Глава 2. Глупое до невозможности британское министерство

Выйдя на перрон Хогсмида, я замерла, оглушённая гомоном. Сотни голосов, смех, крики сов — всё это обрушилось на меня, и я на мгновение почувствовала себя крошечной и потерянной в этом бурлящем потоке. Воздух был холодным и влажным, пах дымом и осенней листвой. Я безнадёжно оглядывалась, пытаясь сориентироваться в толпе, когда сквозь общий гам пробился зычный, громогласный голос: — Первокурсники! Первокурсники, ко мне! Женщина с деревянной табличкой и строгим выражением лица собирала вокруг себя оробевших малышей. Я на мгновение замешкалась, чувствуя себя нелепо — не первокурсник, но и не знающий дороги старшекурсник. Именно в этот момент Гермиона сжала мою руку, и это прикосновение вернуло меня в реальность: — Иди с Гарри, он всё покажет. Твой багаж уже доставят в замок. А мы с Роном должны следить за первокурсниками. Не успела я кивнуть,как она ободряюще улыбнулась, мягко подтолкнула меня в спину и растворилась в толпе вместе с Роном. Я осталась стоять с глупо раскрытым ртом, чувствуя, как знакомое чувство одиночества снова подступает к горлу. — Не переживай, — тут же оказался рядом Невилл. Его доброе, немного круглолицее лицо выражало искреннее участие. — Ты ещё держишься? Я в свой первый день думал, что меня сейчас вывернет наизнанку от волнения. Помню, у меня так тряслись руки, что я чуть не уронил свою жабу. — Он понимающе сморщился, и это заставило меня слабо улыбнуться. Тем временем Гарри пытался докричаться до женщины, уводившей первокурсников, спрашивая о каком-то Хагриде. У меня голова шла кругом от этой суеты. Бессознательно я пристроилась за ним, как утёнок за уткой, переводя потерянный взгляд с него на Невилла. «Боги, мне пятднадцать, а я чуть ли не за ручку держусь, как малыш», — с досадой подумала я. Наконец, отстав от основной толпы, мы двинулись по тёмной дороге к призрачным силуэтам карет, поджидавшим у кромки леса. И тут я их увидела. — О, ничего себе! — вырвалось у меня, когда я разглядела худых, кожистых созданий в упряжи. Их крылья, похожие на перепонки летучей мыши, слабо шевелились в прохладном воздухе. — Вы что, приручили фестралов? Гарри резко обернулся. Его взгляд на мгновение застыл на крылатой тени, и он заметно побледнел. Я хорошо помнила, как сама впервые увидела фестрала — ледяной укол в сердце, и та единственная смерть, что мне довелось увидеть в двенадцать лет, на мгновение пронеслась перед глазами, остро и безжалостно. Похоже, для него это зрелище тоже было в новинку, и далось нелегко. «Значит, и у «мальчика-который-выжил» есть свои призраки...парень из турнира?», — мелькнула мысль. — Кого? — Невилл озадаченно почесал затылок, озираясь. — Где? Я ничего не вижу, кареты сами по себе едут. — Карету же тянут, это… — Я тоже их вижу, — мягко перебила Полумна, подходя вместе с Джинни. Её мечтательный взгляд скользнул по существам без тени удивления. — Вы такие же нормальные, как и я. Очень красивые, правда? Особенно кости. Гарри молча кивнул, всё ещё бледный. Мой мозг отказывался соображать — вокруг происходило слишком много всего. Мы втиснулись в карету, и я, словно завороженная, не отрываясь, смотрела на приближающийся замок. Когда его башни и светящиеся, как сотни светляков, окна выросли перед нами во всём своём величии, я не сдержала сдавленного возгласа, вцепившись в сиденье. «красота», — прошептала я про себя. И пока карета катила по мосту через озеро, я невольно сравнивала. Колдотворец был продолжением земли — грубоватые бревенчатые стены, вросшие в склон холма, вечный запах хвои и влажной глины, магия, что исходила от самих корней деревьев и шепота ручьёв. Он не скрывал своей дикой, почти языческой сути. Хогвартс же был ему прямой противоположностью. Снаружи — строгий, готический, высеченный из холодного камня, взывающий к небу острыми шпилями, а не к земле. Но внутри... Когда тяжёлые дубовые двери с железными коваными полосами распахнулись, чтобы впустить нашу маленькую кучку, на меня повеяло теплом. Не физическим, а магическим. Густым, как старый мёд, и древним, как сама Британия. Если магия Колдторца была свежим, резким ветром с Уральских гор, то здесь она была подобна дыханию спящего дракона — мощному, ровному, насквозь пропитавшему каждый камень за тысячу лет. Она была другой. Не лучше и не хуже. Просто чужой. И в этом осознании было что-то щемящее и прекрасное. Я любила свой дикий, природный уголок магии, но и эта древняя сила заставляла сердце биться чаще, пробуждая странную ностальгию по чему-то, чего я никогда не знала. Завороженно осматривая внутренние убранства замка, я дотронулась до шершавой поверхности каменных плит — и почувствовала её. Магию, вросшую в самую землю, древнюю как скалы, на которых стоял замок. Она не была сотворена вчера и не служила для сиюминутных заклинаний — она просто была, как закон природы, как смена времён года. Такая же незыблемая, как та, что питала священные рощи друидов у нас на родине. На мгновение мне показалось, что я слышу, как бьётся каменное сердце Хогвартса, и этот ритм был полон мудрости и немой, всесокрушающей силы. — Распределение будет в Большом зале, сюда, — Гарри указал рукой в один из коридоров, и его голос вернул меня из глубины раздумий. Я кивнула, и в груди разлился трепет, смешанный с холодком страха. Что, если... Мысли закрутились вихрем,быстрые и обрывочные. Пуффендуй?Умру со скуки среди этих добряков, с их бесконечными, хоть и доброжелательными, вопросами о медведях и водке. Честность — это хорошо, но мне нужна острота, вызов. Когтевран?Полумна, конечно, чудесная, но она на год младше. Снова придётся вживаться в уже сложившуюся компанию умников, доказывать, что я не случайный гость. Я уже прошла этот путь в Колдворце. Слизерин?Я пока не знаю никого оттуда. Ребята отзываются о них, скажем так, не лестно, но я привыкла судить сама, а не по слухам. Хитрость и амбиции — инструменты, а не пороки. Но главный вопрос заключался в другом: останутся ли эти гриффиндорцы рядом, если Шляпа отправит меня в лагерь «врага»? Неужели их дружба ограничена факультетскими цветами? И тут ответ пришёл сам собой, ясный и неоспоримый, как удар колокола. Первые и пока единственные, с кем я почувствовала себя своей, с кем можно было просто быть, не пытаясь произвести впечатление или оправдать ожидания, были эти ребята. Они не плясали вокруг да около, не смотрели на меня как на диковинку, а спрашивали про драконов и водку с прямым, простым, даже немного глуповатым лицом. Они не видели в «русской ведьме» ничего экзотического или пугающего — просто нового человека. И в этой простой, почти детской прямоте была та самая честность, та самая искренность, которой мне так не хватало в последние годы. Решение созрело мгновенно, выкристаллизовавшись из страха и надежды. Я не просто хотела в Гриффиндор. Я чувствовала, что это мое место. Подходя к огромным,резным дубовым дверям Зала, я уже твёрдо знала, что скажу Шляпе. Я не буду её умолять. Я буду настаивать. Требовать. Гриффиндор. И точка. Большой зал оказался даже более невероятным, чем я представляла. Тысячи свечей парили в воздухе, а над головой простиралось заколдованное небо с настоящими звёздами. Я раскрыла рот — мы словно находились под открытым небом, и от этого было одновременно и просторно, и невероятно уютно. Я опустила взгляд на четыре длинных факультетских стола, за которыми кипела жизнь, пыталась разглядеть стол преподавателей на возвышении, но меня отвлекли: — Спасибо, мистер Поттер, что проводили мисс Эйлер, — раздался за спиной чёткий, как удар хлыста, женский голос. Я едва удержалась, чтобы не подпрыгнуть. Обернувшись, я увидела высокую женщину в зелёных мантиях и очках в строгой оправе. Её взгляд был властным и всевидящим. Я краем глаза заметила, как Гарри выпрямился и улыбнулся, и сразу поняла — эта профессор явно входит в число адекватных, и с ней всё в порядке. — Профессор МакГонагалл! Конечно! Гарри кивнул мне,и в его глазах мелькнуло что-то вроде «держись», прежде чем он направился к своему столу вместе с Невиллом и Джинни. Профессор повернулась ко мне, вежливо, но без тени фамильярности улыбнувшись: — Мисс Эйлер, сейчас начнётся церемония Распределения. Поскольку вы старше большинства новичков, вы будете вызваны последней. Надеюсь, вы проявите терпение и понимание. Я покачала головой, стараясь выглядеть максимально собранной: — Главное — попасть на распределение, профессор. Очередь не имеет значения. Спасибо. Кивнув, она проводила меня в самый хвост очереди, к кучке бледных, перепуганных малышей, впервые оказавшихся так далеко от дома. Некоторые оборачивались, с любопытством разглядывая меня большими, полными страха и удивления глазами. Я ободряюще им улыбалась, и мне вдруг стало их жалко — они были такими маленькими и беззащитными в этом огромном, громком мире. Профессор тем временем поставила на трёхногий табурет старую, потрёпанную, заляпанную чернилами шляпу. Я с любопытством уставилась на неё, ожидая, что вот-вот начнётся какая-то сложная церемония с заклинаниями. И вдруг по всей швам прорезался рот, и Шляпа громко, на весь зал, запела. Я несколько раз моргнула, ожидая чего угодно — вспышек света, магических символов, — но только не оперы от головного убора. Это... это было сюрреалистично. Даже для магии. Шляпа распевала о единстве основателей, о различиях факультетов, призывая к объединению в надвигающиеся тёмные времена. Я усмехнулась: даже головной убор оказался прозорливее и честнее всего Британского министерства. Очередь таяла на глазах. «Гриффиндор!», «Слизерин!», «Когтевран!», «Пуффендуй!» — возгласы сменяли друг друга, и каждый факультет взрывался радостными криками, приветствуя новичков. — И, наконец, Ева Эйлер! — объявила профессор МакГонагалл, и её голос на мгновение заглушил гул в зале. Я глубоко вздохнула, выпрямила плечи и уверенно подошла к Шляпе. В глазах потемнело от волнения. Усевшись на стул, я почувствовала, как грубая ткань касается моих волос, и мысленно, изо всех сил, послала ей приказ: «Мне в Гриффиндор. Это мой дом». Шляпа весело хохотнула прямо у меня в голове, и я вздрогнула от неожиданности: «Уверенность – твой щит и меч, Но что душа твоя пророчит? Честолюбивою стрелой Иль благородною тропой Хитросплетенья обойдёшь? Куда дорогу ты найдёшь?» Шляпа задумалась. Я сжала кулаки под столом и мысленно вложила в образ всю свою решимость, всю боль от разлуки, всю надежду на новое начало: «Я собрала всю свою храбрость, чтобы бросить всё и приехать сюда одной! Я готова бороться! За правду! За друзей! Они там, за этим столом. Они уже выбрали меня. Гриффиндор — мой единственный путь!» Я почувствовала, как Шляпа будто бы улыбнулась, громко и отчётливо пропела: Ты права, и в этом сила! Преданность отвагу взрастила. Коль фундамент – честь и жар, Чем амбиций эфемерный дар… Раз решила – так и быть, ГРИФФИНДОР! Громогласный возглас Шляпы отозвался звоном в ушах. На автомате, блаженно и широко улыбаясь, я спрыгнула со стула и направилась к неиствующему, ревущему столу в красно-золотых тонах. Гарри, Рон и Гермиона встали, что-то крича мне и маша руками, приглашая сесть рядом. Я не сдерживала улыбки, ускоряя шаг, и мне показалось, что я летела, а не шла. Усевшись на освобождённое место, я тут же оказалась в центре всеобщего внимания. Ребята наперебой поздравляли меня, радостно хлопая по плечу и спине. — Я же говорил! Подобное к подобному! — самодовольно заявил Рон, наливая мне тыквенного сока. — Раз уж ты так лихо отшила Маклаггена, другого выбора и быть не могло! Все весело рассмеялись. Когда шум немного утих, встал директор Дамблдор. В зале воцарилась почтительная тишина. — Наконец-то! Я умираю от голода, — громко прошептал Рон, и Гермиона тут же щипнула его за рукав, сурово нахмурившись. Я внимательно разглядывала старца. Седовласый, с длинной белой бородой, заброшенной за пояс, — вылитый мудрый дух или герой из наших сказок. Он казался безобидным, добрым дедушкой, но моё внутреннее чутьё, обострённое годами обучения у друидов, улавливало мощное, почти осязаемое энергетическое поле, которое он источал. «Интересно, он специально пользуется этим образом? Одевается как рождественский дед, чтобы враги недооценивали?», — пронеслось у меня в голове. Я фыркнула, и со стороны это, наверное, выглядело, будто я смеюсь над перепалкой Рона и Гермионы. Дамблдор, не мешкая, собрался объявить начало пира, но его опередило пронзительное, сладкое и фальшивое «Кхм-кхм!». Речь директора перебила приземистая, толстоватая дама, одетая в нелепый пушистый розовый костюм, напоминавший пижаму для званого ужина. На её волосах красовался маленький, несуразный бантик. — Словно нарядилась в костюм для пятилетки на утреннике, — не удержалась я, тихо буркнув, поворачиваясь к Гарри. Кто-то рядом фыркнул, но сам Гарри не смеялся. Он с напряжённым, мрачным видом вглядывался в неё, будто видел призрак. — Она была на моём слушании… — тихо, но отчётливо произнёс он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у меня сжалось сердце. — В Министерстве. Рядом с ним Гермиона резко, с шумом вдохнула, и её пальцы бессознательно сжали край скатерти. Так вот кто она. Министерский надзиратель. Тот самый кнут, что должен был подчинить Хогвартс воле Фаджа. Я слышала обрывки слухов о громком деле Поттера, о попытке отчисления, но «Пророк», конечно, выставил всё в ином свете. «Надо будет аккуратно выяснить, что же на самом деле произошло», — мысленно отметила я. Речь Амбридж была настолько насыщена водой, пустыми фразами и министерской риторикой, что дослушать её до конца смогли, пожалуй, лишь самые стойкие аскезы. Остальные, включая меня, просто терпели, глядя в тарелки. Когда эта пытка наконец закончилась, Дамблдор объявил пир, и столы мгновенно ломились от яств. От такого обилия и разнообразия у меня приподнялись брови, но леденящее напряжение, посеянное сладким голосом министерской шавки, не отпускало. Меня снова передёрнуло, и я поёжилась, невольно скривившись, будто проглотила что-то кислое. — Министерство лезет в дела Хогвартса, — тихо, обращаясь к Гарри, прошептала Гермиона, и в её глазах читалась тревога. — Они хотят взять всё под контроль. Наши взгляды встретились — мои и Гермионы. Я на мгновение задержала его, серьёзно сжав челюсть, дав ему понять без слов, что я всё вижу и понимаю. Затем я отвела глаза к своей тарелке, делая вид, что просто разглядываю золотые узоры на фарфоре и не слышала их разговора. Но внутри всё закипало от возмущения. Они проверяли его. Не верили ему. Выставили на посмешище, пытались сломать. Пробили подростка, используя всю мощь государственной машины, лишь бы заткнуть рот тому, кто говорит неудобную правду! А эта женщина в розовом, эта карикатура на чиновника, была здесь, чтобы завершить начатое — заткнуть ему рот здесь, в его же доме. Заткнуть рот всем нам. В горле встал горячий, несправедливый ком. Я посмотрела на сжатые до белизны костяшки Гарри, на напряжённые, поднятые плечи Гермионы и на хмурое, недовольное лицо Рона. Они были его верными соратниками. Его щитом и мечом. Его маленькой, но несгибаемой армией. И я, своей волей и словами Шляпы, только что добровольно вступила в её ряды. Я отпила глоток прохладного тыквенного сока, поставила тяжёлый серебряный кубок с глухим стуком и, не поднимая глаз, тихо, но так чётко, что мои слова должны были быть услышаны сквозь общий гул, сказала: — Гарри, знаю, что сейчас не самое подходящее время и место... — я наконец подняла на него взгляд, прямой, твёрдый, без тени сомнения. — Но я хочу, чтобы ты знал это прямо сейчас. Я безоговорочно тебе верю. Даже не так... — я сделала крошечную, но весомую паузу, вкладывая в следующие слова всю свою решимость. — Я знаю, что Волан-де-Морт вернулся. И я готова об этом говорить громко. Вокруг нашего угла стола повисла хрустальная, оглушительная тишина. Даже вечно жующий Рон застыл с наполовину откушенной ножкой курицы, его глаза стали круглыми, как блюдца. Гермиона смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался не только шок, но и вспыхнувшая, как молния, надежда. Невилл поперхнулся соком. А Гарри... он просто смотрел на меня. И в его взгляде, впервые за этот вечер, было не напряжение и не горечь, а чистое, немое изумление и что-то такое, что очень похоже на облегчение.