1.3

Эпизод первый, третья часть «Затуманенность» Ещё восемь дней без солнечного света, и кажется, что она сойдёт с ума. Ей неведомо, каково это было там — среди деревьев на открытом воздухе, либо в церкви, может, в своей квартире. Теперь же с ней остались серые стены, измазанные чужой кровью, ржавая решётка и тускло пробивающийся свет сквозь окошко почти под самым потолком. Время будто остановилось, замерло на полушаге, словно кто-то поиздевался над ней. Оставили на выживание в тёмном мире, в котором вот уже сколько времени она борется сама с собой. Сама Виктория ничего не испытывала, глядя на металлические наручники на ногах и руках, что под тяжестью свисали вниз. Кожа начала немного натираться на запястьях, но не так сильно, чтобы выходила кровь. Глаза были уставшими, будто она не спала несколько ночей подряд, а может, так и было. Истощённое лицо с заметными чертами сказывалось на голоде и унынии. Крестик, что оставался единым её утешением, забрали. Единственное сокровище и подарок от тёти в детстве у неё оторвали живьём с шеи. Как живьём выбили её последние силы признаться в содеянном. Она уже несколько дней подряд не проронила никому ни слова. Как тогда. Было слишком иронично, что прошлое возвращаеться, а ситуации повторяються. Ломка от сигарет с каждым днём всё больше въедалась ногтями в её кожу. Единственное, что оставалось делать, — в сотый раз смотреть на очертания бетона под ногами или линии на ладонях. Как в любой другой день, за решёткой послышались голоса. Время было, наверное, обеденное — все были в добром здравии и общались издалека. Надзиратели уже не приходили к ней, чтобы вытащить на обед, лишь небрежно кидали миску ей под ноги. Поэтому тело дрогнуло, услышав из-за решётки голос Вейтерса. Виктория не слышала, о чём он говорит с надзирателем, но слышала, как тот пытался с ним поспорить. Решётка со звоном открылась, но Виктория к ней не поспешила. Она, как и прежде, сидела на кровати, прижав к себе колени и положив на них прикованные наручниками руки. Рейн сделал несколько шагов, но остановился, когда увидел, в каком она состоянии. Ему не было страшно за её поведение, он не боялся, что она ему навредит или, что ещё хуже, навредит себе, вовсе нет. Он остановился, потому что испытывал вину. Потому что видел её бледное, как мрамор, лицо — его рук дело. Легкий шлейф дежавю. Он беззаговорочно поверил чужим словам и доказательствам. Знал, что рано или поздно все узнают правду, найдут тонкую нить связи и она окажеться для всех предателем. Знал, но ничего не мог с этим поделать. Она не хотела. Виктория не поднимала глаз, не говорила ни слова, она знала, что он хочет спросить, что он чувствует, что знает, но она не могла. Не могла кинуться к нему с извинениями, ведь сама выбрала этот путь, сама ему об этом рассказала. Она виновна, и железные наручники — тому доказательство. Вместо лица Вейтерса она посмотрела на них. На металл, что, как её оберег, видел немало смерти. На металл, что мог бы сковывать её руки в последний раз ещё много лет назад. А она, как последний выживший, предотвратила это, сбежав навсегда. Долго ли это длилось? Виктория не знала, был ли помутневший разум её врагом, но сейчас она видела всё, как было. То, что теперь невозможно изменить, и то, что навсегда отправится за ней следом, куда бы она не пошла. Это произошло двенадцать лет назад, когда девушке по имени Виктория Ритчел почти исполнилось шестнадцать лет. В один семейный праздник — день рождения родителей, что, к удивлению, родились в один день холодной зимой, — приехала родная тётя девушки — Кейлин Мильтон. Не сыскать более благодушной женщины на белом свете, чем она. Иногда растущую в тени ненависти родителей Ритчел это забавляло. Виктория иногда подслушивала разговоры родителей на кухне, как тётя Кейлин «зарабатывала», будучи медсестрой в дряхлой государственной больнице. Мужа у неё никогда не было, а часть родственников погибла быстрой смертью, будь то ДТП или болезни. Виктория бережно хранила молчание во всём, что касалось её тёти. В тот заснеженный день Кейлин подарила на их день рождения дорогие украшения в виде наручных часов для отца и блестящих серёжек для матери. Ритчел, как сейчас, помнит те мелкие диаманты в серебряной оправе, которые можно было заметить издалека. Тетя тогда не забыла и о своей племяннице, которой подарила церковный крестик. Виктория осмотрела его с обеих сторон, заметив ручную надпись, но так и не поняла, что там было написано, как её мать позвала всех к столу. К сожелению, понемногу начал стираться из памяти момент восхищения матери, когда та уже в сотый раз смотрела в зеркало, поправляя свои медные кудри. Но невозможно было забыть силуэт её мёртвого тела, что лежал на диване в гостиной вместе с телом её отца. Несколько, насколько Виктория помнит, выстрелов из огнестрельного оружия на каждом теле — от лёгких и до серьёзных. Вдобавок ещё порядком десяти ножевых ранений. Всё, что она запомнила, — как она держала в руках ниоткуда взявшийся нож в крови и рядом валявшийся пистолет тёти. Не дожидаясь, пока девочка опомнится, Кейлин потащила трупы в ванную, попутно завернув на кухню, когда возвращалась к телу отца. Всё это время Виктория смотрела на тела родителей стеклянными, пустыми глазами. Неизвестно, что в них отражалось: грусть, шок, неверие, радость или же вспыхнувший огонь и прилив жара из ванной комнаты. Может, это было тепло тёти, что взяла её за руку, выбежав из пылающего дома. Или же ей показалось, и это был пронзительный холод, когда ещё до появления пожарной, тётя Кейлин стояла на коленях перед неизвестными людьми в костюмах. Тогда она молила о чём-то или холодно отвечала, не желая встревать в неприятности. Виктория помнила лишь дуло пистолета, направленное к её виску, и громкий выстрел с брызгами крови в разные стороны. Тогда они все были мертвы, убийца тёти уехал, а дом сгорел. Единственное, что осталось у спрятавшейся и израненной увечьями Виктории — крестик, который она небрежно кинула в карман. Теперь же единственную выжившую, двадцатисемилетнюю Викторию, обвиняют в грехах ее тети и молчании об убийстве её родителей. Как свидетельствовало закопанное в лесу тело её тёти со многими другими и вместе с таким же крестиком в осторожном бархатном футляре. От повторного воспоминания об этом дне Викторию накинула дрожь, но она лишь оторвала глаза от пола, наконец подняв их на стоявшего в проходе Вейтерса. Её полуприкрытые глаза в тёмной комнате на миг заблестели, отчего Рейну будто стало не по себе. На секунду перед ним был не человек, точно хищник, что через секунду впитается когтями в его шею и разорвет, не задумавшись, оставляя только брызги и валявшиеся сломанные кости. — Извини, — кинул Рейн. Виктория прекрасно понимала, за что он извинялся. — Сама виновна, думая, что смогу вернуться к обычной жизни, — будто прочитала его мысли. Виктория изредка покашливала из-за пересохшего горла, возвращая взгляд на монотонные стены. Рейн засмотрелся на её лицо, на месте хищника оказалась жертва. Брошенная всеми, в старых вещах и с растрёпанными волосами. Но дух оставался тот же, неприкосновенный, отдалённый. — Решила расскаиться за грехи и умереть? Ты больше не та, кем была восемь лет назад. — Было это когда-то или сейчас, не важно, я - убийца, Рейн, ты же знаешь это. — Ты не можешь пройти через это снова. Виктория крепче сжала зубы от навязчивой мысли. Руки опустились к середине ног и натянув ланцуг так сильно, что наручники впивались в кожу, образуя неглубокие раны. Капли крови выступили на поверхности, и руки упали на пол. — Тебе пора уходить, — бросила на последок Ритчел и, падая без сознания, свалилась на пол. Рейн кинулся к ней, хватая за лицо и судорожно проверяя пульс. Дышит. Несколько дней голодовки, не зажившие раны и проблемы со здоровьем слишком плохо сказывались на ней. Рейн схватил её за руку — холодная, будто неживая. На звук падения и сорвавшегося с места Вейтерса прибежали надзиратели и ответили от лежащего рядом тела. Такой он увидел её в последний раз: не живой. Когда двое надзирателей скрылись за поворотом, к лежавшей замертво девушке подошёл третий. Тот легко, без лишних движений, опустился на одно колено и присмотрелся к её лицу. Пересохшие губы потрескались, с выступавшими на них каплями крови. Лицо в грязи с подтеками от редко падающих слёз. Ресницы еле дрожали, показывая мимолётные признаки жизни. Одежда была такой же вымазанной, время от времени в небольших каплях красной жидкости. Руки — всё в давно заживших шрамах от разных орудий пыток, разбросанных по всей длине. Поверх них виднелись и новые, вскрытые по периметру, неглубокие ранки. Ноги были такими же исцарапанными в хаотичном порядке, но один шрам из всех выбивался, похож на тереновый венец обрамляющий ее щиколотку. Именно его он и искал. Глаза пробегались по каждому сантиметру доступной кожи, включая тонкую и уязвимую шею. Мужчина прислонил два пальца к её подбородку и приподнял вверх, давая доступ к воздуху. Из его губ полезла лёгкая ухмылка, совсем непримечательная. В маленькое окошко под потолком засветило солнце. Яркие лучи упали на его лицо, в том числе и на глаза, что отличались своей необыкновенностью. Безбрежное море и безкрайний густой лес. — Пришла пора отправиться в ад, дорогая, — прозвенел голос над её ухом. Виктория не могла знать и слышать, что он ей говорил, но её брови на миг нахмурились. Будто она знала, кто перед ней, чуяла нутром и всем телом, что противилось ему. Будь ей власть над своим телом в этот момент, она бы бежала, вжималась в решётку всем телом, сорвала бы голос от крика, и красными глазами не видела бы ничего. Ритчел знала, что за ней придут, рано или поздно она станет для них преградой. Направят дуло пистолета так же, как направили на её тётю, когда она, трусливая мышь, вжималась в забор со всей силой. Виктория боялась не смерти, Виктория боялась их. Тех мучительных часов с ними, присутствия, когда каждый день проходил с оружием в кармане. Когда она вдыхала яд вместе с воздухом и тех бессонных ночей. Она сама нарекла себя на эту участь, ей же за это и расплачиваться. Выхода нет. Она обречена.