные. Им не нужна стайка у поилки, чтобы казаться значимыми, обсуждая чужую жизнь. А что до Хейла… Ему не нужно «пользоваться» кем-то. Это уровень твоих парней с парковки, Стефани.       Ханна резко осушила бумажный стаканчик и с громким стуком отправила его в урну. Не оборачиваясь, она пошла в мою сторону. И мы ожидаемо столкнулись взглядами на пересечении двух коридоров. Она замерла на долю секунды, осознавая, что я всё слышал, а затем, театрально закатив глаза, молча прошла мимо. На моих губах сама собой растянулась улыбка.              Я тонул в калейдоскопе её спутанных настроений, которые с невероятным трудом поддавались моему дару. Мне хотелось ненавидеть эту девчонку, но ещё сильнее — прикоснуться к ней и при этом не сломать ей вторую руку. Я не находил в ней ни единого подтверждения, что она моя пара. Не видел того отклика, что горел во мне. И это было самым страшным. Если это не связь истинных, тогда что? Что за безумие движет мной? В последние дни молчаливого наблюдения я задавал себе эти вопросы всё чаще, но ответ так и не родился. Только глухое разочарование в своей односторонней тяге.       На лекции Крамерса Ханна вышла на трибуну защищать свой проект. Она расправила плечи, сосредоточенно свела брови, словно этот проект обещал ей баснословные гонорары, а не всего-навсего зачёт. В ней не было ни капли сомнений. Её уверенность была твёрдой, достойной восхищения, и я поймал себя на мысли, что завидую этому чёртову проекту — он хотя бы имел право на её полную отдачу. Почти заканчивая свою речь, Ханна наткнулась на мой взгляд. Она тут же запнулась и потеряла смысловую нить. Резко вздохнула, приоткрыв рот, и я увидел, как на её бледной шее судорожно дернулась привлекательная жилка. Её пульс превратился в набатный бой, который заполнял всё пространство между нами в этой аудитории, вытесняя всё лишнее и ненужное.       — Я… — она попыталась выдавить из себя продолжение фразы, но, продолжая смотреть на меня, не могла вымолвить и слова.       Ханна сжала края трибуны так сильно, что я услышал, как прохрустела старая древесина. Чувствовал, как её замешательство сменяется паникой, а затем — чем-то гораздо более опасным уже для нас обоих. Инстинкт немедленно защитить и избавить её от дискомфорта крепчал с каждой секундой. Мне пришлось вцепиться пальцами в сиденье стула, чтобы не сорваться с места. Я направил на неё волну прежней уверенности, лишь бы выровнять её дыхание.       — Извините, — наконец выдохнула она, резко отвернувшись от меня к профессору. Голос всё ещё дрожал, но она упрямо вздёрнула подбородок. — Кажется, я… потеряла страницу. Позвольте мне закончить выводы.       Ханна договорила последние предложения на одном дыхании, почти механически, больше ни разу не подняв глаз на аудиторию. Но я всё равно слышал её сердце — оно колотилось, выстукивая ритм, подаривший мне хрупкую надежду. На неё смотрели десятки глаз, и я знал: несколько пар из них взирала на неё с юношеским обожанием. Но лишь мой взгляд заставил её запнуться. В этом странном явлении я наконец увидел её истинную реакцию, отличную от привычного безразличия. Я не был для Ханны Хофер пустым местом. Я был кем-то… или в её случае, чем-то другим.       На следующий день на очередной лекции Крамерса в аудиторию вошла секретарь ректора, миссис Корнблат. От неё сразу повеяло сдержанным волнением. Я поднял на неё взгляд и прочёл в её глазах не просто служебное беспокойство, а глухую тревогу.       — Прошу прощения, мистер Крамерс. Мне нужно забрать вашу студентку — Ханну Хофер. Её ожидает ректор, — произнесла она, сжимая пальцы в замок перед собой.       — Да, конечно. Ханна, прошу — профессор кивнул Ханне, которая как будто бы примёрзла к стулу.       Она не знала причины вызова — это было очевидно. Я же, находясь в поле её эмоций, совершенно точно определил её страх, ударивший по мне неприятной дрожью. Ханна торопливо запихнула в сумку тетрадь и ручки и уже поднялась, когда я, не подумав толком, вскинул руку.       — Мистер Крамерс, могу я сопроводить Ханну? Ей в последнее время нездоровится.       Крамерс удивлённо вскинул бровь, переводя взгляд с меня на Ханну. А сама девушка замерла, так и не выпрямившись до конца. Она медленно обернулась, и в её глазах я прочитал не благодарность, а смесь раздражения и поутихшего страха. Она явно не хотела, чтобы я шёл с ней, но её желания сейчас были последним, что меня волновало.       — Хорошо. Так, продолжим нашу лекцию…       Я спустился по ступеням, мгновенно снизив напряжение, которое Эдвард, Элис и Белла транслировали в аудиторию. Следом стих и любопытный шёпот студентов. Я машинально взял сумку Ханны и слегка подтолкнул её вперёд, пытаясь оказать молчаливую поддержку. Но она лишь сильнее напряглась, выпрямляя спину до едва уловимого щелчка в позвонках, и ускорила шаг, пытаясь оторваться от меня. Я сжал руку в кулак, контролируя уже своё собственное раздражение.              Мы шли по пустому холлу. Я абстрагировался от стука каблуков миссис Корнблат, сосредоточившись на макушке Ханны. Что-то было не так. От неё исходила вязкая, густая волна боли. Дыхание стало рваным, но это была не паника — скорее, спазм.       Я попытался заглушить это, послав волну спокойствия в надежде, что дар сработает как анальгетик. На мгновение мне показалось, что это бесполезно. Но через пару шагов её плечи чуть опустились.       Миссис Корнблат остановилась у дубовой двери ректора, жестом попросив нас подождать.       — Успокойся, веди себя непринуждённо, — прошептал я, едва касаясь волос Ханны.       Не знаю, было ли это результатом моего недавнего вмешательства или чего-то ещё, но она просто кивнула, на этот раз не отстраняясь. Дверь кабинета ректора распахнулась, и миссис Корнблат, бледная как полотно, жестом пригласила нас войти.       Я придержал створку, пропуская Ханну вперёд. Едва мы переступили порог, взгляд Фокстона обратился к нам. Он ослабил узел галстука и посмотрел сначала на Ханну, а потом на меня.       — Мистер Хейл, вас я не приглашал, — произнёс он, когда я прикрывал за нами дверь.       — Ханне нездоровится. Я решил её сопроводить — учтиво отозвался я, делая шаг и вставая с ней плечом к плечу.       Фокстон поджал губы, набираясь смелости.       — Значит, вы уже в курсе? — обратился он к Ханне, полностью игнорируя меня.       — В курсе чего, мистер Фокстон? — её голос дрогнул то ли от раздражения, то ли от общего напряжения.       Ректор вздохнул и снова коснулся своего галстука нервным жестом. Он перевёл взгляд на меня, словно ища поддержки или обвиняя в чём-то, а затем снова посмотрел на неё.       — Нам звонил ваш отец. К сожалению… — он сделал паузу. — Ваша мать умерла сегодня ночью, Ханна.       Я медленно опустил свой взгляд на Ханну, потому что впервые ощутил от неё шок, замаскированный усталостью. Её тело стало оседать, и я приобнял её за плечи, удерживая на месте. Она застыла, и я понял, что мой жест вызвал у неё замешательство. Но это было к лучшему. Моё прикосновение послужило внешним раздражителем, который позволил ей взять себя в руки. Я буквально чувствовал, как её разум, лишённый естественных эмоций, лихорадочно ищет алгоритм правильной реакции.       — Понимаю, что услышать такую новость — шок для вас. Отец не смог до вас дозвониться, — голос ректора доносился будто издалека.       Я не сводил с неё глаз. Ханна дёргано кивнула в ответ, как будто не зная, что делать и как поступить дальше. Я вновь направил на неё лёгкую волну спокойствия. Не больше, иначе бы её алекситимия могла выдать всё что угодно.       — Спасибо, мистер Фокстон, — прошептала она, опустив взгляд в пол.       — Я провожу Ханну, мистер Фокстон, — произнёс я, пресекая любые возражения, и мягко направил её к выходу.       Едва дверь кабинета закрылась, я отстранился. Ханна тут же потянулась к сумке, но, вытащив телефон, замерла, вперив взгляд в экран. Кажется, для человека её склада ситуация, требующая мгновенного эмоционального отклика, была сродни параличу — она попросту не знала, какую «кнопку» в себе нажать. Заметив её полную дезориентацию, я молча забрал аппарат. Нашёл контакт её отца и нажал на вызов.       Мой голос звучал ровно и учтиво, с той неуклонной сдержанностью, которая была сейчас необходима. Я говорил за Ханну то, на что у неё не хватило бы сил и терпения: приносил соболезнования от её имени, ссылался на «тяжёлое состояние» и заверял, что мы вылетим ближайшим рейсом.       Ханна стояла рядом, не шевелясь и почти не моргая. А я буквально «грелся» в лучах её эмоций — она была благодарна, хоть за этой благодарностью и тянулся шлейф неловкости от собственной беспомощности.       Стоило мне закончить разговор, как к ней вернулась способность дышать и моргать.        — Что значит «мы»? — спросила она с колючими нотками в голосе.              После того как я впервые так отчётливо ощутил её тепло по отношению ко мне — пусть и при таких обстоятельствах, — я во что бы то ни стало хотел сохранить этот хрупкий мост между нами.       — Это значит, что видение Элис сбывается, — ответил я, вдыхая воздух, пропитанный её острым ароматом. — Одна ты не поедешь. Надеюсь, тебе хватило двух недель, чтобы «отдохнуть» от нас.       Мне не хотелось уходить, оставляя её одну в этом дремучем лесу эмоций, которые переплетались внутри неё змеиными клубками. Но я был уверен: останься я рядом ещё на пять минут, и она вспыхнет, как спичка, не выдержав давления — и физического, и душевного.              В этот момент я был почти рад её убеждённости в собственной «социопатии». Эта броня была её единственным спасением. Знать о потере матери и при этом не ощущать этого должным образом — худшее издевательство над человеком. Пусть пока будет так: тело, которое кричит, пока разум молчит.       Уходя, я гнал от себя мысли о том, как она будет переваривать это в одиночку. Эта картина была невыносима. Вместо этого я сосредоточился на задачах: купить билеты, отправиться на её родину, поддержать так, как не смог бы никто из её окружения. Я должен был контролировать ситуацию от и до. Это было единственное, что удерживало меня от желания немедленно вернуться и силой забрать её боль, которая тихо закипала внутри неё.       Все видят в Ханне как минимум угрозу, а я, благодаря своему дару и притяжению к ней, за эти две недели увидел в ней одинокого и замкнутого человека. Она лишь маленькая девочка, которая оказалась заперта внутри себя же. И в этом нет её вины. Она может и хочет выбраться, но не понимает, как это сделать и где найти выход. Обычно люди переживают горе открыто: кричат, плачут, и лишь со временем их эмоции становятся слабее. У Ханны всё было по-другому. Её боль не находила выхода, а накапливалась внутри, становясь тяжёлой и острой. Вероятно, именно из-за этого она так груба и импульсивна. Это её единственная, естественная защита…       Моя затянувшаяся роль молчаливого наблюдателя наконец-то закончилась.