Часть 10. Вдвоем. Слишком много искренности

      В этом поцелуе не было ничего отталкивающего и мерзкого. Он просто был — горячий, торопливый и более чем приятный. Без слюней и неловкого стукания друг о друга зубами. Он был ничем не хуже поцелуев с Роном и Виктором и в сотни раз лучше поцелуев с Маклаггеном. И это при том, что и она, и Малфой как минимум сутки не чистили зубы и… Стоп. Когда во время поцелуя приходят мысли о гигиене рта, это очень явный сигнал, что стоит прерваться. Потому что с любимым человеком такие мысли приходить не должны, будь ты хоть трижды дочь дантистов, а с нелюбимым… Нехрен целоваться с нелюбимым, когда есть любимый!       — Малфой! — выдохнула Гермиона, тщетно пытаясь высвободиться из кольца его рук. — Если ты меня сейчас же не отпустишь, я тебя ударю!       Она не стала уточнять чем и как, потому что рукой было не размахнуться, так что оставалось только лбом или коленом. Учитывая, что второе Гермиона решила оставить на совсем уж крайний случай, а портить благородный профиль слизеринца ей уже было не впервой, то Малфой рисковал снова щеголять разбитым носом.       — И ты будешь в своем праве, — еле слышно отозвался Драко, даже не делая попытки отпустить ее, а только крепче прижимая к себе. — Я веду себя абсолютно неподобающе.       Воплощать угрозу в жизнь после такого признания было уже как-то неловко. Ну, зато, по крайней мере, он больше не лез к ней целоваться. Гермиона еще пару раз трепыхнулась и уступила. Слизеринец уткнулся носом ей куда-то в район макушки и, судя по его прерывистому дыханию, не то давил истерику, не то боролся с панической атакой. Мысленно попросив у Рона прощения, Гермиона мягко обняла Малфоя в ответ, озабоченно пытаясь вспомнить, был ли в ее запасах умиротворяющий бальзам, а если был, то как бы его споить Малфою. Сердце слизеринца билось сильно и часто, как будто хотело проломить грудную клетку, прорвать кожу и вырваться наружу. Гермиона утешающе гладила Драко по дрожащей не то от стресса, не то от ночной прохлады спине и машинально анализировала собственные ощущения. Она не чувствовала жалости, удовлетворения или снисхождения, которые знакомы каждой женщине, в чьих объятьях ищут утешения сильные и несгибаемые мужчины. Не было и того «материнского» инстинкта, с которым она обнимала Гарри. И это определенно не было похоже на шутливо-романтические обнимашки с Роном. Как и с поцелуем, эти объятия просто были — теплые, уютные и не вызывающие отторжения.       — Надо разложить палатку, — выждав пару минут, сказала она, — не хочу ночевать под открытым небом. Я очень устала. Сегодня был очень тяжелый день.       — Д-да, хорошо, — хрипло отозвался Малфой и, наконец, отпустил ее. — Извини.       Мир сошел с ума. Извиняющийся Малфой. Может, она куда сильнее ударилась затылком, чем думала?       — Все в порядке? Ты успокоился? Тебе стало легче? — на всякий случай уточнила она. Несмотря на усталый и в общем-то довольно измученный вид, ночной Малфой казался ей по-своему красивым — хоть прямо сейчас делай портретное фото в Пророк (главное, чтобы одежда в кадр не попала): бледная чистая кожа, огромные, обретшие какую-то потустороннюю глубину и прозрачность глаза, светлые, мерцающие жемчужным блеском, растрепанные пряди. Не удивительно, что таико были так очарованы. Гермиона и сама поймала себя на том, что засматривается, и старалась скрыть свою неловкость за сдержанной деловитостью.       — Когда ты пришла — да, — обезоруживающе-серьезно сказал Малфой. — Когда ты рядом, голоса умолкают.       Уже начавшая доставать из сумочки палатку, Гермиона замерла. Когда в прошлый раз ее друг слышал голоса, ничем хорошим это не кончилось. А конкретно для нее это вообще обернулось встречей с василиском и пропущенным из-за этого целым семестром.       — Что за голоса?       — Зов таико. Они постоянно обращаются ко мне, просят, умоляют, а если их игнорировать, то голова начинает просто раскалываться, — пожаловался Малфой. Он сжал пальцами виски, присел на корточки и начал раскачиваться вперед-назад. — Землетрясение, цунами… Десятки людей остались под завалами, сотни погибли, оставшиеся молят, чтобы это оказалось ошибкой. Они не замолкают. Я думал, что, если сделаю то, о чем меня просят, их станет меньше, но нет. Наоборот! Они… Таико знают, что я есть, передают это друг другу, и их голоса множатся и множатся, и…       — Драко! — Гермиона присела рядом и настойчиво отняла руки Малфоя от лица. В его словах не было и капельки смысла, но чтобы докопаться до него, слизеринца следовало успокоить. — Посмотри на меня. Вдохни и выдохни. Сейчас мы разложим палатку, я дам тебе зелье и…       Она совершила ошибку. Их лица снова оказались слишком близко друг к другу.       «Дубль два… Если так пойдет и дальше, я войду во вкус…» — отстраненно подумала она, на этот раз сама прерывая поцелуй.       — Прости. Я не могу это контролировать. Точнее могу… Обычно… Но я слишком вымотан, — торопливо отвернувшись, пробормотал Малфой.       — Я не понимаю! — в сердцах выдохнула Гермиона, на всякий случай делая шаг назад. — Да что с тобой происходит? Ты совершенно на себя не похож!       — Артефакт, — бесцветно отозвался слизеринец. — Похоже, это он влияет на меня. Снижает естественную критичность, повышает восприимчивость… Я помню, я видел эти связки в камне, но я не понимаю, почему не могу держать себя в руках, почему постоянно думаю о тебе, почему хочу целовать тебя, почему вообще в принципе говорю о таком вслух!       — Что, прости? — Гермиону так ошарашило, что дотошный перестраховщик Малфой, который две недели танцевал с лупой в гробнице рядом с артефактами, не позволяя никому приблизиться даже на пару футов, совершил настолько феерическую глупость, что она пропустила конец его речи мимо ушей. — Ты воспользовался Сердцем Лунного бога? Ты позволил неизученному артефакту повлиять на себя? Ты? Зачем ты вообще его взял? Повелся на сказочки о всевластии?!       — Это не сказочки, — возразил Драко, — они действительно идут за мной и подчиняются каждому моему приказу… Кстати, а поцелуй меня снова?       — А в нос тебе не дать? — вскипела Гермиона, сообразив, что Малфой только что решил обратить артефакт против нее. — Мерлин, о чем ты только думал?       — О тебе, — снова обескуражил ее честным ответом Малфой. Гермиона не нашлась, что на это ответить. Пауза затягивалась. Фыркнув, как сердитая лошадь, Грейнджер выудила, наконец, палатку из сумочки и попробовала было ее расправить, но не сдержала клокочущих, словно зелье под крышкой, эмоций и снова стремительно развернулась к слизеринцу.       — И нет! Не надо валить все на меня! При чем тут вообще я? Ты меня терпеть не мог еще с первой нашей встречи!       — Так и есть, — не стал спорить Малфой, в который раз за сегодня лишив Ищейку дара речи. На этот раз — от хамства высшей пробы. — Ты и до сих пор ужасно меня раздражаешь, если честно. Но это не мешает мне любить тебя со второго курса. Одно другому совершенно не противоречит.       Это бредовое признание прозвучало так буднично, что Гермиона ни на мгновение не усомнилась в его искренности. И это понимание окончательно сбило ее с толку.       — О какой любви может идти речь в двенадцать лет? Мальчишки в этом возрасте даже симпатию от дружбы отличить не в состоянии! — защищаясь, беспомощно возразила она.       — Я понял это, когда осознал, что слишком переживаю из-за того, что ты окаменела. А до этого… Я не хотел, чтобы Слизеринский Монстр добрался до тебя. Злорадствовал, доводил… Я так радовался, когда заморозили этого магглорожденного сноба, я думал, ты испугаешься достаточно, чтобы не возвращаться в Хогвартс с каникул, но…       — Нет, стоп! — Гермиона абсолютно по-детски прижала ладони к ушам. — Пожалуйста, замолчи. Я не хочу этого слышать!       — Ты сама спросила, — резонно возразил Драко.       — Обычно ты не отвечаешь на такие личные вопросы! Обычно ты язвишь, говоришь гадости и самодовольно задираешь нос! — злясь от непонятно откуда взявшейся внутренней беспомощности, сказала Гермиона.       — Обычно — да, но сейчас я иду по пути наименьшего сопротивления, — ответил Драко и, оценив взглядом растерянную Гермиону и так и не распакованную палатку, принялся ее расправлять и вбивать колышки в нужных местах. Грейнджер обескураженно наблюдала, как он взмахом палочки поднимает тент, а затем галантно отодвигает брезентовый край, пропуская ее вперед. — У тебя здесь есть ванная комната?       — Есть, — машинально ответила Гермиона, заходя внутрь. Волшебная палатка Перкинса, наверное, до сих пор валялась где-то в лесу, в котором их настигли егеря. А эту палатку Грейнджер покупала специально для себя — две комнаты, маленькая кухня и ванная. Она не предполагала, что ей придется делить ее с кем-то, потому что для семейного отдыха Гарри приобрел чуть ли не общежитие в миниатюре — такую палатку, в которую точно влез бы весь клан Уизли со всеми своими домочадцами.       Полчаса спустя, переодевшись и вскипятив чайник, Гермиона мрачно перечитывала все свои заметки о черном бриллианте. Парочку книг ей подкинул Отдел Тайн, перелопативший все доступные источники об артефакте, кое-что она выяснила по своим каналам. Еще перед отъездом она консультировалась у одного зельевара в Цюрихе, изучавшего неочевидные свойства драгоценных металлов и камней в снадобьях, и полугоблина-ювелира из Лютного переулка. И первый, и второй убеждали ее, что куда более полезной информацией владеют в первую очередь артефакторы, но Отдел Тайн категорически запретил кому-либо раскрывать артефактную суть черного бриллианта. Слишком опасно было давать такое знание кому-либо в руки. Что ж, судя по всему, консультацию артефактора она все-таки получит.       Малфой наконец освободил ванную и нетвердой походкой зашел на кухню. Гермиона оценила взглядом его впавшие щеки и ставшими как будто еще более выразительными круги под глазами и обеспокоенно спросила:       — Ты когда ел в последний раз?       На лбу у Малфоя собралась морщинка.       — Не помню, мне было не до этого.       Гермиона молча встала, сняла крышку с залитой кипятком каши и вручила ему миску и ложку.       — А спал? — вытаскивая из ящика несколько злаковых питательных батончиков, спросила она.       — Еще до затмения, — признался слизеринец. — Невозможно заснуть, когда у тебя голова раскалывается от просьб и молитв. Когда я не мог больше этого терпеть, я попросил таико, чтобы они меня вырубили.       — У меня осталось немного зелья Сна-без-Сновидений, — скрывая сочувствие за деловитостью, сказала Гермиона, — и обезболивающего. До завтра должно хватить.       — А что будет завтра? — подозрительно попробовав кашу кончиком языка, спросил Малфой. Видимо, результат проверки ему понравился, потому что он деловито заработал ложкой.       — Мы вернемся в храм Юхакку, а оттуда домой, — тоном «это само собой разумеется» ответила Гермиона.       — А ты знаешь как? — удивился Драко.       — А ты — нет? — отзеркалила его удивление Ищейка.       — У меня не было достаточно времени, чтобы подумать об этом в тишине, — признался Малфой, совершенно не аристократично облизывая ложку, — но из того, что я помню, картинка складывается не самая лучшая. Я не знаю, каким ритуалом таико вытянули сюда меня, местная магия слишком специфическая. Но подозреваю, что основой этому стали жертвы первой волны землетрясения. Вероятно, шаманы решили, что раз и так погибло так много людей, то пусть хоть не зря. Я помню, что, когда схватился за камень, меня оглушило их голосами, я аппарировал на зов, а амулет стал своеобразным маяком.       — А портал в статуе? — недоуменно спросила Гермиона.       Малфой отодвинул пустую тарелку, увидел вторую — накрытую крышкой, — которую Грейнджер приготовила для себя, и как бы невзначай придвинул поближе.       — Какой портал? Кстати, ты будешь есть?       — Нет, я себе потом новую запарю, — отмахнулась Гермиона, ища взглядом на столе листок со стихами от Марты. — Ну как же… Вот же: «Если коснешься моей груди, ты не вернешься назад». Я коснулась груди статуи, и меня перенесло сюда. Ты же сам это написал!       — Кто? Я? Вообще-то я думал, что это ты написала! — возмутился Малфой. — Это же женский почерк!       — Этот экземпляр вообще писала Марта, — отмахнулась Гермиона, — я про оригинал!       — Я не умею писать стихи! Да и вообще! Если бы я хотел оставить тебе послание, я бы так и поступил, а не шифровал его в стихах! Тем более так запутанно. Чьей груди, какой груди? Почему «ты не вернешься назад», когда ты как раз таки и вернулась назад?       — Это же очевидно! — с жаром возмутилась Гермиона. — Песня от лица Юхакку, значит, коснуться груди статуи! А «не вернешься назад», потому что в нашем времени статуя разрушилась!       — И каким образом ты тогда собралась возвращаться? — коварно спросил Малфой.       — Но сейчас-то она еще целая! — сердито уперев руки в бока, закатила глаза Гермиона.       Малфой на несколько секунд явно растерялся, не зная, что отвечать, а потом совершенно невпопад заявил:       — Ты такая красивая, когда злишься. Я говорил тебе, что ты похожа на валькирию?       — Нет! — Гермиона возмущенно вскинула указательный палец. — И не надо ничего подобного говорить впредь! Это… Это совершенно несвоевременно! Тебе вообще ничего такого говорить нельзя! Особенно комплименты! Особенно мне! — Она бессильно хлопнула ладонями по бедрам. — Мерлин, ты мне куда больше нравился, когда был противным засранцем и ехидничал вперемешку с гадостями!       — О, так я тебе тоже нравился? — оживился Драко, с надеждой вскидывая глаза.       Гермиона стремительно развернулась и демонстративно вытащила палочку.       — Ладно, — покладисто согласился Малфой, в глазах которого лукаво танцевали бесенята, — ты абсолютно некрасивая. Просто страшная. Ужасная. Омерзительная. Против…       — Ма-алфой! — Гермиона угрожающе направила на слизеринца палочку и выразительно вскинула бровь, намекая, что следующее слово для него может стать последним.       — Что? Ты же сама попросила! — невинно спросил Драко и принялся с сосредоточенным видом разворачивать злаковый батончик.       — Ты можешь быть хоть немного серьезнее? Мы находимся за шестьдесят с небольшим лет до нашего времени, ты одержим, потому что зачем-то нацепил на себя неизученный артефакт, и теперь тебе слышатся голоса! А единственное, что у нас есть — это дурацкая песенка с туманными намеками!       — Ладно, ты права, — вздохнул Малфой, — хорошо, давай попробуем завтра вернуться в храм Юхакку и проверим твою теорию со статуей.       — О! Ну неужели! — саркастически выдохнула Гермиона. — Премного благодарна!       Она стремительно развернулась и, подхватив с кресла подготовленное заранее полотенце, решительно скрылась в ванной. Ей не хотелось признаваться в этом даже самой себе, но она была в абсолютном раздрае. Сначала выматывающий и эмоциональный день, теперь Малфой, который то нехарактерно для себя искренен и открыт, то лезет с поцелуями, то невольно давит на жалость. А его комплименты, шутки и попытки быть обходительным? Интересно, с Асторией он ведет себя так же? Гермиона невольно вспомнила, как он подсаживал жену в машину, а затем тот жест, с которым Драко пропускал ее в палатку. Мордред, если амулет действительно не дает Малфою скрывать свои настоящие чувства, получается, что все это время он демонстрировал редкостное самообладание. И когда они вместе спали в лесной сторожке под одним одеялом, и потом, в замке тоже. Сколько раз она невольно провоцировала его: эти шутливые драки, щекотка, подколки и шутки про невест… Не то что все это время Гермиона не чувствовала его этой тяги к своей персоне, скорее трактовала это немного иначе. Взрослая жизнь позволила им общаться в профессиональной среде, избегая триггерных тем, и ей самой было интересно разговаривать с Малфоем, который как собеседник был куда интеллектуальнее ее привычного круга общения. Ей нравилось перекидываться с ним шутливыми пикировками, спорить, обсуждать загадки, строить теории, иногда поддразнивать, она восхищалась его профессиональными навыками, умением ориентироваться в столь сложных материях, как руны, ритуалистика и артефакторика. И почему-то она думала, что Драко испытывает к ней нечто аналогичное, просто он, в отличие от нее, держит дистанцию из-за вбитых с детства привычек, из-за неумения общаться или из-за осторожности и опаски как-то ненароком задеть человека, которому в том числе обязан свободой и жизнью и у которого достаточно влияния, чтобы втоптать фамилию Малфой в грязь окончательно. А на самом деле Драко просто никогда не давал себе свободы. И теперь ей надо было что-то делать с этим знанием, как-то корректировать собственное поведение. Держать дистанцию, ограничить общение… Когда они вернутся домой, конечно. Там это будет проще. Тем более, что она окончательно решила, что это ее последнее задание.       Гермиона поплотнее закуталась в халат, накрутила на голову чалму из полотенца и вышла из ванной. Драко, разложив свой инструмент, стоял над амулетом Лунного бога. Две граненые пластинки неторопливо кружились в воздухе, ловя и преломляя свет от черного бриллианта, в воздухе то появлялись, то исчезали полупрозрачные руны и символы.       — Я нашел свою сумку, — рассеянно сказал Малфой. — Кстати, спасибо, что захватила… Правда, окуляр пропал, но ладно…       — Ой, он у меня, — спохватилась Гермиона, — я использовала его, чтобы найти тебя.       Она прошла к своим вещам и вытащила футляр, куда складывала карты и свои заметки и куда засунула окуляр.       — Держи, а что ты ищешь?       — Сам не знаю. Сначала пытался найти источник Зова, теперь пытаюсь разобраться, почему мое влияние не распространяется на тебя.       Гермионе очень хотелось сказать что-то самодовольное, но поскольку она и сама не понимала, почему Сердце на нее не действует, то решила ограничится вежливым:       — И как?       — Ничего. В камень заложили возможность влиять на других и подчинять их своей воле. Без каких-либо исключений. Ты должна была меня послушаться, когда я попросил тебя поцеловать меня. Но почему-то нет. Камень делает меня восприимчивым и уязвимым. Для Зова, как я правильно понимаю. Но откуда приходит этот Зов, кто заставляет меня слышать голоса и, опять же, при чем тут чувства к тебе — здесь ничего этого нет. Возможно, дело не в самом камне, а в ритуалах, в которых его используют.       — Думаю, на сегодня хватит, — мягко заметила Гермиона. — Мы оба очень устали. Нам пора спать. Пойдем, я дам тебе зелье.       Малфой отложил окуляр в сторону, ловко поймал свои пластинки и аккуратно засунул каждую в кожаный кармашек-папку.       — Если мы ляжем вместе, мне не нужно будет зелье. Возле тебя я их почти не слышу. Я смогу уснуть и так.       — Тогда я не смогу уснуть, — строго возразила Гермиона. — Ляжешь на диване. Как наказанный муж.       — Дожили, — проворчал Малфой, — тебе не кажется это нелогичным? Ты мне не жена, чтобы отправлять меня спать на диван.       — О, поверь, учитывая твои выходки, Астория меня бы поддержала, — усмехнулась Гермиона, доставая зелье. — Давай, не капризничай. Максимум, в чем могу тебе уступить — посидеть рядом, чтобы ты быстрее уснул.       — С паршивой овцы…       — Малфой!       — Что? Я молчу! — Драко одним глотком допил оставшееся зелье и вернул ей флакон.

***

      Пробуждение было неприятным. Гермиона проспала, может быть, часа два и проснулась от непонятного грохота. Все еще смутно осознавая происходящее, она с палочкой наперевес бросилась в смежную комнату, но потенциальной угрозы не обнаружила. Похоже, ее разбудил Малфой, свалившийся во сне с дивана. Так и не проснувшись, он стонал, вздрагивал и метался на полу, запутавшись в тонком пледе, который Гермиона дала ему вместо одеяла. Мокрые волосы липли ко лбу, лицо спастически подергивалось, его глаза были закрыты, но зрачки нервно двигались под плотно сжатыми веками. Гермиону запоздало осенило: Зов, тревоживший Малфоя, не был сном или кошмаром. Зелье ничего не могло ему противопоставить, закрывая сознание только от влияния сновидений. Все это время голоса продолжали терзать его, но зелье не давало ему проснуться, пока не выйдет срок.       — Драко? Мерлин, Малфой, прости меня! — Гермиону затошнило от собственной глупости. — Какая же я дура!       Слизеринец, понятное, дело, ей не ответил, но судорога, исказившая его лицо, была более чем красноречива. Стоило ей приблизиться, как Драко перестал метаться и еле слышно застонал от облегчения. Гермиона торопливо левитировала его обратно на диван и — на этот раз без всякого внутреннего конфликта — села рядом, уложив его голову себе на колени. От ее близости блондин стал постепенно успокаиваться и затихать. Гермиона внимательно следила, как постепенно выравнивается его дыхание, как расслабляются напряженно сжатые челюсти и разглаживается горькая морщинка на лбу, а потом и сама не заметила, как уснула.       Утром она слишком старательно избегала темы их неловкого пробуждения, но Малфой, видимо, и сам все понявший, тоже вел себя так, будто ничего не случилось. Хотя, если уж на то пошло, между ними действительно ничего не случилось. Целомудрие Гермионы берегла ее пижама с котятами (хотя короткие, подходящие для местного климата шорты и маечка меньше всего подходили под понятие «целомудренные»), а Малфой с трудом сумел поднять себя, чтобы дотащить до ванной комнаты, что уж говорить о других отдельных органах.       — Смог хоть немного выспаться? — спросила Гермиона, когда он вышел. Ее все еще немного подташнивало, запах горячей каши казался отвратительным, но проблема была в том, что ее запасы пищи в палатке были весьма ограничены. Она заварила себе растворимый кофе и поморщилась — стикеры лежали рядом с порционными пакетиками гречневой крупы, поэтому создавалось впечатление, что кофе заливали водой из-под каши.       — Очень немного. — Малфой устало опустился напротив нее и подтянул поближе свою чашку. — Похоже, этого слишком мало. Чувствую себя таким разбитым, как будто мною играли в квиддич.       — Голова болит? У меня осталось немного обезболивающего, — виновато сказала Гермиона, внутренне готовясь к сердитой отповеди, что из ее рук Драко больше никакое зелье не возьмет, но тот только устало тряхнул влажной челкой.       — Терпимо. Надеюсь, твоя теория относительно портала в статуе сработает, а там в моем распоряжении будут медики и немного тишины, чтобы разобраться, как снять с себя кровную привязку артефакта.       — Меня отправили сюда уничтожить Сердце, — негромко сказала Гермиона, — я должна разбить бриллиант. Так может, мы можем решить твою проблему здесь и сейчас?       Драко нахмурился, напряженно размышляя.       — Можем, но я бы оставил это на самый крайний случай. Амулет дает мне дополнительные возможности, но силу для этого берет у меня самого. Если ты попытаешься его уничтожить, он будет защищать себя, используя меня, как источник. Но, если ты меня хорошенько вырубишь…       — Нет, — решительно прервала его Гермиона, — давай и правда оставим это на крайний случай. Доедай и собирайся, чем быстрее мы аппарируем в храм Юхакку, тем лучше.       — А ты завтракать не будешь? — удивился Малфой.       — Поем нормально уже в гостинице. Меня тошнит от этой каши.       — Меня тоже, — смущенно признался Драко, — но я думал, это из-за того, что я двое суток не ел. Наверное, она испортилась.       — Что? И почему ты молчал? — ахнула Гермиона и бросилась к шкафчику проверять срок годности на пакетиках.       — Ты же ее приготовила. Для меня, — тоном «ну это же очевидно» ответил Малфой.       Сорок минут спустя Гермиона засунула тщательно свернутую палатку обратно в сумочку и обернулась на задумчиво разглядывающего ее Малфоя. При свете дня он уже не выглядел таким чарующим, как вчера ночью. Солнце безжалостно подчеркнуло запавшие глаза, заострившиеся подбородок и скулы, бледно-серую кожу и потрескавшиеся губы. Какая там передовица Пророка! Алкоголик с похмелья!       — Ну что? Идем? Пока тебя не хватились, — спросила она.       — Уже хватились, — поморщился Драко, — я их слышу. Сегодня третий день новолуния и последний день, когда Юхакку ходит по земле. Когда ночью покажется растущий серп — это будет означать, что Изис вернула Лунного Бога на небеса.       — Отлично, — деловито кивнула Гермиона, — это еще одно подтверждение моей теории. Сегодня нас уже не будет в этом времени. Давай руку.       — Ты такая красивая… Ты в курсе, что у тебя волосы на солнце светятся? — спросил Драко, подавая ей ладонь.       — О, Малфой, только не начинай снова! — закатила глаза Гермиона и, крепко сжав его ладонь, аппарировала в храм.