Часть 11. Птичья клетка

             В тот вечер, заблаговременно вернувшись домой, Боря не обнаружил в квартире своей жены. Он позвонил Марине, и она сообщила ему, что Надя говорила ей о скором запуске нового проекта, и что, скорее всего, она занята им. Проведя несколько часов в раздумьях, кем мог оказаться ее «новый проект», Боря на всякий случай заехал в офис, который к тому времени был уже закрыт. Свет в окнах не горел, однако недалеко на парковке возле универмага стояла ее машина. Он мог бы позвонить Наде, но он оставил ей возможность, дав маленький шанс развеять его сомнения по поводу своих подозрений.               Не раздеваясь, он ходил взад и вперёд по дому своим тяжёлым шагом и вглядывался в пустые углы комнат, сметая пальцем недельную пыль на меблированной поверхности и перемалывая ее между подушечек своей липкой от пота кожи, превращая в грязь. Начинало смеркается, но он не включал ламп, продолжая создавать впечатление отсутствия внутри всякой жизни, чтобы ненароком не спугнуть птицу, которая может захотеть вернуться в свою клетку. Зайдя в темную спальню, он подошёл к Надиному столику с высоким зеркалом, на котором лежали знакомые ему безделушки. Все было на своем месте, как и ее платья, рубашки, юбки и прочее тряпичное барахло, которым был набит ее шкаф. Не было лишь её и его уверенности в том, что ее отсутствие – это случайное совпадение.               Той ночью она не вернулась. Холодильник был пуст, даже запаха ее духов не было слышно в воздухе, будто эту квартиру оставили не на день или два, а дольше. Боря вдруг задался вопросом, почему в нем всегда царила безоговорочная уверенность в том, что его молодая жена всегда будет ему верна. Но он не бил тревогу ещё и от того, что уже давно предусмотрел это, ещё в тот день, когда сообщил ей о своей недельной командировке. Он сам позволил ей эту вольность и теперь расплачивался за свою милость, скрывающую под своей наивной маской коварную западню.               – Але, Володя? Здоров, – набрал он номер Каверина. – Мне нужны люди, из твоих. Надо проследить кое за кем. Когда-когда – сейчас же! Найдешь? Тогда записывай.               Тем временем на другом конце города Надя находилась в номере гостиницы Аврора, скинув с себя плащ и туфли рядом с широким зелёным плащом и мужскими ботинками.               – Почему ты оправдываешь ее? Это же так низко вторгаться в молодую семью, – произнесла она, задирая юбку, и медленно расстегнула молнию без малейшего стеснения, сняв чулок так, что в этом движении сквозила некая непристойность.               – Я не оправдываю ее, – Витя сидел в кресле с дымящейся сигаретой в руках, и Надя между делом наклонялась к нему, чтобы прикурить. Он наблюдал за ней, рассматривая ее фигуру, и наслаждался тем видом, которого его удостоили с особым приемом. – Давай смотреть правде в глаза, Саня мог бы послать ее куда подальше, но не сделал этого. Она просто воспользовалась этим.               – Именно, – сверкнула она своим заведенным взглядом, – она им пользуется.               – Тогда в этом нет беды, – легко улыбнулся Витя, – каждый берет свое и получает то, что он хочет. Было бы гораздо хуже, если бы кто-то из них претендовал на любовь.               Она только рассмеялась, и в её смехе слышалась какая-то горькая ирония. Затем она застыла в той же позе с голой ногой, упершись носком в мягкое сидение кресла прямо у него между ног, и, шаловливо погрозив пальцем, взглянула на него с вызовом.               – А что насчёт тебя? На что ты претендуешь?              Он улыбнулся со смирением. В душе его не было сомнений, он знал свой ответ, вот только озвучить его было равносильно тому, чтобы поднять себя на смех. Разумеется, Надя тоже знала этот ответ, она задала свой вопрос ради забавы, маленькой женской уловки, и Витя понимал, что в любом случае попадет впросак, оберни он все это в шутку или накинь маску серьезности. Она, словно ощутив его затруднение, не обратила внимания на его мучения. Её взгляд был полон хитрого торжества, она почувствовала свою власть и наслаждалась этим ощущением. Чувствуя порыв его откровенности в том, как он посмотрел на нее, коснувшись щиколотки и проведя пальцем вдоль упругой голени, Надя решила сделать ещё шаг.               – Скажи прямо, что ты хочешь меня. Всю целиком, – она спустила ногу с кресла и прикрыла глаза, медленно приближаясь к нему. Её голос звучал мягко, она взяла его за руки с нежностью и властью. – Чтобы я принадлежала только тебе одному.              – Суть не в том, чтобы принадлежать друг другу, – протянул он с мертвой искренностью. – Я и так обладаю тобой. Мне нужна твоя воля. Я хочу видеть твое счастье рядом со мной. Ведь я уже говорил тебе, что не стал бы вторгаться, если бы ты меня прогнала. Но ты не хотела, чтобы я уходил.               Надя вздохнула глубоко, словно выдохнула все свои упрёки, и дважды поцеловала его. По звуку этих поцелуев он понял, что она нарочно его соблазняет.               – Поможешь мне расстегнуть? – тихо спросила она, указывая на пуговицы сзади на блузке.              Она повернулась к нему спиной, он быстро и ловко, зажав между губ сигарету, расправился с этим делом и получил за это еще один поцелуй. В блузке, спущенной до талии, в бюстгальтере готовом разорваться под напором груди, Надя повернулась к нему и приблизилась, шагнув вплотную.              – А теперь я тебя раздену, – и он потянулся к ней, избавляя ее от необходимости заводить руки за спину или нагибаться, поскольку ему нравилось, как она смотрит на все его действия, будто бы в этом она видела нечто прекрасное, завораживающее взор. Он взял ее ладонь, коснувшись губами каждого пальца, остановившись на безымянном, который стесняло обручальное кольцо. – Сними его.              – Я его никогда не снимаю, – блеснула она торопливой улыбкой.              – Сегодня снимешь. Я хочу, чтобы на тебе не было ничего. Я хочу тебя полностью обнаженной.              Надя медленно перевела взгляд на кольцо. Она действительно служила верой и правдой свадебному украшению. Но сейчас будто бы что-то животное пробудилось внутри нее, заворочалось в животе, и она стянула с себя кольцо, положив его на кушетку. Кольцо легло поверх ее нижнего белья, скатившись в складку между чулком и бюстгальтером, как забытая вещица, совершенно не примечательная для ее владелицы.               Он почувствовал, как сердце его сжалось. Казалось, эта женщина, искусно расставляющая сети, возбуждает страсть не только своим движением, но и силой воображения. По выражению лица его было видно, что раздеть ее самому составляло самое большое наслаждение. Теперь настала ее очередь.               – Я хочу снять их с тебя, – она сняла его брюки, наклонившись к нему, мягко и осторожно, словно проверяя что-то очень важное. Он обнял ее за талию и подвел к большому зеркалу у изножья кровати. Они застыли перед ним, будто бы на каком-то этюде, пленяя друг друга своей наготой.              – У тебя такое красивое тело, – она приласкала его пальцами, глядя на их отражение.              – Ничто не сравнится с твоей красотой, – вдохнул он в нее, обнимая со спины так, что она чувствовала его тепло, отзывчиво льнущее к ее коже. Он уже возбудился, так быстро и резво, а она все смотрела на него с довольным, чуть вызывающим выражением. Рука ее потянулась вниз, коснувшись его, и он не сумел удержаться, чтобы притронуться к ней, запуская пальцы ей между ног, где она стала такой горячей, что влага начинала стекать прямо ему на ладони.               Он потянул ее за собой, и, оказавшись снова в том кресле, она, сидя на нем сверху, прильнула спиной к его груди и раздвинула ноги. Его пальцы гладили ее тело, нажимая на грудь и толкаясь все глубже, пока она стонала на нем, возбуждаясь все сильнее от того, что видела себя в отражении, замершую в такой бесстыдной, откровенной позе, совершенно теряя контроль над собственным телом.               Ноги ее начали уставать, и она, развернувшись к нему, сползла вниз, к полу, и взяла руками набухшую плоть. Губы ее причмокнули, и она с наслаждением подалась вперёд, реагируя на его голос и движения. Он нежно гладил ее за ухом, сидя в кресле и свободной рукой докуривая тлеющую сигарету. Бросив ее в пепельницу, он слегка отстранил ее, скользнув рукой в карман своих брюк, лежавших на полу, и достал презерватив, жадно отрывая уголок зубами. Надя залезла в кресло и медленно опустилась на него, постепенно ускоряя темп. Грудью она прижималачь к его лицу, которым он обнимал ее, целовал, гладил, ластится, точно в бархатное покрывало среди жаркой ночи.               Ни один из трех светильников не гасили. Они лицезрели друг друга в полном откровении, не стесняясь грубости форм. То была громкая песня их нескончаемой страсти, своевольная, пылкая, яркая. Она затмевала собою все, что происходило снаружи. В те минуты существовали только они вдвоем, четыре стены комнаты с обоями цвета завядших фиалок и бесконечная трель их голосов, сливающихся в унисон, достигая вершин этой страсти.                Проснувшись в субботнее утро, первое, что услышал Витя, это шорох постели рядом с собой. Надя лежала на спине, закинув руку за голову, которую она отверула в сторону окна. Он потянулся к ней и провел пальцами по теплой ото сна коже. Щекочущие ощущения заставили ее повернуться к нему, и на лице ее, на котором глаза ещё были закрыты, уже сияла улыбка. Она развернулась на живот и, взяв его руку, подложила ее себе под щеку, устроившись на подушке. Лежать так было совсем неудобно, и он боднул ее лбом в выставленное плечо, слегка прикусив. Надя беззвучно рассмеялась, притянув его к себе и накрыв их одеялом так, что тела их вновь переплелись в ногах и руках. Он сполз вниз до уровня ее груди и обхватил сосок губами, затем лизнул его языком и зацепил кромкой зубов, играясь до тех пор, пока с губ ее не сорвался едва различимый стон наслаждения. Она запустила руки под одеяло и проворно коснулась его паха, слегка подвинув таз.               – Я хочу тебя, – прошептала она, по-прежнему пребывая в полудрёме.               Что-то приятно шевельнулось внизу, отозвалось, набухло, и Надя почувствовала, как он лег ей на живот. Она запустила руки в его волосы, распавшиеся по лицу и от того кажущиеся такими кудрявыми и непослушными, что невольно хотелось за них потянуть. Сделав это, она пробудила в нем недовольство, затем тихо рассмеялась и получила за это укол. Витя ущипнул ее раз, затем другой и так заставил ее извиваться под ним, пробуждая заливистый смех, прогоняющий сон.               – Вы посмотрите, какая она ненасытная, – промурлыкал он своим хриплым утренним голосом, перевернувшись, и Надя потянулась к нему, чтобы оставить поцелуй на его подбородке. Она нависла над ним, потирая глаза, и затем увидела, как он разглядывает ее, поглаживая ее плечо.               – Мне нравится, как ты смотришь на меня, будто не видел много лет, – она провела по его волосам, укладывая их по своей прихоти.              – Я действительно давно тебя не видел. Такую, – он не уточнил, какую именно, но выражение его лица говорило само за себя. – Останешься сегодня?               – Не могу, – сказала она спустя пару долгих мгновений, словно решалась на то, чтобы изменить свой ответ.               – Не уходи. Останься. Кажется, у меня температура, мне необходим должный присмотр, – он прижался лицом к ее спине, усадив обратно к себе, когда она начала вставать, и накрыл теплой ладонью ее грудь. Надя вздохнула, и он отпустил ее, обратно упав на подушки.              По полу раздалась лёгкая поступь ее шагов. Голыми ступнями Надя торопливо подошла к окну и выглянула наружу, облокачиваясь на широкий подоконник. Утро принесло с собой свежий воздух, и Витя, укрытый одеялом по пояс, невольно поежился от холода, когда ощутил отсутствие ее тепла рядом.               – Боря возвращается завтра, – грустно сказала она, не глядя на него, словно этот факт должен был лечь между ними безмолвным осадком, напоминанием, что жизнь их не та, что сейчас, и им стоит помнить об этом. Витя ей не ответил. Он знал, что за этим последует, и мысленно избежал этого, потянувшись к пачке Кэмел.               – Разведись с ним, – сказал он твердо, так что Надя выпрямилась, обернувшись к нему, и обняла себя за плечи.               – Я не могу, – ее тревога вокруг этой мысли передалась и ему. – Он скорее убьет и меня, и тебя, чем даст мне развод.                – Какой смысл держать тебя насильно, если вас ничего не связывает, кроме штампа в паспорте. Почему ты не взяла его фамилию? – немного помолчав спросил Витя, чтобы как-то прояснить ситуацию.               – Не хотелось возиться с документами, – она просто пожала плечами и нагнулась за сумкой в поисках сигарет. – Он не настаивал.               Вместо того, чтобы вернуться в постель, Надя принялась одеваться. Он сел на кровати с потухшим желанием и бросил сигарету в пепельницу, наблюдая за тем, как она собирала по полу вещи, встряхивала их и от чего-то не взглядывала на него.               – Ты любишь его? – спросил он в тишине, которая после этих слов стала ещё гуще. Надя замерла, опустив руки, и тогда Витя подвинулся к краю, спустив одеяло на бедра.               – Прошу тебя, – взглянула она на него тем беспомощным взглядом, которым умоляют о пощаде. Ему было любопытно видеть в ней эту слабость, поскольку она так редко ее проявляла. – Он мой муж.               – Я знаю, кем он тебе приходится, – сказал он, не скрывая своего отношения, которое выражалось через недовольную интонацию его голоса. – Я спросил не об этом.               – Мне совсем не хочется говорить об этом, – обозленно сказала она, резким движением бросив вещи на кровать, и ушла в ванную, не закрывая дверь.               Ему было досадно от того, что они ссорились. Причина, бесконечно стоявшая между ними, которая раньше не представляла для него преграды, теперь была ему ненавистна. Он не думал, что их интрижка может перерасти в нечто большее, и что он сам проникнется глубокими чувствами к Наде, которую он обожал до такой степени, что хотел связать с ней свою жизнь. Эта женщина невольно подчиняла его себе. Поначалу он и не думал становиться заменой ее супруга, должность любовника его не смущала, и их отношения казались ему приятным развлечением. Однако теперь он так не считал. Амбиции не позволяли ему оставаться на втором плане, и он с каждым разом всё настойчивее заявлял свое право быть с ней.               Поднявшись с кровати, он замотал простынь на бедрах, и прошел к ней, задержавшись в дверях. Надя быстро докуривала сигарету, стоя над раковиной. Он не мог отпустить ее такую – рассерженную и встревоженную, тем более, когда взгляд ее был наполнен мраком. Витя понимал, о чем она думает, и ему стало невыносимо от того, что другой мужчина занимал ее мысли. Это противное чувство заставило его выйти из ванной, и он услышал, как за его спиной захлопнулась дверь и зашумела вода.               Он вернулся к кровати, и когда подходил к тумбочке, чтобы взять сигареты, краем глаза заметил, как что-то блеснуло у ножки кушетки. Сделав шаг в сторону, он наклонился и поднял с пола обручальное кольцо, которое он заставил Надю снять с себя накануне вечером. Он покрутил его между пальцев, сжав в ладони, затем подошёл к окну, покрутив его на свету, и, подбросив в руке, поймал его, оставив у себя.               Через десять минут Надя практически выбежала из ванной, завернутая в полотенце, с влажных кончиков стекали капли на ее обнаженные плечи, она судорожно перебрала вещи на кушетке, затем упала перед ней на колени и стала искать что-то по полу.               – Кольцо, – повторяла она дрожащими губами, – я не могу найти обручальное кольцо. Оно было где-то здесь, я же помню.              Витя, который все это время стоял позади нее с зажатой в зубах сигаретой, сунул руку в карман и медленно подошёл к ней, опустившись на колено. Встревоженная своей потерей, Надя не сразу обнаружила его возле себя, она наклонилась, заглядывая под кровать, затем снова села и только тогда заметила протянутую к ней ладонь. В руке его лежало кольцо. Она поправила упавшие на лицо волосы, переведя взгляд на Витю, который с выражением любви и печали взял ее руку и надел кольцо на безымянный палец. Движение это было таким интимным, что Надя густо покраснела до кончиков ушей, и сжала его ладонь, прижав ее к себе. Она гладила его руку, целовала пальцы, пропитанные запахом сигарет и тихо вздыхала.               Витя бросил фильтр в пепельницу, взял ее за шею, чуть наклонив, и поцеловал, прижимая к себе за волосы. Узел завязанного полотенца на ее груди ослаб, и оно сползло вниз. Дрожа всем телом, она забралась на него, пока он, чувствуя мурашки на ее коже, растирал их руками, гладил, сжимал, пощипывал, подталкивая ее ближе к кровати, чтобы накинуть на нее одеяло. Надя укуталась, присев на самый край, и молча посмотрела на стоявшего перед ней Витю.               – Спасибо тебе.               – За что? – горько усмехнулся он. – За то, что тебя отпускаю?               – Нет, за то, что меня понимаешь.               Витя опустил голову, взглядом исследуя пол, на котором остались мокрые отпечатки ее ног. От этого не было легче, потому что таковым не являлось. Он не понимал ее, а уважал и ставил ее чувства выше всего, даже собственного достоинства.               – Тебя подвезти? – спросил он, подойдя к своим вещам и тоже принявшись одеваться. Надя ответила не сразу, переменившись в лице от такого резкого осознания, что их неделя, проведенная в точности, как медовый месяц у молодоженов, подошла к концу.               – Да, было бы славно. Только закинь меня в офис, мне нужно забрать машину.               Они мало говорили на обратном пути, разошлись быстро, словно от какого-то странного предчувствия, которое вновь вернулось к ним после недели своего отсутствия. Витя высадил ее у здания офиса, не гася мотор, и поехал дальше в смутной мнимости своих мыслей. Надя, подняв голову к окнам, горько вздохнула и побрела в сторону своей машины, пытаясь нащупать ключи на дне сумки.               Домой она шла, опустив голову и играя кисточками от платка, обрамлявшего ее шею. Лицо ее, прежде сиявшее оживлённым блеском, сделалось невесёлым, как это бывает в первый день болезни от лёгкого недомогания. Никогда прежде она не испытывала такой грусти после встреч с Витей, наоборот, всегда чувствовала себя бодрой и радостной. Теперь же разлука была сравнима с немыслимым горем, словно они расставались навсегда. Так бывает, когда привыкаешь к человеку, к ощущению его близости, к возможности прикоснуться к нему, обращаясь то словом, то взглядом.               Чем ближе она подходила к дому, тем яснее она ощущала свое шаткое положение, казавшееся ей неестественным в отсутствии главного. И главное, к ее нынешнему несчастью, теперь уже составлял не ее муж, а совершенно посторонний человек, ставший для нее за эти полгода ближе, чем кто-либо. Она чувствовала, что помимо той силы, заточенной в душе ее, которая так старательно боролась за здравый рассудок, внутри нее поселилось что-то еще, взявшее под контроль ее разум, грубо и властно, не давая смиренного покоя, которого она так желала. И если раньше отношения с Витей казались для нее зыбкими и сомнительными, то сейчас она ставила под сомнения свои отношения с мужем.               Перед самым входом в подъезд, прямо перед ней прошмыгнула черная кошка. Надя, не слишком чуравшаяся суеверий, не придала этому значения, и подумала только, что хорошо бы завести какого-нибудь домашнего питомца. Может, он скрасит ее пребывание дома. Она бы заботилась о нем, выгуливала, разговаривала с ним во время того, пока чай остывал на столе, а между тем этот питомец в ответ бы мурлыкал, будь то кошка, или радостно лаял, будь то собака. Тут она вспомнила, что Боря терпеть не мог ни собак, ни кошек, и вряд ли обрадовался бы пушистому прибавлению в их семействе.               Повернув ключ в замке, Надя вошла в квартиру, сняв с плеча спортивную сумку, лежавшую в машине, и, облокотившись о стенку, принялась разуваться. Ей показалось, что она услышала посторонний шум и на мгновение замерла. Было так тихо, что тишина эта наседала на нее, точно густой туман, погружая в неведомое чувство, от которого становится тревожно. Босыми ногами Надя прошла в гостиную, и тут-то, резко вобрав в себя воздух, стало ясно, от чего ее вдруг затрясло.               – Явилась, – на диване сидел Боря. В домашнем трико и майке-алкоголичке с лёгкой небритостью он создавал впечатление человека, который недавно встал с постели и никуда не планировал торопиться. Опешив от страха, Надя потеряла дар речи, сжимая ладони в кулаках между складок своего плаща.               – Боря, – дрожащий голос выдавал ее беспокойство. Она сделала вид, что замёрзла, и набросила на себя маску удивления, чтобы не выказать пущего страха. – Ты разве не должен был прилететь в воскресенье?               – Все верно, я так и сказал. Но решил сделать сюрприз и вернулся пораньше, – глаза его выражали столько гнева и подозрений, что Надя боялась подойти ближе, оставшись стоять в проходе. – Думал, обрадую тебя. Приехал, а тебя нет. Ну, чего стоишь, как не родная? Проходи, присаживайся. Расскажи, снегурочка, где была?               – Когда ты вернулся? – чуть погодя задала она встречный вопрос, чтобы уйти от ответа.               – Где шлялась, я спрашиваю, – рявкнул Боря. Надя вздрогнула, но не шевельнулась.               – Ты же сказал, что вернёшься завтра, вот я и распланировала неделю. Днями-ночами в том офисе из-за наплыва финансов.               – Не ври мне, сука такая, – он поднялся, стремительно подойдя к ней, и схватил ее за волосы, – я ездил туда вчера вечером, никого там не было.               – Я уехала…               – С кем ты, блядина такая, уехала? – оборвал он ее на полуслове, тряхнув так, что у Нади все поплыло перед глазами. Она зажмурилась, в ужасе перебирая в голове мысли, но они распадались под влиянием разгневанного Бориного взгляда и его тяжёлой руки, сжимающей в кулаке копну ее пышных волос. – Ты чё удумала, мать? Рога мужу наставить, пока меня нет. Ишь какая шустрая.               – Борь, умоляю, дай мне все объяснить, – пыталась она, выгибаясь в неестественной позе от того, что он с такой силой тянул ее назад, что ноги ее подгибались, теряя равновесие. В какой-то момент стоять вот так стало невыносимо, и она полетела вниз, вскрикнув от резкой боли в запястье. Боря схватил ее за руку, надавив так, что внутри что-то хрустнуло, и поставил обратно на ноги. – Ты сломаешь мне руку.               – Это будет наименьшее, что я с тобой сделаю, если ты и дальше будешь мне лапшу на уши вешать, – процедил он сквозь зубы, напирая на нее.               Надя, чувствуя, как ложь подобно огню прожигает ее изнутри, ложась красными пятнами на блестящие щеки, отвернулась от Бори. И первым делом, как только он отпустил ее, она одернула свою руку, прижав ее к груди, и легонько растерла нагревшееся от его влажной ладони с большими надутыми пальцами изнывающее от боли запястье. Она не смотрела на него, и, очевидно, торопилась придумать что-то такое, чему бы он точно поверил, но трудность была в том, что испуг не давал ее мыслям собраться в кучу, она даже слова подбирала с заминкой.               – Чем дольше ты молчишь, тем больше вероятность того, что твоя версия окажется дрянью, – взгляд его суровых глаз тяготил ее, Надя боялась даже посмотреть в его торону, не говоря уже об ответе.               Голос совести заглушал голос страстей и эгоизма. Чувствуя свою вину, приправленную стыдом и страхом, Надя не смогла солгать, но и на то, чтобы высказать правду, ей не хватало сил. Поэтому она запаслась горделивым молчанием, которое можно было списать на обиду за его жестокость и хамство по отношению к ней. Она прислонилась к дверному косяку, не чувствуя твердости в ногах, и только тогда осмелилась взглянуть на мужа. Боря рассматривал ее с таким взглядом, от которого хотелось самой вздернуть себя на виселице. Один неверный шаг, и Надю ждало бы избавление от греха в той грубой форме, в которой привыкли решать вопросы морали люди, не уповающие на волю Божью.              – Ты действительно хочешь знать правду или тебе хочется надо мной поглумиться? – одолев себя, ровным голосом спросила Надя, не сводя с него пристального взгляда. Голос, тон и взгляд ее были так выразительны, что Боря, невзирая на свое презрение, с удивлением посмотрел на жену. Так случается, когда сильная личность сталкивается с человеком, равным ему по силе своего характера.               – Ты чё, совсем страх потеряла? – резким движением он всадил свой кулак в стену прямо рядом с Надиным лицом, которое, хоть и вздрогнуло, но не переменило своего упорства во взгляде. Изначально она всё-таки собиралась привести доводы, что Боря поступал ничем не лучше, чем она, заводя интрижки со случайными девицами, однако эта мысль мигом испарилась из ее головы, заслышав удар, который мог прийтись по ней, если бы не жалкие пара миллиметров, разделявшие прядь ее волос, зажатую краем пальцев, и его побелевшую ладонь.               – Я не собираюсь унижаться перед тобой, – тихо ответила она, слегка отстраняясь назад, как бы расчищая себе путь отступления.               – Чего тебе не хватает, скажи мне? – сказал он, хватая ее за талию тем движением, от которого Надя содрогнулась, точно от прикосновения змеи. – Любви, ласки, денег? Я вот понять не могу. Хуле вам бабам надо? Трахаешь вас, подарки даришь, квартиры, машины, блять, а им все мало. Где благодарность? Где, сука, твоя благодарность?               Отчеканивая каждое слово последней своей фразы, Боря начал срывать с нее одежду, не заботясь о том, что она отбивалась от него, выкрикивая ругательства, словно приблудившаяся  арестантка. Голос ее не походил на мольбу или слёзные жалобы, она с гневом, возобладавшим над ней из чувства страха, кидалась на него, чтобы не дать ему сделать то, что он намеревался. Это было спонтанно, как реакция дикого зверя. Боря не слушал ее, когда, толкнув к стене, задрал ей юбку и раздвинул ноги. Ей удалось ударить его локтем, но он лишь сильнее рассвирепел, бросив ее на диван. Тогда она выкрикнула ему нечто такое, что заставило его остановиться, жалко и презренно разглядывая, как она закрывается от него подушкой. Надя сама не поняла, что именно оттолкнуло его, но он с такой болью посмотрел на нее, прежде чем уйти, что ей стало не по себе. Быстрее, чем он успел сказать ей что-то ещё, Надя собрала вещи и вышла из дома, не оглядываясь. Ей показалось, будто за ней кто-то все время наблюдает, и она, отойдя чуть в сторону, взглянула в окна своей квартиры. Однако, не обнаружив в нем очертания силуэта, села в свою машину и поехала к Марине.