Про гигиену рта

Поздний вечер наступил на ферме. Где-то вдалеке, в темноте, ровно и неумолчно трещали сверчки, а под самым крыльцом, свернувшись клубком посапывала Гретхен. Только на кухне горел свет. Пятна и тени плавно перетекали по деревянным стенам и ручкам шкафчиков. За столом, чуть ссутулившись, сидел Фредрих. Пальцы уверенно держали карандаш, он аккуратно выводил линии в своём блокноте, бумага чуть шуршала при каждом движении руки. Иногда он тихо выдыхал через нос, недовольно поправляя линию. В тени за ним, прислонившись к раме у лестницы, стоял Елисей. Он молчал, но взгляд его неотрывно скользил по немцу. На этот раз он не следил что там он рисует - он изучал его. Изгиб шеи, когда Фредрих наклонялся, едва заметное движение пальцев, чёткий профиль. «А что, если…» - мысль пришла внезапно. Он сделал тихий шаг, приблизившись, и тень Азова скользнула по столу. Шварц, к удивлению, не заметил. Его голова была наклонена, ресницы отбрасывали крошечные тени на щёки. Ещё шаг. Ещё. Елисей уже чувствовал тепло его плеча, уже видел, как свет лампы ложится золотом на гладкую кожу шеи. Он чуть наклонился, и его дыхание коснулось чужой щеки. Ещё полсекунды - и… Резкое движение. Фредрих поднял голову и обернулся так внезапно, что в глазах Елисея мелькнул испуг. Их взгляды столкнулись. Елисей застыл, как мальчишка, которого поймали на том, что он не должен был делать. Его губы были вытянуты в трубочку, а в глазах - странная смесь надежды и внезапной паники. Фредрих приподнял одну бровь, словно сканируя его с ног до головы. - Ты что делаешь? - голос его был ровным, но твёрдым, с тем оттенком, который не оставлял места для возмущений. Елисей почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он попытался ухмыльнуться, но получилось как-то неловко. - Я… э-э… Фредрих не дал договорить. Он поднял руку и - шлёп - ладонью закрыл Елисею рот. - Ты этими губами куриц целовал. Помой рот, - сказал он серьёзно, даже с лёгкой ноткой брезгливости. - Мффф?! - вырвался приглушённый возмущённый звук. Фредрих смотрел на него строго, но в уголках глаз уже дрожала тень улыбки. - Сегодня. У сарая. Ты гладил ту рыжую и говорил ей, что она «твоя доченька». Я видел. Елисей зашевелился, пытаясь вывернуться. Он сделал глаза максимально круглыми, брови поднял в жалобной мольбе. Даже ресницы театрально затрепетали. Фредрих молчал, смотрел и снова молчал. И наконец с долгим, нарочито тяжёлым вздохом отпустил его. - Иди помойся. Потом. Елисей тут же расплылся в улыбке. - Значит, «потом» все будет? - уточнил он с таким видом, будто уже выиграл спор. - Я сказал - помойся… - начал Фредрих, но договорить не успел. Азов мягко перехватил его запястье, отвёл руку в сторону и - быстро, почти впечатавшись лицом - коснулся губами его щеки. Немец остолбенел. Елисей отпрянул, сияя так, будто только что сбылась мечта всей его жизни. - Всё, бегу мыться! - крикнул он уже от двери и выскочил на крыльцо, оставив после себя запах дыма и тёплого хлеба. Фредрих сидел, глядя на пустую дверь, чувствуя, как уши медленно теплеют. Он опустил взгляд на блокнот - и увидел, что в самом центре аккуратного рисунка фермы теперь расплывалась тёмная клякса от того самого неловкого движения руки. Он вздохнул. Но в уголках губ всё-таки появилась едва заметная тень улыбки. Елисей спустился по деревянным ступенькам крыльца и направился к колодцу. Доски под ногами тихо поскрипывали, коза Гретхен приоткрыла один глаз, но, поняв, что никакой угрозы нет, снова уснула. - «Помойся»… - фыркнул он себе под нос, подходя к ведру. - Ну ладно, будет тебе «помытый». Скрестив руки на груди, он взглянул на холодную воду в ведре. Секунду колебался, потом зачерпнул ладонями и плеснул себе на лицо. Вода обожгла кожу ледяным уколом, заставив вдохнуть сквозь зубы. - Ух… - пробормотал он, вытираясь рукавом. - Нет, так скучно. Он достал из кармана мятую веточку мяты - ещё с того вечера, когда собирал травы для чая. Потёр её пальцами, вдохнул аромат, а потом зажал между зубами и принялся полоскать рот прямо над колодцем, булькая с преувеличенным старанием. - Фре-ед-рих, я чи-и-сты-ый! - пропел он нарочно гнусаво, выплюнув в траву мятный комок. В окне дома, освещённом лампой, показалась тень. Фредрих стоял и смотрел на него. - Ты серьёзно? У нас раковина в доме так-то есть - его голос звучал сквозь стекло приглушенно. Русский, не обращая внимания, зачерпнул ещё воды и на этот раз плеснул себе на голову. - Ну что, пустишь меня обратно? - крикнул он весело. - Только если не будет капать на пол, - сухо ответил Шварц и исчез в глубине кухни. Азов ухмыльнулся и, тряхнув головой так, что брызги полетели во все стороны, зашёл в дом. Фредрих снова сидел за столом, но рисунок был закрыт блокнотом. - Ну? - Елисей подался вперёд, уперев ладони в стол. - Одобряешь? Фредрих оглядел его с ног до головы. Капли всё ещё стекали по его вискам и шее, рубаха прилипла к плечам. - Ты мокрый, - констатировал он. - Это называется «свежий и чистый». - Это называется потом простудишься. - А я думал, ты рад, что я теперь без… - Елисей замялся, прикусил губу, - …куриного привкуса. Немец чуть прищурился, но уголки его губ дрогнули. - Садись. И не трогай мой карандаш. Елисей сел. И, конечно, первым делом потянулся за карандашом. - Руки, - тихо сказал Фредрих, даже не глядя. Азов замер, пальцы уже почти коснулись карандаша. - Какие руки? - попытался он изобразить невинность. - Те, что лезут туда, куда не надо. - Хм, странно… - Елисей театрально осмотрел себя. - Кажется, у меня таких нет. У меня только руки, которые творят чудеса и прекрасные стихи. - Да, - сухо заметил Фредрих, - чудеса беспорядка. - А ещё чудеса радости в твоей унылой жизни, - не остался в долгу Азов, чуть привинувшись ближе. Шварц вздохнул, открыл блокнот и продолжил выводить линии, будто тот сидящий рядом нарушитель покоя его совершенно не беспокоил. - Не мешай. - Я и не мешаю, - возразил Елисей, - я создаю творческую атмосферу. - Ты создаёшь шум. - Шум - это музыка, если знать, как слушать, - сказал он и, подперев щёку ладонью, стал пристально разглядывать Фредриха, явно больше изучая его профиль, чем рисунок. - Вот, например, твои карандашные штрихи… они звучат, как… как шаги по песку. - Угу, - отозвался тот невовлеченно. - А когда ты морщишь брови, это как предупреждение перед грозой. Фредрих наконец оторвался от бумаги и посмотрел на него. - Ты описываешь рисование или пытаешься ухаживать? - А какая разница? - Елисей улыбнулся слишком широко. - Разница в том, что одно из этого ты делаешь неплохо, а второе… - Фредрих вернул взгляд к рисунку, но в голосе его мелькнула тень насмешки, - …стоит ещё потренироваться. - О-о, вызов принят! - оживился Елисей, опёрся локтем о стол и чуть подался вперёд, опасно сокращая расстояние между ними. - Могу потренироваться прямо сейчас. Немец снова не поднял глаз. - Только попробуй испортить мой рисунок - и я... - Что ты? - Русский склонил голову набок. - Запишешь в список дел «убить Елисея»? - Нет, - наконец усмехнулся Фредрих, - просто отдам тебе карандаш… и заставлю дорисовать самому. - Пф - фальшиво возмутился Елисей. - Это не угроза. - Угу. Вот и посмотрим, как ты будешь выкручиваться. И он - неожиданно для самого себя - положил карандаш на стол перед Елисеем. - Ну? - спросил он с лёгким вызовом. Азов замер, глядя то на карандаш, то на Фредриха. - А вдруг я нарисую что-то… что тебе понравится? - Вот это-то меня и пугает, - тихо признался Фредрих. Елисей медленно взял карандаш двумя пальцами, как нечто бесконечно ценное. - Значит, мне доверили священный инструмент, - произнёс он с видом, будто получил мешок с золотом. - Теперь главное - не опозориться перед мастером. Фредрих, склонив голову, наблюдал. - Просто рисуй, - сказал он, но в голосе уже чувствовалась подозрительность. Елисей, подмигнув, развернул блокнот к себе и начал быстро-быстро чертить. Линии шли криво, хаотично, он то давил слишком сильно, то почти не касался бумаги. Щёки его подрагивали от сдерживаемого смеха. - Что ты там… - начал было немец, но замолчал, когда Азов, торжественно приподняв блокнот, показал результат. На странице красовался… ну, что-то отдалённо напоминающее мужской половой орган, но в настолько карикатурной, нелепой форме, что он больше походил на перепуганного червя с глазами и короной на голове. - Это… - Шварц заморгал, подыскивая слова. - Это что, по-твоему? - Искусство, - абсолютно серьёзно ответил Елисей. - Аллегория человеческой хрупкости и величия одновременно. - Это аллегория твоей незрелости, - сухо заметил Фредрих, но уголки его губ начали предательски дёргаться. - Не правда, - продолжал русский с напускной обидой. - Здесь глубокий смысл. Вот эта корона - символ власти. Эти глазки - мудрости. А вот это… - он ткнул пальцем в особенно кривую линию, - …это жизненные испытания, которые нас гнут, но не ломают. Фредрих закрыл лицо ладонью. - Боже, зачем я дал тебе карандаш. - Чтобы вдохновиться! - радостно заявил Елисей, уже выхватывая блокнот обратно. - Подожди, я ещё добавлю… - Не смей! - Шварц потянулся, чтобы вырвать блокнот, но Азов уже успел пририсовать к короне крылья и написать внизу размашистыми буквами: "Король Пипин, Повелитель Всего". - Всё, - сказал Фредрих, с силой захлопывая блокнот. - Карандаш у тебя отбирается навсегда. Уйди с моих глаз, пока я не придумал что с тобой сделать. - Ты ничего не понимаешь в искусстве... - обиженно прозвучало от уходящего Елисея.