Часть 34

      Следующие полторы недели, пока полиция допрашивала свидетелей, Энн проводила на кровати в лазарете, отмеряя время мелкими движениями, которые она совершала под простыней, пытаясь отвлечься от мыслей.       Пошевелить пальцами правой ноги.       Сжать ладони в кулаки.       Сосчитать трещины на потолке.       Повторить.       В какой-то момент Энн даже начала подозревать, что окончательно сходит с ума, но потом подумала: какая, в сущности, разница? Есть у нее диагноз или нет, это не отменит того, что она просыпается среди ночи и вытягивает ноги вдоль матраса, проверяя расстояние до веревки, которой нет. А после поджимает колени к груди из-за фантомного зуда на лодыжках.       Ты свободна.       Мысль приходила регулярно, и каждый раз организм реагировал одинаково: сердце начинало колотиться быстрее, дыхание становилось поверхностным, а грудь сдавливало.       Ты свободна, Энн!       Тогда почему здесь так душно?       Потому что он все еще держит тебя за горло... въелся в подсознание, превращая здравомыслие в никому не нужный хлам.       Ответ появлялся без малейшего участия здравого смысла. Монстр уже не нуждался в стенах, замках или даже собственных руках, чтобы удерживать ее рядом. Ублюдок, судя по всему, наконец-то достиг своей главной цели: превратился в мысль, которую Энн не могла выгнать из головы, как бы сильно ни старалась.       Джейк приходил каждое утро. Усаживался на стул у ее кровати, упирался локтями в колени и принимался угрюмо изучать шнуровку на своих кроссовках.       Он молчал. Энн тоже.       Если Хеллер не решился заговорить о том, что произошло в полицейском участке, то Энн не собиралась облегчать ему задачу. Впрочем, необходимость в словах отсутствовала. Его сожаление было настолько ощутимым, что, казалось, его можно потрогать рукой.       Еще бы ему не сожалеть!       Ведь жажда справедливости не привела ни к чему хорошему. Понадеявшись на силу правосудия и авторитет правды, Джейк выложил детективу абсолютно все, что знал. В том числе и то, как Энн убеждала его и всех вокруг, будто сбежала сама, а после и вовсе заявила ему, что причиной побега стала неразделенная любовь... Да, конечно, он поспешил добавить, что верит каждому слову Энн и что она не стала бы врать о подобном. Чертовски честно, но вот толку-то от этого?       Правильно, никакого.       После того как Дювол популярно объяснила Хеллеру, как именно его чистосердечные показания помогли адвокатам Рида, Хеллер сдулся и потому теперь играл с Энн в молчанку, досадливо надув губы и пряча глаза.       И все же, если быть до конца честным, дело было не только в чувстве вины. Джейк хотел утешения.       Вот что раздражало Энн больше всего. Он приходил к ней, к девушке, которую похитили, сломали, а затем вернули в общество с любезной просьбой вести себя так, будто ничего особенного не произошло, и подсознательно ждал от нее спасительного: «Все хорошо, Джейк. Ты не виноват. У нас все еще есть шанс».       Ему нужно было это услышать.       К несчастью для себя, Энн не злилась на него. Ведь если бы она могла возненавидеть Джейка, все было бы проще. Ненависть вообще удивительно удобное чувство, которое позволяет распределить роли, назначить злодея и с чистой совестью обвинить его во всем.       Вот только Джейк был хорошим. По-настоящему хорошим. И именно поэтому рядом с ним Энн чувствовала себя виноватой.       Он сидел у ее кровати часами, демонстрируя преданность, надежность и готовность защищать ее в любой момент.       Правильный мальчик... Да, вот только теперь его правильность откровенно отпугивала Энн.       Наблюдая за его неподвижной фигурой, Энн поймала себя на мысли, которую сначала попыталась прогнать, а затем, к ужасу для себя, обнаружила, что уже успела рассмотреть ее со всех сторон.       Кейд никогда не сидел так спокойно.       И правда. Пальцы Рида всегда находились в движении: он то расставлял предметы на прикроватной тумбочке, то стучал по столу, а то и вовсе начинал дрожать.       — Энн, если бы я знал, как они собираются использовать мои слова... — Джейк тяжело вздохнул. — Я ведь хотел...       — Я не злюсь на тебя.       Он замолчал.       Этого оказалось недостаточно.       Энн прикусила уголок нижней губы, задумавшись о том, что дело даже не в словах Джейка, а в темпе. Хеллер говорил медленно, обдумывая каждую фразу. Кейд же никогда не давал ей такой роскоши.       Рид заставлял думать быстрее. Реагировать и чувствовать острее. И теперь, после него, Джейк казался не просто спокойным, а заторможенным.       Непонятно к несчастью или, наоборот, во благо, но медицинское крыло было пустым. Энн лежала там одна, официально страдая от острого истощения, вызванного приступами нервной рвоты, а неофициально — от всего того, что врачи не умели диагностировать без привлечения слов вроде «посттравматическая реакция».       А потому Джейк сидел неподвижно ровно до тех пор, пока не приходила медсестра, в очередной раз начинающая рассказывать о подростковом стрессе, который, судя по ее интонации, являлся прямой дорогой в могилу.       В такие моменты Энн тяжело вздыхала и демонстративно закатывала глаза, моля о тишине. Джейк же тут же менял положение: слегка поворачивался к ней боком и небрежно клал локоть на спинку стула, всем своим видом демонстрируя, что между ним и так называемой больной нет абсолютно никакого напряжения.       Это было смешно.       И жалко.       Кейд бы заметил фальшь с первой секунды.       Он всегда замечал разницу между искренностью и спектаклем. По крайней мере, если дело касалось Энн. Он знал, где заканчивается ее настоящая реакция и начинается игра.       Требовал честности и все равно позволял ей обманывать себя.       Разрешал ей сидеть в его подвале и с умным видом убеждать себя, что между ними происходит интеллектуальная дуэль.       Энн закрыла глаза.       Да уж. Болтовня Джейка в полицейском участке окончательно лишила ее статуса равноправного противника.       Вывод был вполне логичным, однако израненная душонка категорически не соглашалась с ним.       Энн крепче зажмурилась, не желая признавать, что путь регресса начался с той самой секунды, когда Кейд сомкнул пальцы на ее горле в школьной библиотеке, а она не закричала.       Хочешь не хочешь, но именно так все и началось рассыпаться.       Сначала глупая ошибка с полной отдачей на глазах у притихших зрителей, затем публичное унижение и в итоге заслуженное наказание.       Но наказание ли?       Энн почти усмехнулась. Какая замечательная формулировка.       Ведь «наказание» звучит куда лучше, чем то, что происходит на самом деле.        Хотя на текущем этапе их взаимоотношений уже было глупо отрицать очевидное: ее разрывали двоякие чувства. Ведь даже понимая, что все поступки Кейда — это зло, выходящее за рамки человеческой морали, Энн призналась себе, что получала удовлетворение, находясь в роли его добычи.       А потому Энн сделала новый вывод: ей до боли хотелось бы услышать от кого-то, будь это хоть тот же Джейк, банальные слова о том, что, несмотря на всю эту грязь, она по-прежнему остается неплохим человеком.       Хорошей девочкой.       Мда… все же глупо ждать подбадривания, когда сама прекрасно понимаешь: игры с монстром отнюдь нельзя назвать невинными даже с большой натяжкой.       Поэтому если с самим Ридом у нее еще был крошечный шанс справиться самостоятельно — жестоко или ласково, в зависимости от обстоятельств, — то вот со своей головой... Тут надежды почти не оставалось.       Глядя сейчас на понурую фигуру Джейка, Энн уступала сердцу и намеренно размышляла о различиях между ним и монстром.       И все бы ничего, если бы Хеллер выигрывал. Но нет же. Образ Джейка в ее сознании тускнел и приобретал клеймо пройденного этапа.       Снова вывод. Вроде бы новый, но по сути все то же: Джейк был слишком пресен для ее воображения, которое теперь требовало деструктивных движений Кейда.       И сколько бы Энн подсознательно ни ждала от Хеллера чуда — доказательства своей прежней человечности, его силуэт молча подтверждал истину: монстр больше не придет за ней из темноты. Потому что ублюдок теперь прописался внутри ее черепной коробки.       

***

      Тара ворвалась в палату после ужина — как раз в тот момент, когда настырного Джейка со скандалом выставила за дверь дежурная медсестра. Подружка прямо с порога принялась взволнованно вещать о том, что в городских пабликах наконец-то затихли обсуждения ее «загадочного исчезновения».       Будто Энн когда-то по-настоящему волновали дурацкие сплетни... Да плевать она хотела на дела и пересуды школьных болванов! Пусть хоть круглосуточно собираются в своих убогих группах и коллективно решают, была ли она похищена, сбежала сама или, может быть, вообще добровольно отправилась в романтическое путешествие с местным психопатом. Какая, к черту, разница, если по ночам она все равно просыпалась от своего тяжелого дыхания и с таким отчетливым ощущением чужого присутствия в комнате, будто Кейд действительно стоял рядом с кроватью и терпеливо ждал, пока она наконец перестанет притворяться перед самой собой.       — В общем, в группах тихо, но вот наладится ли все... — прошептала Тара, озираясь на закрытую дверь. — Моя мать говорит, что старший Рид полностью перекрыл кислород местным репортерам. Такими темпами скоро все вообще забудут, что... ну, про тебя и Кейда.       При одном только упоминании Кейда лицо Энн болезненно скривилось.       Забыть?       Ну-ну, конечно...       Как легко звучит это из уст тех, кто не спал на грязном матрасе, а теперь, после того как наступала ночь, мучился оттого, что мысли в голове начинали неуправляемый хоровод, доводя до полного сумасшествия.       Забыть. Наверняка именно так все и работало. Люди просто однажды просыпались утром и решали: «Сегодня я больше не помню». А потом вставали и шли жить дальше.       Жаль только, что Энн никто не объяснил, как именно выключить голову.       Стараясь заснуть, она ощущала невидимые прикосновения его губ на шее и начинала тяжело дышать, желая более сильного нажима.       Вздохнуть, загрустить, соскучиться так сильно, что придумать повод для встречи...       Но ты же боишься его!       И тоскуешь!       Энн кусала край наволочки, стараясь не закричать от подступающего к горлу бешенства. Между ног, вопреки любым кошмарным воспоминаниям о пережитом насилии, нарастала горячая влага.       Изуродованное либидо отказывалось подчиняться законам приличия, гордости и общественной морали.       Возможно, вся причина заключалась в том, что в подвале она была избавлена от необходимости смотреть на алчное лицо матери или слушать бесконечные оправдания Джейка, которые при текущих обстоятельствах не имели вообще никакого веса.       Все, что Энн могла ощущать, находясь в деревянной клетке, — страх, панику и вес его исключительного, больного желания. А потому теперь, на свободе, среди жалости и торга, она попросту задыхалась от нехватки чувств, к которым успела привыкнуть.       Великолепная новость: Энн не хватало собственного похищения. Потрясающий диагноз, доктор, можно выписывать пациентку обратно в общество.       Джейк и Тара — идеальная пара!       Один сидит у кровати, изображая великомученика и монументальную надежность, пока его правильность отпугивает Энн своей пресностью. Вторая таскается следом, как верный рыцарь за принцессой, пытаясь защитить ее от реальности.       До чесотки хотелось бы увидеть их реакцию на то, что Энн вытворяла во время благотворительного вечера под руками ублюдка. Интересно, кто из них первым начнет плакать? Джейк? Или Тара, которая, вероятно, уже готовит очередную речь о том, что Энн ни в чем не виновата?       На исходе девятых суток лечебного заточения она-таки заставила себя подняться с кровати и, покачиваясь, подойдя к зеркалу над раковиной, уставилась на свое отражение.       Впалые щеки, растрепанные волосы, блеск расширенных зрачков.       — Ты чудовище, — тихо прошептала она отражению, прижав тонкие пальчики к холодному стеклу. — Ведь ты так же зависима от него...       Ну и что дальше ?       Нужно выбросить его из головы!       Ложись в кровать!       Еще чего!       Через минуту Энн уже у окна в коридоре, вглядываясь в предрассветные сумерки, ибо ей было жизненно необходимо проверить — не стоит ли его темная фигура под окнами, выжидая идеальный момент для начала нового раунда их сумасшедшей игры.       Он не стоял.       Сука!

***

      Хвала богам, в отличие от заточения в подвале, теперь ей разрешали выходить. Но кто бы мог подумать, что мнимое великодушное дозволение лишь сильнее утвердит ощущение клетки? А свобода, которую ей так торжественно вернули, окажется бутафорией.       Кто-то определенно мог, но точно не Энн и явно не мисс Шоу, которая осталась в коридоре, листая журнал и то и дело поглядывая на часы.       Закрыть глаза.       Сделать вдох.       Не смотреть на синюю папку.       Энн добросовестно пыталась слушать детектива Дювол, но взгляд сам собой возвращался к папке, лежавшей на столе между ними. Уголовное дело против Кейда Рида.       Очень солидно. Особенно если не открывать.       Дювол устало потерла переносицу.       — Мне не с чем идти в суд, Энн, — сказала Дювол, откинувшись на спинку стула. — Если говорить профессиональным языком... физических улик против Кейда у нас на данный момент нет.       Энн прикусила кончик языка.       — Понимаешь... — Дювол поерзала на стуле, а затем немного наклонилась вперед. — Он ведет себя безупречно... С первой секунды идет на полное сотрудничество со следствием. Наш юридический отдел в шоке: парень без малейших колебаний позволил обыскать свою комнату без ордера. Его адвокаты даже не пытались протестовать.       Энн сжала пальцы и представила Кейда, спокойно сидящего в своей комнате, пока взрослые дяди в форме переворачивают все вверх дном. Наверняка он даже не нервничал.       — Наши эксперты перевернули его спальню вверх дном, — продолжала Дювол, листая бумаги. — Да, в сливе раковины обнаружили микрочастицы оплавления полимеров и пепел синтетики высокой плотности. Но доказать, что в раковине сгорел мешок, о котором ты говорила, невозможно. Точно так же, как установить, была ли ты или он когда-либо в сгоревшем лесном доме.       — Но тест ДНК! — Энн рванулась вперед. — Экспертиза же подтвердила факт...       — Сексуального контакта, — перебила Дювол.       Секундное молчание.       — Да. Генетический материал Кейда Рида обнаружен на твоем теле и одежде. — Детектив ненадолго замолчала. — Вот только сам Кейд этого контакта не отрицает. Более того, он открыто заявил на первичном допросе, что в тот вечер вы переспали. И по его версии событий именно ты была инициатором физической близости.       «Ты ведь сама этого хотела, ласточка...»       «Разве тебе не нравится, когда я сжимаю пальцы на твоей шее?»       — Вы издеваетесь?! Он же опасен! Гребаный маньяк, который держал меня в подвале!       Детектив Дювол отвела взгляд, а затем вытащила из папки несколько листов, испещренных мелким шрифтом, и аккуратно пододвинула их к Энн.       — Ты должна понимать, как это будет выглядеть на суде, Энн. Защита Рида проделала колоссальную работу. И самое страшное... они использовали против тебя твоих же близких.       Энн опустила взгляд на верхний лист.       ИЗ ПОКАЗАНИЙ СВИДЕТЕЛЯ ДЖЕЙКА ХЕЛЛЕРА:       «...Энн неоднократно говорила мне, что сбежала сама. Она была сильно расстроена и утверждала, что причиной ее ухода является неразделенная любовь... Я верю ей, но она действительно говорила это... Думаю, что он запугал ее...»       Джейк.       Джейк.       Джейк.       Хотел спасти, а в итоге туже затянул петлю на ее шее.       Как мило.       — Адвокаты Кейда, как я и предполагала, ухватились за показания твоего друга. Для них это прямое доказательство того, что твое «исчезновение» было спланировано тобой.       Не плакать.       Не плакать.       Не...       Джейк, ты идиот!       — Это не все, — Дювол указала на второй лист. — Милла Картер на днях дала показания в присутствии школьного совета и юриста семьи Рид. Она утверждает, что несколько недель назад видела вас с Кейдом в школьной библиотеке.       Энн вдохнула, вспоминая тот день.       — Милла заявляет, что ты не звала на помощь, не пыталась вырваться, а стояла, прижатая к стеллажу, и... сама целовала Кейда. Она описывает это как бурную, страстную сцену между двумя людьми, которые прячутся от лишних глаз. На суде адвокаты Рида преподнесут это присяжным как классическую драму: эмоционально нестабильная, обделенная вниманием девочка влюбилась в мальчика, а когда он ее бросил — решила отомстить, обвинив в похищении.       — Это манипуляция! Все было не так! — сорвалась Энн, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Милла ненавидит меня! Она спит и видит, как бы втоптать меня в грязь! Он караулил меня в той библиотеке!       — Закон не интересует, кто кого ненавидит, Энн, — отрезала Дювол. — Он работает с показаниями и уликами.       Вот же сволочь.       Энн сглотнула и уставилась на детектива, которая еще не закончила. И словно фокусник, вытаскивающий из шляпы последний, смертоносный номер, положила поверх материалов дела лист бумаги с яркой синей печатью.       — Еще вот, — тихо произнесла Дювол, и ее щеки заметно порозовели от неловкости. — Заключение твоего школьного психотерапевта, доктора Росса. Вчера он передал защите Рида отчет о ваших сессиях.       Энн почувствовала, как ее щеки краснеют следом за лицом Дювол.       — Я зачитаю тебе выдержку, чтобы ты понимала, с чем нам придется столкнуться на перекрестном допросе, — Дювол надела очки в тонкой оправе и пробежалась глазами по строчкам:       «...Пациентка Энн Шоу в ходе доверительных бесед неоднократно признавалась, что испытывает глубокую, долгосрочную романтическую и физическую привязанность к мистеру Кейду Риду...»       Энн медленно опустила взгляд.       «...тенденция к романтизации и фантазированию о возможном доминантном и агрессивном поведении...»       Нет.       «...склонна воспринимать физическое насилие и подавление как форму деструктивной, но желанной любви...»       Замолчите.       Пожалуйста.       «...глубокая ментальная нестабильность и склонность к мазохистическим паттернам поведения...»       Энн вспыхнула от такого унижения, какого не испытывала даже в самые темные моменты своего заточения. Ибо ее откровения были безжалостно выпотрошены и превращены в оружие против нее же.       — Доктор Росс подтвердил, что ты одержима Кейдом, — тихо продолжила Дювол, снимая очки. — На суде защита Рида использует это как прямое доказательство твоей ментальной нестабильности. Я уверена, что они заявят о том, что похищение — это лишь плод твоего воображения, жаждущего любви.       Легкий стук по ткани джинсов.       Рваный ритм.       Пауза.       Мелкая, вибрирующая дрожь в суставах.       Энн поймала себя на том, что с точностью повторяет ритм движений монстра.       — Твоя мать также дала понять, что ваша семья рассматривает возможность корректировки заявления, — добавила Дювол, закрывая папку. — Округ не хочет связываться с семьей Ридов, особенно когда у нас на руках такое шаткое дело. Нам прозрачно намекнули, что судебный процесс может обернуться катастрофой для репутации участка.       Детектив поднялась со своего места, давая понять, что разговор окончен.       — Мне жаль, Энн. Действительно жаль. Но факты говорят о том, что ты просто очень эмоциональная, запутавшаяся девочка, которая заигралась.       Ничего не ответив, Энн медленно поднялась со стула, развернулась и побрела к выходу из кабинета.       «Только я всегда честен с тобой. Даже когда это унизительно для нас обоих».       Энн толкнула тяжелую дверь кабинета и вышла в коридор, где ее мать, даже не подняв головы от журнала, раздраженно вздохнула и наконец захлопнула глянцевые страницы.       Ублюдок предвидел каждую ее ошибку.       Предательство близких.       Строчку в медицинской карте.       И даже этот чертов стук пальцев по ноге.       Кейд не оставил после себя ни одной улики.       Только ее.

***

      Прошло еще четыре дня.       Четыре бесконечных, выматывающих дня, каждый из которых падал на плечи Энн серой плитой. Легче не становилось, и каждое утро по-прежнему начиналось с мыслями о том, что просыпаться вообще не следовало, но, видимо, у судьбы были какие-то свои отвратительные представления о последовательности событий.       Потом приходилось вставать.       Одеваться.       Идти есть.       Потому что повторно попасть в лазарет спустя три дня после выписки было бы как-то неловко. Медсестра наверняка посмотрела бы на нее с осуждением, а затем бы вновь завела лекцию о стрессе. А потому:       Зачеркнуть.       Поднести.       Проглотить.       Не чувствовать.       Овсянка напоминала размокший картон, хотя Энн никогда не пробовала картон и, если честно, не была уверена, что вообще существует человек, способный добровольно провести подобный эксперимент, но вкус почему-то казался именно таким, и спорить с этим ощущением она не собиралась.       Ложка снова опустилась в миску.       Энн сидела за самым дальним столом столовой, ближе к аварийному выходу, потому что иногда стены начинали слишком сильно давить на череп, а если уж они собирались окончательно сомкнуться, то хотелось хотя бы иметь возможность сбежать до того, как голова превратится в плохо проветриваемую коробку.       Очень разумный план.       Почти гениальный.       Она взяла стакан с яблочным соком, сделала глоток и едва не подавилась, когда заметила Джейка, который застыл в дверном проеме, будто перед ним проходила какая-то невидимая черта, которую он не мог переступить, хотя Энн прекрасно понимала, что никакой черты там не было, а значит, Джейк либо внезапно разучился ходить, либо—       Не думай.       Слишком поздно.       Она уже смотрела.       Выглядел он ужасно.       Нет, не ужасно.       Отвратительно. По одному только взгляду можно было догадаться, что тот страдает от бессонницы уже ни одну ночь.       Энн отвела глаза. Нужно было продолжить есть. Вот только по какому-то злому року, который Энн уже давно воспринимала как личное проклятие, Милла со своей свитой сидела за соседним столом.       Разумеется, сидела.       Если бы Энн однажды проснулась в собственной могиле, то, вероятно, обнаружила бы Миллу на соседнем надгробии, скучающе подпирающую подбородок рукой и ожидающую подходящего момента, чтобы сказать что-нибудь о ее внешнем виде.       Проследив за взглядом Энн, Милла издала смешок, затем наклонилась в ее сторону и нарочито громко начала:       — Хеллер совершенно точно сгорает от тоски, милая.       Энн медленно повернула голову.       — Только посмотри, как он на тебя смотрит. Это так жалко. Может, облегчишь его страдания?       Вот же сука!       Энн сжала пальцы на стакане.       — Утешишь парня привычной лаской по ширинке?       Энн перестала дышать.       Ну вот.       Приехали.       — Прямо как ты делала с Кейдом в библиотеке?       Точный, безжалостный удар под дых. Милла ухмыльнулась еще шире, откинувшись на спинку стула, смакуя произведенный эффект.       Шум вокруг их столов мгновенно затих. Сидевшие поблизости подростки замерли, и десятки ушей вытянулись в их сторону, жадно ловя каждое слово. И даже сидевшая рядом с Энн Тара мгновенно оскруглила спину оттого, как болезненно слова Миллы ударили по Джейку.       Тяжело.       Энн медленно подняла глаза на Билли, который, судя по выражению лица, только что совершил сложнейшее интеллектуальное путешествие от слова «ласка» до очевидного ответа и теперь выглядел растерянным.       — Какими ласками? — уточнил он, и, получив в награду за любопытство гневный взгляд Тары, покраснел.       О, ну хотя бы кто-то в этой столовой еще способен испытывать стыд.       Мерзкими ласками, Билли. Мерзкими! — мысленно выплюнула Энн, внутренне содрогаясь от омерзения.       Энн едва заметно скривила губы и снова посмотрела на Миллу. Она слегка приподняла бровь и едва заметно кивнула самой себе, принимая удар. Она не станет оправдываться. Не перед этой стервой, не перед друзьями.       Так или иначе, размышлять о своей ошибке в библиотеке Энн сейчас хотелось меньше всего, а потому поспешно начала прогонять картинки воспоминаний из головы.       Не думать.       Вот так.       Стена.       Она почти успела.       Почти.       Если бы двери столовой не распахнулись, и Энн не подняла голову.       Кейд.       Нет.       Нет-нет-нет.       Ублюдок.       Чудовище.       Человек, который умудрился за недели так основательно изуродовать ее голову, что теперь одно его появление превращало желудок в орган, наделенный собственной волей и, судя по всему, остро выраженной ненавистью к Энн.       Он шел, лениво покачиваясь и засунув руки в карманы черных джинсов.       Ни тени смущения.       Да и почему бы ему смущаться? Это Энн здесь пыталась забыть свое имя, пока он просто собирается пообедать. Возможно, даже овсянкой. Может, ему вообще нравится эта чертова овсянка.       Господи, какая идиотская мысль.       Энн затошнило.       От ожидания того, что он сейчас посмотрит, и от того, что не посмотрит. От уверенности, что она все равно почувствует его взгляд, даже если будет смотреть в стену или если выколет себе глаза ложкой.       Энн резко вскочила. Стакан с яблочным соком опрокинулся, сок растекся по столу, кто-то рядом ахнул, Милла наверняка улыбнулась, Джейк, наверное, так и остался стоять, а Билли краснел — все осталось где-то позади, потому что Энн уже зажимала рот ладонью и бежала.       Бежать.       Подальше от Миллы, Джейка, Кейда. От собственного мозга, который совершенно точно заслуживал отдельного наказания.       Ворвавшись в ближайшую уборную, Энн заскочила в крайнюю кабинку и упала на колени перед унитазом. Ее рвало долго желчью, что обжигала пищевод и горло.       Еще.       Спазм.       Вздох.       Снова.       Энн вцепилась пальцами в край унитаза и попыталась вдохнуть.       Не получается.       Черт.       Сейчас она умрет в школьной уборной, а потом кто-нибудь обязательно скажет, что это произошло некачественной столовой еды.       Что ж овсянка действительно была отвратительной.       Ее снова вывернуло.       Через несколько минут тело наконец перестало содрогаться, Энн прижалась лбом к холодной перегородке, пытаясь понять, почему пол под ней все еще качается.       Голова кружилась так сильно, что очертания туалета плыли и двоились. С трудом поднявшись на ноги и цепляясь за стены, Энн вышла, чтобы умыться, и внезапно обнаружила у умывальников Тару, которая прижимала к груди прозрачный пластиковый контейнер с жидкостью, похожей на ту, которой ее только что рвало.       — Тебя снова рвет? — риторически спросила Тара. — Я... я выпросила у поварихи на кухне немного куриного бульона. Выпей немного, должно полегчать.       Тара поставила контейнер на столешницу рядом с раковиной.       — Спасибо... — Энн вытерла губы тыльной стороной ладони и тут же поморщилась, представив вкус бульона. Да уж, организм, видимо, решил, что нормальная еда — это слишком скучно, поэтому предпочел питаться воспоминаниями и желудочным соком.       Она подняла глаза и встретилась с Тарой в зеркале.       — Меня тошнит от одного его вида.       Вот так.       Ее тошнит от того, что Кейд ходит с таким лицом, будто у него не было ни единой причины чувствовать себя виноватым. Хотя, если подумать, причин у него было достаточно. Даже слишком. Энн могла составить список.       И все равно стоило ему появиться в дверях — и ее желудок немедленно начинал выражать мнение.       — От того, что он ходит тут, как ни в чем не бывало, — добавила Энн, все еще глядя на отражение подруги. — И я ничего не могу с этим поделать.       Тара ничего не ответила.       Слава богу.       Потому что если бы она начала говорить, Энн, скорее всего, уткнулась бы головой в зеркало и разбила его.       Вместо слов Тара подошла ближе и обняла ее. Энн уткнулась лбом в ее плечо и вдруг почувствовала, как становится легче. Совсем чуть-чуть. Настолько мало, что можно было не заметить.       И тут же стало стыдно.       Потому что Тара стояла рядом, обнимала ее, а Энн все еще умудрялась думать исключительно о Кейде Риде.       Отвратительно.       — Джейк вчера опять приходил ко мне, — тихо сказала Тара и слегка отстранилась.       Энн подняла голову.       — Он... — Тара запнулась, будто слово застряло где-то между горлом и сердцем. — Он совсем никакой, Энн. Считает себя единственным виновником того, что Кейд на свободе.       Джейк.       Кейд.       Удивительно, как два имени могли за несколько секунд снова вызвать желание блевать.       — Может, ты все же поговоришь с ним?       Энн посмотрела подруге прямо в глаза.       Вот оно.       Тара не просила за Джейка. Она просила за себя. Энн не нужно было быть менталисткой, чтобы заметить, как дрогнули ее ресницы при упоминании Хеллера и как болезненно сжались губы, когда она произнесла его имя.       Тара была влюблена в Джейка.       Она ведь знала это давно. Годами, если быть честной. Понимала, что та годами, умирая от ревности, смотрела на Джейка и ловила каждое его слово, пока сам Джейк бегал за ней.       Энн почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось, хотя желудок, казалось, уже исчерпал весь доступный запас страданий.       Она любила его.       Тара любила Джейка.       Джейк любил Энн.       Кейд любил... ну нет, стоп. Не сейчас. Она только-только перестала блевать, не хватало еще составлять любовный треугольник с участием человека, который являлся причиной ее рвоты. — Мне жаль, Тара, — Энн взяла ее за руку.       Не абстрактно. Не «бедная Тара, какая трагичная любовь, кто-нибудь принесите скрипку». Энн было по-настоящему больно за подругу. Даже за то, как она сейчас просила помочь Джейку, хотя, наверное, сама хотела, чтобы тот наконец перестал бегать за ней и посмотрел в другую сторону.       — Мне так чертовски жаль, что все вокруг нас превратилось в это болото. Джейк... он хороший. Я поговорю с ним, скажу, убежу, что он ни в чем не виноват, но...       Энн сделала паузу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.       — Но не думаю, что ему станет легче, потому что он ждет от меня того, чего я никогда не смогу ему дать. Зато это можешь дать ему ты...       На длинных ресницах Тары блеснула слезинка.       И снова все просто...       Джейк любит Энн.       Тара любит Джейка.       Энн не может любить Джейка.       Тара может.       Вот и все. Осталось только каким-то образом объяснить это двум людям, которые годами умудрялись смотреть друг на друга и видеть что угодно, кроме очевидного.

***

      Ближе к вечеру спальня начала душить. Голова раскалывалась от постоянного напряжения, виски ломило, а к горлу снова поступала тошнота.       Нужен был свежий воздух.       Энн натянула капюшон толстовки, спрятала под него лицо и выскользнула на задний двор.       У старой ограды, в тупике двора, где не доставали лучи сломанного фонаря и не дотягивались объективы камер наблюдения, стоял черный автомобиль представительского класса с тонированными стеклами и правительственными номерами министерства. Около капота, слегка выставив ногу вперед, курил мужчина.       Мистер Хейган. Высокопоставленный чиновник департамента образования и попечительского совета.       Увидев приближающуюся хрупкую фигуру Энн, мужчина сделал последнюю затяжку, а затем выбросил недокуренную сигарету под ноги.       — Мисс Шоу. Я как раз собирался к вам зайти, чтобы поговорить.       Энн сделала шаг назад, прижавшись спиной к сырой кирпичной стене.       Ну да.       Поговорить.       Она уже почти слышала следующую фразу. «Вы должны понимать». Или «это в ваших интересах». Или, может быть, «мы можем решить вопрос мирно». У взрослых вообще был ограниченный словарный запас, когда они хотели заставить тебя заткнуться.       — О чем нам говорить, мистер Хейган? — Энн подняла на него глаза. — Если вы приехали, чтобы уговорить меня скорректировать показания или предложить компенсацию за заявление, то можете не тратить время. Я ничего не подпишу.       — Наоборот, Энн, — мягко произнес отец Николаса. — Я пришел сказать, что я верю тебе. Слышишь? Каждому твоему слову про этого выродка Кейда Рида.       Энн перестала дышать. В памяти мгновенно всплыло лицо Нико.       — Нашей семье выдали заключение о самоубийстве, — мистер Хейган сунул руки в карманы пальто. — Написали: «из-за затяжной, скрытой депрессии на фоне подросткового кризиса». Какая чушь... Эммет Рид тогда первым приехал ко мне в кабинет, выразив кучу соболезнований от попечительского совета, и помог замять шум в прессе, выделил грант имени моего сына, — мужчина сделал тяжелый вздох.             Вот так вот. Сначала человек умирает, потом его именем можно красиво назвать финансовую программу, а потом все делают вид, что это называется памятью.       — Я был раздавлен, — продолжил Хейган. — Неделями не спал. Пытался понять почему. Почему он это сделал? Что могло толкнуть моего мальчика в петлю?       Мистер Хейган сделал шаг вперед.       — А потом появилась ты. С заявлениями о том, что Рид сотворил с тобой и моим сыном. И я вдруг понял, что этот выродок ломал моего мальчика неделями, играл с ним, доводил до тех пор, пока он просто не выдержал.       Нико не выдержал. Она тоже не выдерживала. А Кейд все еще ходил по интернату.       Хейган протянул руку и положил ладонь на кирпичную стену над ее плечом.       Медленно, будто Энн могла испугаться резкого движения.       Весьма предусмотрительно, хотя она все равно вздрогнула.       Мужчина оказался слишком близко, и его рост, голос и фамилия в голове вдруг сложились в одну большую фигуру, от которой хотелось сделать шаг в сторону, но стена уже находилась за спиной.       — Если мы объединимся, Энн... Я уверен, мы сможем добиться для Рида пожизненного заключения.       Энн моргнула. А Хейган продолжил:       — Но ты должна понимать реальность. На это уйдет не один год. Адвокаты его отца затаскают нас по апелляциям, будут копаться в твоем грязном белье, выставлять тебя сумасшедшей на каждом заседании.       Разумеется. Ведь Кейд — сын влиятельного человека. Нико — самоубийца с подростковым кризисом. А Энн — девочка с грязным бельем, которую очень удобно разобрать по кусочкам в суде.       — Если только ты не сумеешь заставить его говорить...       Заставь говорить. Ха! Кейд не будет говорить добровольно. Зачем ему? Он же не идиот. Хотя... нет, идиот. Но не настолько, чтобы добровольно признаться в том, что его посадят пожизненно.       Значит, нужен повод. Причина. Возможность, чтобы он расслабился.       Энн выдохнула.       Господи.       Хейган все еще стоял перед ней и, вероятно, ждал ответа.       Энн кивнула, а затем развернулась и пошла к интернату, согласуя желания с планом, который она еще даже не придумала.       План.       Срочно.       Желательно до того, как она снова встретит его.

***

      Энн видела его из окна своей спальни, но, оказавшись на улице, мгновенно потеряла след. А потому теперь бродила по запутанным дорожкам интерната не первый десяток минут, чувствуя, как внутри нарастает разочарование.       Кейд не мог исчезнуть.       Ну, если он, конечно, не внезапно научился телепортироваться, что было бы крайне некстати, поскольку в таком случае найти его было бы невозможно. А еще в таком случае ей пришлось бы признать, что мир несправедлив, потому что одним людям достаются сверхспособности, а другим — нервный тик и хроническая тошнота.       Энн пошла дальше.       Пять минут.       Еще пять.       Потом еще три, потому что, видимо, именно три минуты бесцельного блуждания по интернату были необходимы ее мозгу, чтобы наконец перестать изображать из себя разумный орган и вспомнить очевидное.       Туда.       Конечно же, туда.       Она резко остановилась.       Место, где все началось.       И это было настолько очевидно, что Энн захотелось стукнуться лбом о ближайшее дерево. Разумеется, Кейд будет там. Почему бы ему не вернуться на место первого знакомства? Почему бы человеку, который методично ломал чужие головы, не обладать еще и отвратительной любовью к символизму?       Энн ускорила шаг. Заброшенный корпус показался впереди. Напротив него по-прежнему стоял помятый зеленый мусорный бак, возле которого она однажды впервые увидела Кейда Рида и, будучи полнейшей идиоткой, привлекла его внимание.       Услышав ее шаги по гравию, Кейд медленно повернул голову. Не удивился. Только слегка склонил голову, будто заранее знал, что она придет.       Снова знал?       Да уж, рядом с Кейдом у Энн постоянно возникало ощущение, будто все ее решения были приняты за нее еще до того, как она успевала придумать им оправдание.       Она прошла вперед.       Шаг.       Еще один.       Энн опустилась на бордюр напротив него — лицом к лицу.       Не надо.       Не садись.       Встань и уйди.       Сейчас.       Можно развернуться, сделать вид, что ты перепутала корпус, и уйти в спальню. Даже если Кейд будет смотреть тебе вслед. Даже если ты будешь знать, что он смотрит, а затем всю ночь думать, смотрел ли он.       Энн осталась сидеть.       Ненависть, страх, отвращение, желание избавиться от нервной системы — все это, видимо, прекрасно уживалось с жаром, который расползался под кожей от одного его присутствия.       Кейд наблюдал за ней около минуты, едва заметно ухмыляясь. Энн очень хотелось спросить, что именно его так веселит.       Не спросила, потому что если он ответит, придется реагировать, а если придется реагировать, можно случайно сказать что-нибудь не то, а если сказать не то, Кейд заметит, а если Кейд заметит...       Нет.       Хватит.       Рид тем временем залез во внутренний карман куртки и, достав сигарету, прикурил. Сделав глубокую затяжку, он посмотрел на Энн и протянул дымящуюся сигарету ей, зажав ее между пальцами.       И снова логично.       Сначала он сломал ей психику, а теперь решил заняться легкими.       Энн нерешительно забрала сигарету, поднесла к губам и затянулась. Дым мгновенно обжег легкие, но парадоксальным образом унял непрекращающуюся утреннюю тошноту, которая терзала ее последние дни. Выдохнув дым, она вернула сигарету в его протянутую ладонь.       — Опросы свидетелей не в мою пользу, — начала Энн, заставляя себя смотреть ему в глаза. — Мать спит и видит, как я подписываю отказ от претензий к твоей семье. А доктор Росс выставил меня невменяемой дурой. Ты победил.       Сказала. Можно было даже встать, развернуться и уйти, пока все еще оставалось ощущение, будто она контролирует хотя бы направление своего движения. Мистер Хейган хотел, чтобы Кейд заговорил. Кейд хотел, чтобы она призналась. Прекрасно. Значит, нужно было выдержать разговор, не дать ему залезть в голову, не...       Кейд слегка сощурился и медленно выпустил струю дыма ей в лицо.       Дым щекотно прошелся по слизистой, глаза моментально заслезились, и Энн подумала о том, что сигареты все-таки ужасно воняют.       — О чем ты вообще говоришь, детка? — не скрывая снисходительной ухмылки, ответил монстр. — Я просто защищаюсь от твоих безумных фантазий. А доктор Росс... констатировал очевидное. Никакого заговора нет. Только твоя поплывшая от комплексов голова и попытка отомстить мне за то, что между нами произошло по твоему желанию.       Щелк. Энн уже не слышала половины слов, потому что в памяти одна за другой вспыхивали сцены этой добровольности.       Она подалась вперед.       — По моему желанию?! Ты всегда заставлял меня!       Кейд медленно наклонил голову вперед, положив локти на колени, и расплылся в улыбке издевательского сочувствия.       — Посмотри на себя, Энн. Ты ведь пришла сюда не за справедливостью, а потому что мир тебя больше не принимает.       Слова были настолько отвратительно подобраны, что хотелось плюнуть ему в лицо.       Она пришла за признанием.       Вот и все.       Это была причина.       Хейган сказал: заставь его говорить.       Нужно заставить.       И не думать о том, почему он сидит так близко и почему от его голоса по коже пробегает неуместное покалывание.       — Я пришла, потому что хочу, чтобы ты признался.       — Да, ласточка, — прошептал он, и его большой палец погладил ее подбородок, заставляя запрокинуть голову назад. — Ситуация дерьмо. И ты права. Только я один могу отбелить твою задницу.       Энн моргнула.       — Что?       Кейд усмехнулся. Склонился ближе, коснулся щекой ее скулы и, слегка потеревшись о кожу, издал мурлыкающий звук.       Энн застыла.       Нет.       Нет, Кейд.       Не надо.       Она уже почти придумала ответ. Что-то между «ты больной ублюдок» и «я вырву тебе язык», причем оба варианта были достаточно хороши, чтобы сохранить лицо.       Но Кейд дышал рядом, лишая возможности говорить правильные слова.       — Твой единственный защитник, — прошептал он. — Тот, кто всегда понимал тебя...       Встав, Кейд схватил ее за локоть и потянул за собой, вынуждая подняться следом.       — Но с чего ты взяла, что я сделаю это просто так?       — Чего же ты хочешь? — Энн выдернула локоть из его руки. — Секса? Денег?       Энн мысленно закрыла глаза.       Вот теперь можно было официально признать, что разговор пошел по плану Кейда, а не ее.       Он хмыкнул.       — Денег? Я не продаюсь, детка. А ты?       Энн мотнула головой.       С ответом все было предельно просто, если не считать того, что нормальный человек никогда не должен был вслух произносить такие вещи рядом с Кейдом Ридом, особенно когда тот смотрел на нее именно так.       Энн уперлась ладонями ему в грудь и рванулась назад. Кейд среагировал мгновенно. Одним рывком он прижал ее к себе за талию, блокируя ее бедра ногами.       Черт, черт, черт.       Она попыталась ударить его по лицу, но он перехватил ее запястье на полпути, а свободной рукой сжал щеки, вытягивая ее губы в нелепую, унизительную трубочку.       Она дернула рукой.       Не получилось.       Попробовала крикнуть.       Вышло невнятное мычание, от которого Кейд расплылся в улыбке.       — Наличку берешь или переводом? — протянул он. — За порванные чулки и девственную гордость?       Лицо Энн обдало жаром.       — Сколько стоит твой рот, Шоу?       Нет.       Не слушай его.       — Хочешь моего признания? — продолжил Кейд, наслаждаясь каждой секундой ее беспомощности. — Может быть, тогда пойдем по классике?       Энн дернулась сильнее, и Кейд наклонился к ее лицу.       — Попросишь меня как следует? М? Прямо здесь, — продолжил он. — Упадешь на коленки, уткнешься смазливым личиком в мои ботинки и умоляюще признаешься в том, как сильно нуждаешься в члене своего мучителя.       Господи.       Она рванулась из последних сил, выгибая спину, но вместо привычного сопротивления Кейд внезапно разжал пальцы, отпуская ее. Энн покачнулась, едва не рухнув на землю, и схватилась рукой за крышку мусорного бака.       Кейд стоял рядом. И, судя по этой мерзкой ухмылке, совершенно точно прекрасно понимал, что именно сейчас произошло.       — Давай пофантазируем, — произнес Кейд и снова шагнул к ней. — Допустим, я готов признать каждую деталь нашего маленького отпуска.       Энн выпрямилась.       Признать.       Именно для этого она сюда пришла. А не для того, чтобы сидеть на бордюре напротив него, не для того, чтобы курить его сигарету и делать вид, будто ее не трясет от одного запаха его кожи, и уж точно не для того, чтобы...       — Но при одном маленьком условии.       — Каком еще условии?       Кейд мягко улыбнулся, а его ладонь вновь легла на ее бедро. Энн посмотрела на его руку. Потом на него. Снова на руку.       Господи, зачем она вообще на нее посмотрела?       — Ты выйдешь за эту трибуну в зале суда, — прошептал Кейд. — Посмотришь в лицо судье и во всеуслышание скажешь: «Да, господин судья, он сделал все это, и после всего произошедшего я хочу его еще сильнее». Скажи это на суде, и я подпишу чистосердечное. Идет?       Энн оцепенела. Но мозг таки включился и сообщил ей, что это, вообще-то, отвратительное предложение.       — Никогда.       В ответ Кейд лишь крутанул зажигалку между пальцами, заставляя маленькое желтое пламя вспыхнуть прямо перед ее лицом, и почти сразу повторил это движение, снова щелкнув крышкой. Да, ему определенно нравилось наблюдать за тем, как Энн вздрагивает.       — Знаешь, уверен, что твое воображение уже рисует картинки отнюдь не судебного характера, — вкрадчиво произнес он, наклоняясь ближе.       — Нет... Я думаю только о твоем наказании...       Кейд отстранился.       Энн даже успела подумать, что, возможно, на этот раз он действительно замолчал, что ее ответ наконец оказался достаточно прямым и правильным.       — Да? — Кейд склонил голову. — Тогда скажи, мне попросить отца подкинуть сверху пару тысяч на новые трусики для тебя?       Ублюдок.       Он снова это сделал. Брал ее злость и превращал ее в черт знает что. В очередную отвратительную мысль, которую Энн уже не могла вытащить из головы, хотя еще секунду назад была абсолютно уверена, что думает только о его наказании.       Положив ладонь на боковую часть ее шеи, Кейд надавил на сонную артерию, а затем большим пальцем погладил нежную кожу под подбородком, заставляя Энн запрокинуть голову назад. Вторая рука размашисто прошлась по ее груди и остановилась на талии.       Энн ощущала, как вновь теряет концентрацию. Из всех чувств, разрывающих ее изнутри — включая первобытную похоть, страх, ненависть и странную привязанность, — она не смогла выбрать главное. Язык во рту ворочался, не сумев внятно сформулировать ответ на его издевательский вопрос.       Видя желаемую реакцию, Кейд вдавил ее в стену так сильно, что у Энн закружилась голова. Спасительная полутьма утра скрывала встревоженное личико, но ублюдку не нужно было видеть, чтобы знать. А потому он решил идти более изощренным способом. Ведь и сам сейчас испытывал двоякие чувства — дикий азарт охотника, который загнал умную добычу, и ненасытную жажду обладания.       Черт... мысль о том, что ничего хорошего из попытки выудить из Рида признание не выйдет, тут же стала фактом.       Кейд уже почти примял ее губы, но затем резко качнул головой, отстраняясь и обжигая ее лицо табачным дыханием.       — Ласточка, я так сильно скучал по твоему скулежу, — он сместил ладони, грубо завел их под ткань толстовки и заскользил пальцами по голой, покрывшейся мурашками талии. — Ты ведь тоже скучала по мне?       Руки Кейда достигли ее груди и грубо сжались, вызвав у Энн приглушенный стон.       — Нет... Я не хочу.       Кейд даже не старался скрыть своего притворного, издевательского огорчения от ее ответа. Щелкнул языком прямо рядом с ее ухом и издал разочарованный звук.       — Очень жаль, малышка. Потому что в таком случае нам придется повторить курс подвальной терапии. И так... — он понизил свой голос и, резко захватив пальцами кромки ее лифа под толстовкой, с силой потянул их за собой, в темноту заброшенного корпуса.       Энн, полностью лишаясь контроля над телом, беспомощно запрокинула голову назад, навстречу каменной стене, когда в мертвой, звенящей тишине заброшенной лестницы раздался резкий, сухой треск разрываемой ткани. Ее прежний мир был бесповоротно разрушен, но внутри этой выжженной пустоты внутренний голос с облегчением соглашался с каждым его ублюдочным словом.       Она хотела монстра.       Не Кейда.       Монстра.       Хотела, чтобы он был чудовищем. Без единого человеческого остатка, за который можно было бы цепляться. Чтобы его можно было ненавидеть без бесконечных провалов и вопросов, на которые она не хотела отвечать даже мысленно.       Но из этого подвала действительно не было выхода. И сколько бы она ни пыталась выбраться, дороги приводили ее сюда — к нему.       Подвалом становилась ее душа.       — Я все равно посажу тебя, — Энн рванула воздух ртом и подалась вперед, заставляя себя снова посмотреть ему в лицо. — Деньги твоего отца не заставят меня замолчать. Я все равно найду способ уничтожить тебя.       — У тебя кишка тонка для подобной войны, — шепотом произнес Рид. — Хотя, если честно, твоя злость и эта жажда мести чертовски возбуждают.       Энн отвернулась.       Она не собиралась плакать. Разумеется, нет. Но глаза почему-то начали жечь, а моргать пришлось чаще, чем обычно. Наверное, от дыма.       Кейд поймал пальцами прядь ее волос и слегка потянул на себя.       — Ты плачешь?       — Тебе доставляет удовольствие видеть меня такой?       — Нет. Твои слезы разбивают мне сердце.       — Неужто.       — А что до удовольствия, мне доставляет его твоя честность... И я знаю, что сейчас ты врешь сама себе.       Энн хотела возразить. Но Кейд уже продолжал:       — Ты ведь и сама понимаешь, что тебе не победить.       — Без твоей помощи? — вырвалось у нее.       Кейд отпустил ее волосы. Улыбка исчезла с лица.       — Именно.       — Тебе нужно лишь согласиться на мои условия. Признайся, что тебе это нужно, — он сглотнул. — Скажи, что ты не хочешь, чтобы этот кошмар заканчивался. Что нормальная жизнь вызывает у тебя тошноту.       Энн больше не пыталась сдержать слезы. А ублюдок все никак не унимался.       — Скажи, что ты мечтаешь о том, чтобы я снова запер тебя.       — Ты болен... Я ненавижу тебя, ненавидеть буду до своего последнего вздоха.       Кейд улыбнулся.       — Отличный ответ, — он чуть наклонил голову. — Жаль, не правдивый.       — Хватит... Прекрати это и признайся наконец.       — Я подпишу любое признание, если ты перед всеми заявишь, что принадлежишь мне. Заявишь, что привязана ко мне крепче, чем к кому-либо другому.       Кейд сделал паузу.       — Иначе суда не будет.