Шанс

      — Пошёл на хуй! — Она кричит что есть мочи, её голос рвётся в пустоте. — Чтоб вы все сдохли!       Маяк, невозмутимый её вспышками ярости, по-прежнему стоит на холме, где она впервые увидела, как безжалостный шторм разрывает её родной город на части. Она стоит на четвереньках, задыхаясь после долгих минут исступлённого крика, горло саднит от напряжения.       — Что ты от меня хочешь? — умоляет она, впиваясь пальцами в влажную землю, чувствуя, как грязь забивается под ногти. — Что ты от меня хочешь?!       Она садится и остаётся там, не двигаясь, пока солнце не скрывается за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Когда первые звёзды начинают проглядывать сквозь редкие тучи на чернильно-чёрном небе, она с трудом поднимается и плетётся к ближайшей скамейке. Макс вытирает заплаканные глаза и щёки чистым рукавом куртки, затем достаёт телефон, чтобы проверить, что вызвало вибрацию.       «Привет, Макс! Не видел тебя сегодня на парах. Ты в порядке?» — Уоррен.       «Привет, СуперМакс, я знаю, что смерть Кейт даётся тебе тяжело. Отдохни столько, сколько нужно, хорошо?» — Дана.       «Где ты? Не смей делать ничего глупого» — неизвестный номер.       Она горько усмехается, узнав сообщение от Нейтана. Прескотт ранее объяснил, в чём причина его постоянного вмешательства. Новость обрушилась на неё, как бетонная стена. Дело было не в её силах, нет. Она не могла в этом сомневаться. Её слегка беспокоило, почему именно Нейтан, да, но больше всего разбивало сердце то, что ей не позволяли сбежать. Она чувствовала себя мелким животным, запертым в клетке, обречённым вечно служить развлечением для Аркадии Бэй. Она ненавидела это. Ненавидела Аркадию Бэй. Ненавидела Нейтана. Ненавидела себя.       Он рассказал, что первая перемотка случилась после инцидента с Хлоей. Когда Макс забрала у него пистолет и приказала уйти, он пустился прочь из женского туалета. Он был уже на пути к общежитию, когда всё вокруг исказилось, поплыло. Он открыл глаза и снова оказался перед дверью в туалет. Списал это на галлюцинацию, неважно. Он заглянул внутрь и бросился к ней, увидев его же пистолет у её виска.       — Тебе следовало просто застрелить меня, — ответила она, и в её охрипшем голосе звенел чистый, неразбавленный яд.       — Пошла на хуй, Колфилд. Прости, что я не тот убийца, каким ты хотела меня видеть. — Нейтан развалился на диване, засунув руки в карманы куртки, его поза была показно небрежной, но взгляд выдавал напряжение.       — В той временной линии, откуда я, ты именно такой, — парировала она, не моргнув глазом. — Ты застрелил Хлою.       Нейтан резко отвел взгляд, уставившись в стену, его челюсть напряглась. Он смотрел куда угодно, только не на неё, будто надеясь найти в узорах стен ответы на вопросы, которые не решался задать вслух.       — Да, ты говорила.       Макс на секунду смутилась, пока не вспомнила их разговор на пляже. Ей хотелось спросить, сколько же она ему наговорила в тот день, но она почувствовала, что ни у кого из них сейчас нет настроения для обмена историями.       Телефон снова завибрировал в кармане, настойчиво и назойливо.       «Серьёзно, где ты?» — неизвестный номер.       Содержание сообщения удивило её, но не настолько, чтобы отвечать. Она сунула телефон обратно в карман, пытаясь игнорировать нарастающую тревогу. Он снова завибрировал, но она решила проигнорировать и его, с силой упираясь лбом в ладони, пытаясь заглушить внутренний хаос.       — Просто скажи мне, чего ты хочешь, — прошептала она в пустоту, не ожидая ответа.       — Хорошо.       Макс вздрогнула на месте, как от удара током. Она ищет источник голоса — низкого, детского, но лишённого всякой детской непосредственности, — но не видит никого, кто бы ему соответствовал. Карканье привлекает её внимание, и она с ужасом осознаёт, что окружена десятками пар блестящих глаз, холодно отражающих свет лучей маяка. Они уселись на оголённых ветвях, словно гроздья чёрных плодов. Несколько пар глаз начинают спускаться, и, коснувшись земли, Макс с леденящим душу подтверждением понимает, что это глаза воронов. Один из них, самый крупный, бесшумно садится на спинку скамейки, где она сидела, и устраивается рядом, почти касаясь её плеча. Она чувствует его бусинки-глаза на себе, и по спине растекается ледяной холод, сковывая движения. Это заставляет её встать и как можно спокойнее, не провоцируя, направиться обратно к лесной тропинке.       — Стой.       Она нехотя подчиняется, замирая на месте, и сглатывает комок, застрявший в горле. На лбу выступает холодный пот. Медленно поворачивается, с ужасом ожидая, кого или что увидит. Но, обернувшись, не обнаруживает ни души — лишь пустую скамейку и безмолвную армию воронов в темноте.       Макс выпускает воздух, который неосознанно задерживала.       — Кто... — голос дрожит, срываясь на шёпот от страха, — кто здесь?       Она отчаянно надеялась, что вопрос останется без ответа, безмолвно молясь, что всё услышанное за последние секунды — не более чем плод её истощённого сознания. Но ясность ответа, донёсшегося будто из самого воздуха, доказывает, что она ужасно ошибалась.       — Здравствуй, Макс Колфилд.       Глаза Макс расширяются, зрачки пожирают синеву, пока ужас ледяной волной накатывает на неё. Конечности парализованы, словно вкованы в бетон, но глаза мечутся во всех направлениях, отчаянно выискивая источник этого голоса. Они останавливаются на одной конкретной чёрной вороне, восседающей на спинке скамейки. Птица подпрыгивает на месте, её когти стучат по дереву, словно она пытается привлечь её внимание. Добившись своего, она замирает и склоняет голову набок, один чёрный блестящий глаз пристально устремлён на Макс, в ожидании чего-то. Возможно, ожидая, что та наконец поймёт. Понимание приходит к Макс с запоздалой, леденящей душой ясностью минуту спустя.       Она скрещивает руки и обнимает себя, пальцы впиваются в ткань куртки. Чтобы защититься от пронизывающего холода или от этих невыносимо разумных птиц — она не уверена. Опускает взгляд в землю, заставляя себя дышать медленно и глубоко, вопреки панике, сжимающей грудную клетку. Она и раньше бывала в очень, очень странных ситуациях. Почему говорящие птицы должны выводить её из равновесия сейчас? Она делает последний глубокий вдох, наполненный запахом морской соли и гнили, и поворачивается к одинокой вороне на скамейке. Та, кажется, замечает, что она собралась с духом, и тоже выпрямляется, её оперение слегка взъерошивается.       — Чего вы хотите? — голос Макс звучит максимально твёрдо, но в нём слышится лёгкая дрожь.       Она снова слышит тот же детский, но безжизненный голос, и на этот раз он смеётся — сухим, безрадостным смехом.       — Ты напугана, девочка?       На лице Макс появляется резкая хмурость, выдающая раздражение, вызванное этим вопросом. Выражение не ускользает от... Них, кем бы Они ни были.       — Мои извинения. Мы не хотели обидеть тебя. — Ворона снова склоняет голову набок, и этот жест кажется почти человеческим. — Пожалуйста, не бойся, если боишься. Мы не причиним тебе вреда. Ты нужна нам живой.       — Я понимаю это, — отвечает Макс с большей дерзостью, чем сама осознаёт, и её собственный тон удивляет её. И она повторяет вопрос, который задаёт с самого прихода к маяку, вопрос, от которого зависит всё. — Чего вы хотите от меня?       Ворона на секунду взмахивает крыльями, создавая порыв леденящего воздуха.       — Нам интересно, не хочешь ли ты сначала узнать о нас кое-что важное? — Брови Макс сходятся, образуя вертикальную складку между ними. Голос звучит почти игриво, и это пугает больше всего. — Например, кто мы такие?       Она моргает, пытаясь очистить сознание. В другой жизни, до всех этих смертей и потерь, Макс готова была бы убить за ответы на миллион вопросов, сопровождавших появление её силы. Почему выбрали именно её? Что она, в конечном счёте, должна была сделать? Воспоминания о тех мучительных поисках смысла заставляют её тяжело вздохнуть. Она с силой массирует виски, пытаясь остановить нарастающий поток вопросов, прежде чем они снова вызовут знакомую, изматывающую боль.       — Мне всё равно, — отвечает она, не скрывая резкой усталости в тоне, — просто скажите, чего вы хотите. Прямо сейчас.       Ворона выпрямляется, её оперение слегка взъерошивается, словно она возмущена отсутствием интереса Макс к их истинной природе. Проходит несколько томительных секунд молчания, прежде чем Макс наконец получает ответ.       — Мир. Всё, чего мы хотим, — это мир в Аркадии Бэй.       Макс резко сжимает кулаки. Ей это не нравится. Совсем.       — И вы пытаетесь этого добиться с помощью торнадо? — её голос полон горького сарказма.       Остальные вороны, до этого неподвижные, издают серию резких, скрипучих карканий, словно отвечая хором.       — Торнадо — один из способов очистить Аркадию Бэй от зла, да, — звучит голос, холодный и безэмоциональный.       Губы Макс приоткрываются, готовые выпалить яростное возражение. Однако её перебивают, и следующие слова заставляют её кровь стынуть в жилах.       — Другой — даровать кому-то способность очистить зло самостоятельно.       Слова застревают у неё на языке, и челюсть безвольно отвисает. Так вот в чём заключалась её миссия. Так вот почему ей дали эту силу. Она, пожалуй, интуитивно догадывалась, но отчаянно надеялась, что ей с самого начала всё объяснят, дадут чёткий план, а не бросят в омут сомнений и невыносимой ответственности.       — Ты справилась великолепно, — «хвалит» ворона, и в её голосе слышится нечто, отдалённо напоминающее одобрение, — благодаря тебе этот город излечился от болезни, которую принёс Марк Джефферсон.       Брови Макс снова сходятся, выражая полное непонимание.       — Я не понимаю. Если работа сделана, почему меня держат в живых? Вы что, пытаетесь мне помочь? Я не... — её голос срывается.       — Боюсь, дитя, что на этот раз ты использовала свою силу неразумно, — голова вороны покачивается из стороны в сторону с неестественной плавностью, — Видишь ли, мы решили наградить тебя постоянным владением этой силой за твои смелые усилия и, не в последнюю очередь, доблестную жертву... — Макс прикусывает губу до крови, чувствуя привкус металла. — Но когда ты решила вернуться в это время, вся твоя тяжёлая работа, к нашему величайшему огорчению, была сведена на нет.       Она бледнеет, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это откровение обрушивается на неё с весом целого города.       — Причина, дорогая Макс Колфилд, по которой мы держим тебя в живых, — продолжает ворона своим безжизненным детским голосом, — в том, что нам снова нужно, чтобы ты исцелила нашу любимую Аркадию Бэй от тёмного элемента. Ту же, что ты уничтожила прежде.       Макс чувствует, как силы окончательно покидают её тело, заставляя безвольно опуститься на колени. Во рту пересыхает, а взгляд застывает на случайной трещине в земле. Руки болтаются по бокам, словно плети. Вороны на земле, окружающие её, тихо подпрыгивают ближе, склоняя свои маленькие головки, чтобы разглядеть её лицо с почти клиническим любопытством.       Она сглатывает пустоту, прежде чем выдавливает хриплые слова: — Это нечестно, я... я... — она снова сглатывает, прежде чем начинает задыхаться, — я не знала правил! Откуда мне было знать? Мне пришлось всё выяснять самой. Никто не сказал мне, что так будет! Если бы я знала... — её плечи опускаются под тяжестью откровения, взгляд затуманивается, излучая полное поражение.       Территория погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь монотонным скрипом поворотного механизма маяка, излучающего свои бесполезные лучи света в ночь.       Макс тяжело вздыхает. Казалось, это был достаточно веский повод разрыдаться, но почему-то слёзы не наворачиваются — лишь пустота. Она сидит неподвижно на холодной земле, истощённая до самой глубины души. Закрывает глаза и собирается с силами, чтобы задать вопрос, ответ на который страшит услышать больше всего на свете.       — Вы хотите, чтобы я снова принесла Хлою в жертву?       Резкое карканье, за которым последовал короткий взмах крыльев, предварило восторженный ответ Ворона. — Полагаю, у нас есть предложение, которое непременно поднимет тебе настроение, юная леди.       Макс ответила на это недоумённым, настороженным взглядом. Что вообще могло поднять ей настроение сейчас, когда она знает, что ей снова предстоит пройти через ад?       — Смерть не должна постичь твою подругу детства, — размеренно объяснила ворона, — если человек, являющийся источником нынешних несчастий этого города, будет... устранён.       Восторг брюнетки от первой части новости был быстро омрачён холодным ужасом второй части. Она должна была убедиться, что они одинаково понимают, что значит «устранён». Ей нужно было услышать это прямо.       Она медленно поднялась, отряхнула влажную землю с коленей и выпрямилась во весь рост, глядя на птицу с новообретённой, хрупкой решимостью.       — Вы имеете в виду, упрятать за решётку, да? Как в прошлый...       — Мы знаем, что вы не глупы, мисс Колфилд, — перебила ворона, её голос прозвучал как лёд, — мы знаем, что вы понимаете наш истинный смысл.       Кровь отхлынула от её щёк, оставив лицло мертвенно-бледным.       — Вы... — она подносит дрожащую руку ко рту, — просите меня убить его?       Вороны разразились яростным, оглушительным карканьем, словно одобряя её догадку. Одинокая ворона на скамейке медленно кивает, её чёрный глаз неподвижно застыл на Макс.       Она сочла это возмутительным, ещё более чудовищным и несправедливым, чем то, что от неё требовали ранее.       — Вы хотите, чтобы я стала убийцей! — кричит она, не в силах сдержать нахлынувший гнев и отвращение.       Хор карканья мгновенно прекращается, и всё внимание стаи птиц сосредотачивается на девушке в их центре, давя безмолвной тяжестью.       — Нам грустно, что мы смотрим на это с разных сторон. — Несколько ворон тихо каркают, как эхо. — Тебе предложили возможность жить жизнью, где твоя дорогая подруга жива и здорова.       — Но... — её голос дрогнул, в нём смешались ужас и протест.       — Дорогая мисс Колфилд, полагаю, ты не понимаешь величия этой возможности, и тебя едва ли можно винить, ведь ты не знаешь всех фактов. Позволь мне пролить свет на это дело.       Макс, чувствуя себя в ловушке, безвольно уступает и позволяет вороне говорить. Она теребит пальцы, вцепившись в собственную кожу в тщетной надежде, что это уменьшит сжимающую сердце тревогу.       — Существуют силы в воздухе, которые действуют способами, непостижимыми для людей. На самом деле, даже для нас. И по причинам, которые даже мы не полностью осознаём, освобождение Аркадии Бэй было очень тесно связано со смертью Хлои Прайс.       — Это не имеет никакого смысла... — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног.       — И я уверен, с человеческой точки зрения, ты совершенно права.       Губы Макс сжались в тонкую белую линию.       — Поскольку ты хорошо послужила нам в прошлом, мы решили вмешаться, так сказать, в великий замысел вещей. Мы решили предложить заключить сделку. И мы надеемся, что эта сделка изменит ход событий.       Ворона делает паузу, давая время веснушчатому подростку ответить. Но та молчит, парализованная тяжестью услышанного.       — Мы верим, что твоя подруга будет освобождена от её мрачной судьбы, если ты предложишь вместо неё жизнь Марка Джефферсона.       — Но я не понимаю, — слова срываются с её губ, прежде чем она успевает подумать, — было столько временных линий, где я думала, что всё сделала правильно, но шторм всё равно случился! Почему теперь что-то должно измениться?       — Силы...       — О, отстаньте! — она раздражённо машет рукой, прогоняя невидимых мух, — Вся эта чушь о силах и воздухе и прочем... Вы говорите, что мы все жертвы судьбы или рока или чего-то ещё? Разве не вы дали мне эти силы? Не вы ли наслали шторм? Не вы ли втянули в это Нейтана?       Вороны замерли, их коллективный взгляд стал тяжёлым и невыносимым.       — Ты права, — ответил тот самый ворон, его голос потерял намёк на игривость, — это были мы. Мы не станем отрицать.       — Тогда просто остановите чёртов шторм и... — её голос сорвался, полный мольбы и ярости.       — Боюсь, мы не можем исполнить эту просьбу. Наша миссия — охранять Аркадию Бэй, и мы сделаем это любыми возможными способами. Даже если эти способы кажутся... жестокими.       Она тихо, сдавленно ругается под нос. Кажется, с этой группой фанатиков невозможно договориться. Они видят только свою цель.       — Потребуется вечность, чтобы объяснить, почему события разворачиваются именно так, — продолжает ворона, и в её тоне слышится нечто, отдалённо напоминающее сожаление. — Мы не знаем всех истин и механизмов, на которых построена вселенная. Важно то, как мы используем те истины, которые нам известны.       — И истина в том, что если мы хотим спасти Аркадию, Хлоя должна умереть, — она горько вздыхает, чувствуя, как эти слова разрывают её изнутри, — если только...       В воздухе повисает тяжёлая, звенящая тишина, будто сама вселенная затаила дыхание.       — И вы уверены, что Хлоя будет в безопасности? — робко, почти шёпотом спрашивает она, цепляясь за последнюю соломинку.       — Мы верим, что её жизнь будет сохранена, да. — Вороны склоняют головы в унисон, в ожидании её ответа, словно судьи.       — Но... — она не унимается, её ум отказывается принимать эту чудовищную логику, — почему Хлоя? Почему она должна была умереть? Почему нельзя было кого-то другого? Почему она?!       — Боюсь, мы не способны дать тебе ответ, который тебя удовлетворит, — каркает ворона, и в её голосе впервые слышится что-то, похожее на усталость. — Видишь ли, есть вещи, которые мы можем контролировать, и вещи, которые нам неподвластны. Выбор того, кто должен быть принесён в жертву для достижения нашей цели, относится к последним.       — Тогда откуда вы знаете, что убийство Джефферсона спасёт Хлою? — глаза Макс наполняются жгучими слезами отчаяния, отчаянной потребности обрести хоть какую-то ясность в этом хаосе. — Откуда вы знаете, что убийство кого бы то ни было спасёт Хлою? Вы же сказали, что не знаете всех правил!       — Одна из истин вселенной, в которой мы уверены, заключается в том, что если требуется жизнь, то жизнь будет взята. Или, в данном случае, отдана.       Этот уклончивый, почти мистический недоответ заставляет Макс сжать челюсти до боли. Ворона замечает тень гневного недовольства на лице брюнетки и быстро, почти по-деловому, дополняет свой ответ.       — Мы сделаем всё возможное, чтобы обезопасить твою подругу. Мы обещаем тебе.       Эти слова слегка успокаивают её, как слабый болеутоляющий укол, но не заглушают хаотичный рой вопросов, жужжащих в голове. Она так старалась, так напрягала измученный разум, чтобы осмыслить каждое слово, произнесённое сегодня вечером, но, кажется, чем больше она задаёт вопросов, тем более туманным и неосязаемым становится её сознание. Бесполезно пытаться согласовать все события, все боли, все смерти из других временных линий с этими абстрактными «истинами», которые раскрывают эти вороны. Единственные ключевые моменты, которые она твёрдо вынесла из этого разговора, — что эти птицы чертовски упрямы и безжалостны, когда дело касается Аркадии, и что они хотят смерти Джефферсона. Мысленно, с чувством глубочайшей усталости, она сдаётся и сосредотачивается на единственном, главном вопросе, отсекая всё остальное. Готова ли она убить человека, чтобы её лучшая подруга осталась жива?       После долгих минут мучительных размышлений, перебрав все возможные — и невозможные — мысли, которые могли бы возникнуть у человека в её ситуации, и заново проиграв в голове образ лучшей подруги, получившей пулю в живот, упавшей на грязный пол туалета, миллион раз, она поднимает голову. Она смотрит в тот самый чёрный, бездонный глаз вороны и даёт свой ответ. Тихий. Твёрдый. Необратимый.       Вороны издают оглушительное, триумфальное карканье и взлетают единой чёрной стаей, заслоняя на мгновение луну, и растворяются в ночи, оставляя её в компании одинокого, безмолвного маяка и тяжести сделанного выбора.