Глава 4. Отчёт о выживании в британском магическом заповеднике

      Весь день меня не покидало ощущение, что почва уходит из-под ног. Я, одна из лучших учениц Колдторца, умудрилась получить выволочку на Зельеварении и впридачу — двойную порцию домашней работы. Хорошо ещё, что Снейп, по своей мрачной милости, ограничился только мной, не наказывая весь класс. А эта Амбридж... От одного воспоминания о её сладком, ядовитом голосе, о том, как она разговаривала со мной, словно с умственно отсталой, меня передёргивало. Её идиотский запрет на магию на её же уроках сводил с ума. И ведь впереди ещё куча предметов... Палочка лежала в сумке мёртвым грузом, и я отчаянно нуждалась в том, чтобы привыкнуть к ней, начать с простых заклинаний, иначе на Трансфигурации и Закоинаниях мне придётся туго.       После уроков мы с Гермионой устроились в гостиной Гриффиндора, заваленные свитками. Я с глухим стоном опустила голову на прохладную деревянную столешницу. — Гермиона, скажи честно, тут есть хоть одна нормальная библиотека? — выдохнула я, голос прозвучал приглушённо из-за стола.       Она подняла на меня взгляд, на мгновение оторвавшись от своего идеального конспекта. — На первом этаже, по коридору от Большого зала, — ответила она и, мельком глянув на мой испещрённый письменами свиток, добавила с лёгким удивлением: — Но ты, вроде, справляешься?       Я подняла голову, потирая виски, где уже начинала пульсировать завязь будущей мигрени. — Мне нужна внепрограммная литература, а то я свихнусь. Художественная, какой-нибудь роман... что-то обычное, магловское.       Гермиона подняла брови так высоко, что они почти скрылись под чёлкой. — Ева, ты там такого не найдёшь. В библиотеке Хогвартса только магическая литература.       Резко откинувшись на спинку стула, я расширила глаза от шока и нарастающего негодования. — Какое ужасное упущение в образовании... — прошептала я, чувствуя, как меня охватывает настоящий культурный шок. — Целый пласт культуры просто вычеркнут...       Чтобы отвлечься, я обвела взглядом гостиную. Гарри и Рон сражались в волшебные шахматы, а Гермиона бросала на них недовольные взгляды. Куда интереснее были двое рыжих близнецов, которые вместе с темнокожим парнем (Ли Джордан, как я позже узнала) заговорщицки о чём-то шептались в углу, демонстрируя тому какие-то явно самодельные конфеты.       Я с внезапным интересом наблюдала за их оживлённой жестикуляцией: — Только не говори, что все рыжие в Хогвартсе — Уизли, — с ухмылкой бросила я Гермионе, просто чтобы пошутить.       Та проследила за моим взглядом и фыркнула. — Почти что. Но в этот раз ты угадала. Фред и Джордж Уизли.       Услышав свои имена, близнецы подняли головы. Увидев, что мы на них смотрим, их лица озарились широкими, практически идентичными ухмылками. — Дамы! — провозгласил один из них. — Устанете корпеть над скучными свитками... — тут же подхватил второй, показывая в нашу сторону коробку с разноцветными конфетами и батончиками. — Просим оценить нашу продукцию! Гарантируем, скучно не будет!       Их энергия была такой заразительной и такой прямой противоположностью всему, что давило меня сегодня, что я не смогла сдержать короткого смешка. Я с уважением хмыкнула, разглядывая их товар. Возможно, не все в этом замке было безнадёжно.       Я довольно расширила улыбку, кивая им в ответ, и с новыми силами вернулась к своим свиткам. Солнце за окном медленно садилось, окрашивая стены гостиной в тёплые оранжевые тона, а я всё выводила замысловатые символы и формулы, чувствуя, как тяжелеет голова. Было уже глубоко за вечером, когда я наконец поставила последнюю точку и с облегчением отложила перо. — Всё? — участливо спросила Гермиона, закрывая свой собственный, куда более объёмный труд. — Если нужна помощь с проверкой, я могу...       Предложение повисло в воздухе. Я почувствовала, как по шее разливается горячая волна, и тут же опустила взгляд, делая вид, что собираю разбросанные пергаменты. Принять помощь? Показать, что я не справляюсь? В Колдворце я бы скорее провела ночь в лесу с голыми руками, чем попросила кого-то подсказать. Самостоятельность была не просто качеством — она была щитом и мечом. — Нет-нет, — я отчеканила слишком быстро и резко, заставляя себя поднять на Гермиону взгляд и даже попытаться улыбнуться. Получилось натянуто и неискренне. — Я... я справлюсь. Всё поняла. Спасибо.       Я видела лёгкую тень недоумения на её лице. Она, для которой помощь своим друзьям была нормальным делом, наверное, не понимала такого упрямого одиночества. Чтобы скрыть смущение, я стала лихорадочно запихивать вещи в сумку. — Тогда спокойной ночи, — сказала Гермиона, и в её голосе не было обиды, лишь лёгкая озадаченность. — Спокойной, — махнула я ей рукой, взбегая по лестнице, ведущей в женское крыло.       «Глупо, — корила я себя, лёжа в кровати и глядя в бархатный полог. — Она же просто хотела помочь». Но другая, более сильная и гордая часть меня стояла на своём: просить — значит показывать слабость. Принимать — значит быть обязанной. В Колдворце я выжила именно потому, что ни от кого не зависела. Эта независимость была моим щитом. А теперь я должна сломать его? Нет. Я справлюсь сама. Я всегда справлялась сама. Я докажу всем, и в первую очередь себе, что я здесь не случайно. Но где-то в глубине, под слоем упрямства, зрела крошечная, неприятная мысль: а что, если однажды этого упрямства не хватит? Что, если груз станет неподъёмным? И смогу ли я тогда, в момент полного отчаяния, разжать зубы и принять протянутую руку? Пока ответа не было. Только упрямый, огненный комок в груди, говоривший: «Справишься. Должна справиться». Скрывшись под пологом кровати, я села, скрестив ноги, и достала палочку. В темноте она казалась ещё более чужой и неподатливой, куском мёртвого дерева. Я перебирала её пальцами, давая руке привыкнуть к её весу и форме, к шероховатости, так непохожей на гладкий, холодный металл моего перстня. Пять лет магия была продолжением моих пальцев, послушным и точным, как собственная мысль. Я могла вышить заклинание в воздухе, чувствуя его рождение на кончиках пальцев. А теперь... теперь мне приходилось вкладывать душу в этот бездушный деревянный сучок, кричать ей своё желание, а в ответ — лишь глухая стена. Это было похоже на попытку спеть арию с зажатым горлом. Глубоко вздохнула, сосредоточилась, представила поток энергии — такой же, как я направляла в кольцо. Воля. Намерение. Свет. — Люмос, — чётко произнесла я. Ничего.Кончик палочки остался тёмным и безжизненным.       Я нахмурилась, чувствуя, как по щекам вновь разливается жар стыда и досады. Это было даже хуже, чем при Амбридж. Там был внешний враг. А здесь... здесь врагом была я сама. Или эта бесполезная ветка в моей руке. Каждый проваленный «Люмос» был не просто неудачей. Он был предательством моего прошлого, насмешкой над всем, чему я научилась. «Нет, — снова подумала я с привычным упрямством. — Не сдамся».       Сжав палочку крепче, закрыла глаза и снова попыталась. Тишина за бархатным пологом была абсолютной, и в ней моё одиночество ощущалось особенно остро. Но в этом одиночестве была и сила. Здесь меня никто не видел. Здесь я могла терпеть неудачи снова и снова, пока не добьюсь своего.       Я заставила себя успокоиться и подумать. Логика должна быть схожа с перстнем. Основа — намерение. Но если с кольцом магия шла через едва уловимое движение пальцев или пасы руками с тончайшей фокусировкой воли, то здесь... здесь требовался более грубый, прямой канал. Энергия не должна была струиться по кольцу, её нужно было выпустить из кончика.       Резко опустив кончик палочки, сделала взмах — пока что без заклинания, просто отрабатывая механику. Потом повторила, уже вкладывая в движение чёткое намерение и мысленный образ света.       Из кончика палочки вырвался слабый, колеблющийся лучик. От неожиданности и вспыхнувшей надежды я дёрнулась и упустила концентрацию. Свет погас. Но это был прорыв.       Я повторяла снова и снова. Взмах. Намерение. Короткая вспышка. С каждым разом свет горел чуть дольше, чуть ярче. Я тренировалась до тех пор, пока за пологом не послышались шаги и голоса вернувшихся в спальню девочек. Только тогда я, совершенно вымотанная, но с чувством глухого, упрямого удовлетворения, плюхнулась на подушку и притворилась спящей. Под тихий шепот девочек, и роящиеся в голове планы дальнейших тренировок, мое сознание проваливалось в сон.

***

      Утром за завтраком мы все обсуждали расписание на день. Сдвоенная Трансфигурация, Заклинания и Уход за магическими существами, Травалогия. Я уже без прежнего энтузиазма, но так же нервно ожидала занятий. Гарри был мрачен, и я уже не лезла к нему со своим «выше нос». Рон и Гермиона о чём-то спорили. Присоединившиеся к нам, Фред и Джордж, напротив, с огнём в глазах рассказывали мне про свои всевозможные волшебные вредилки.       Я посмеивалась, а мои глаза озорно блеснули: — И вы всё это сами?! Это безумно… и вдохновляет! Просто гениально!       Они переглянулись, довольно ухмыляясь. Был бы замечательный завтрак, если бы Кормак не подсел на свободное место рядом. Он придвинул свой стул так, что его плечо почти касалось моего, и я инстинктивно отклонилась в сторону. — Вообще-то, — громко, с видом знатока, вклинился он, улыбаясь, как кот, налакавшийся сметаны. — Еве такое не нравится. Она очень серьёзная ведьма.       Я скривилась с непониманием, косясь на Маклаггена. Его улыбка не дрогнула, а взгляд скользнул по моему лицу с неприятной, собственнической теплотой. — Хм, нет… — начала я, но он уже повернулся к близнецам, словно делая одолжение, переводя разговор. — Вы, парни, зря её своим баловством смущаете. — Кормак снисходительно покачал головой, а его рука легла на спинку моего стула. — Я слышал, у новенькой проблемы с Зельеварением. Снейп не жалует тех, кто философствует вместо того, чтобы варить. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Я, например, всегда готов помочь. Если что — обращайся.       В его тоне не было ничего откровенно злого. Только эта удушающая, липкая уверенность, что он лучше знает, что мне «на самом деле» нравится и что для меня полезно. И самое противное — он делал это с таким видом благодетеля, что любые резкие слова с моей стороны выглядели бы неблагодарной грубостью.       Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но в этот момент он, словно почувствовав опасность, легко перевёл взгляд на Рона, и его улыбка стала вызывающей. — Кстати, Уизли, — бросил он через стол, — ты ведь на пробы в квиддич пойдёшь? На место вратаря? Я вот планирую занять эту позицию. — Он выпятил грудь. — Говорят, у меня надёжная хватка.       Рон вдруг покраснел, глядя на Кормака, не сказав ни слова. Я приподняла бровь. «Что за выходка? Превышение себя за счёт других?» — я фыркнула.       Кормак тут же вернулся ко мне, как будто только что поделился интересной новостью: — Вот видишь, Ева, — сказал он с пафосом, — я человек серьезный. Целеустремлённый. Таким ведьмам, как ты, это должно нравиться.       Фред и Джордж переглянулись. На их лицах исчезли все следы веселья. Они с холодной, отстранённой оценкой смотрели на Маклаггена, как на внезапно объявившуюся помеху на квиддичном поле.       Но момент для моего возражения был упущен. Кормак, довольный произведённым эффектом, откинулся на спинку стула, наслаждаясь своей маленькой победой. Он не просто испортил настроение — он провёл черту. Он теперь не просто назойливый поклонник, он ещё и поддевает моих друзей. И это наполнило моё раздражение новой, холодной яростью. — Пора на занятия…, — я резко встала, моргнув головой Гермионе. Та с готовностью приподнялась, на ходу дожевывая тост.

***

      Занятия в тот день выдались куда интереснее и познавательнее, да и проходили спокойнее. Профессор Флитвик, преподаватель заклинаний, оказался маленьким, восторженным мужчиной, который не тыкал в меня палочкой, а терпеливо объяснял основы, давая время привыкнуть. Он даже расспрашивал меня о работе с перстнем, и я с готовностью показывала ему несколько простых жестов. Это был первый урок в Хогвартсе, где мне стало по-настоящему комфортно — меня не дрессировали, а учили, и относились с уважением. Правда, он настоятельно рекомендовал выполнять все задания именно палочкой, чтобы «улучшить палочковую магию», как он это назвал.       На трансфигурации профессор Макгонагалл, как и все остальные преподаватели, уделила особое внимание рассказу о С.О.В. — экзаменах, что ждали нас в конце года. В конце занятия, где мы пытались заставить исчезнуть улитку, у меня, как и у всех, кроме Гермионы, ничего не вышло. В конце занятия декан попросила зайти к ней в конце учебной недели для беседы. «Вот и мои необдуманные слова профессору Снейпу дали о себе знать», — с грустью подумала я.       С каждым уроком домашнее задание прибавлялось, но я была готова учебой в Колдворце — там предметов было больше, а нагрузка не меньше.

***

Занятие по Уходу за магическими тварями проходило на свежем воздухе, и я чуть не подпрыгнула от радости, узнав об этом. После душных классов глоток свежего воздуха казался спасением. Прохлада и ветер освежали лицо, и я шла к лугу почти вприпрыжку. Ребята по дороге обсуждали, что Хагрида всё ещё нет. — А кто этот Хагрид? — поинтересовалась я. — Лучший профессор, — горячо сказал Гарри. — И наш друг, — добавила Гермиона. — С самого первого курса. Но пока его нет. Вот вернётся, и вы познакомитесь, я уверен, вы тоже подружитесь! — сказал Рон. — А где он? — чуть нахмурилась я. – Учебный год уже начался. — Ммм, это я и хочу выяснить у Грамбль-дерг, — пожал плечами Гарри.       На лугу уже собирались ученики. Моё внимание сразу приковала группа слизеринцев, стоявшая поодаль — не просто шумная компания, а скорее местное ОПГ. Их смех был не просто громким, а отточенным и ядовитым, точно шлифовался годами для единственной цели — побольнее задеть Гарри.       Во главе этого «предприятия» стоял блондин с холодными глазами и безупречно гладкими волосами. Значок старосты на его мантии сиял с вызывающей яркостью. Он не просто смеялся — он водил этим хором, как дирижёр, его тонкая улыбка задавала тон всей их ядовитой симфонии.       По бокам от него, словно живые бастионы, высились двое горил — явно силовое крыло этой организации. «Они что, остались на второй год?» — от собственных мыслей я улыбнулась. Их шеи были толщиной с моё бедро, а плечи казались способными обрушить дверной косяк одним неловким движением. Но что пугало больше их размеров — это пустота в их глазах, полная готовность повиноваться любому кивку своего предводителя.       Рядом с ними, словно ядовитый цветок, порхала девушка с невинными, мягкими щечками, вероятно, отвечающая за прикрытие и информацию. Её визгливый смех был самым громким и самым фальшивым. На её мантии тоже красовался значок старосты, и в её глазах читалось не просто глумление, а некое нарциссическое удовольствие от собственной безнаказанности. Она ловила взгляды окружающих, явно наслаждаясь своей ролью в этом спектакле. «Боги, — мелькнула у меня мысль, — да у них тут целый синдикат. Двое мускулов, одна ядовитая кукла и кукловод. В Колдворце подобные бандитизмы жёстко пресекались. Но в российских дворах девяностых с такими разговаривали иначе — без заклинаний, но очень убедительно. Кажется, пришло время для культурного обмена».       Профессор Грамбль-дерг рассказывала нам о лукотрусах, показывая, как с ними обращаться. Я возилась со своим прутиковым человечком, когда Гарри, дождавшись момента, спросил у преподавательницы, где Хагрид. — Не ваше дело, пока я его заменяю, — деловито бросила Грамбль-дерг и удалилась помогать другим ученикам.       И тут же с противоположной стороны луга раздался громкий, манерный голос, предназначенный специально для наших ушей: — Не исключено, что эта безмозглая трясина здорово покалечилась. А даже если и проползёт, Министерство больше не позволит таким, как ОН, преподавать. Это портит репутацию заведения.       Я услышала, как Гарри прошипел что-то сквозь зубы про то, чтобы избить Малфоя. Гермиона тихо умоляла его не вмешиваться, рукой тянув его за рукав. «Так этого паренька зовут Малфой?» — наклонив голову не долго думая заметила я.       Меня было уже не остановить. Всё, что копилось с утра... нашло себе идеальную мишень. Мой внутренний кодекс, выкованный в российских девяностых, категорически отвергал такую наглость без ответа.       Я подошла к группе слизеринцев очень тихо, с каменным лицом. Они заметили меня не сразу. Я остановилась прямо перед Малфоем, заслонив собой его вид на Гарри. — Извини, я новенькая, — сказала я голосом, в котором не было ни капли извинения, только ледяная вежливость. — Ты только что говорил о репутации заведения?       Малфой медленно, с преувеличенной небрежностью обвёл меня взглядом с ног до головы. Его губы растянулись в презрительной ухмылке. — А, русский переводной экспонат. Что, Поттер уже набрал себе свиту из отбросов со всей Европы? Его дружки захихикали. Я не шелохнулась. — Нет, я просто пытаюсь понять местные правила. — Я сделала крошечный шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство так же бесцеремонно, как это утром делал Кормак, но с совершенно иной, опасной энергетикой. — Вот, скажи, оскорблять отсутствующих преподавателей и угрожать однокурсникам — это и есть хорошая репутация по-твоему? Или это специальный слизеринский кодекс чести, который я, как «отброс», не в состоянии постичь?       Тишина вокруг стала звенящей. Краем глаза я видела, как Гарри и Рон замерли в ступоре, а Гермиона с ужасом смотрела на меня, будто ожидая взрыва.       Малфой на секунду смутился. Он явно ожидал чего угодно — огрызания, слез, вызова на дуэль, — но не этой холодной, интеллектуальной атаки. — Я не обязан ничего объяснять такой как ты, — прошипел он, пытаясь вернуть себе ускользающее преимущество. — Понятно. Значит, это «да», — парировала я, не отводя взгляда. — Спасибо за разъяснение. Теперь я знаю, что мнение человека, который судит о других по их происхождению, ровным счётом ничего не стоит. Репутация, знаешь ли, — я позволила себе язвительную улыбку, — она начинается с элементарных манер. Похоже, с этим у вас в общежитии настоящая проблема.       И снова, как и в классе Амбридж, я поймала на себе чей-то взгляд. Тот самый парень из Слизерина, с оливковой кожей и невозмутимым лицом. Он не смеялся с другими. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за разворачивающимся спектаклем с холодным, почти научным интересом. Его взгляд был тяжёлым и оценивающим, но без привычной слизеринской неприязни. Скорее, в нём читалось любопытство. Он изучал меня, как редкий экспонат. И в этом взгляде не было ни капли того липкого, собственнического интереса, что был у Маклаггена. Это был взгляд равного, оценивающего потенциального соперника... или союзника. Когда наши глаза встретились, он не отвел взгляд. Он позволил мне рассмотреть его: оливковая кожа сияла на солнце, высокий, идеально собранный, с безупречным галстуком и выражением лица, говорящим, что вся эта суета — пустая трата времени. Я первая отвела глаза, но образ его — спокойного, отстранённого и такого чужого — врезался в память. «Чего пялится?» — пронеслось у меня в голове.       Не дав Малфою опомниться и что-то ответить, я так же спокойно развернулась и пошла обратно к своим друзьям, оставив его краснеть от бессильной злости. Я не кричала, не угрожала. Я просто выставила его глупым и невоспитанным на глазах у всей его же банды.       Вернувшись к гриффиндорцам, я поймала на себе шокированный взгляд Рона и одобрительный — Гарри. Гермиона выдохнула: — Ева, это было... необдуманно. — Зато действенно, — пожала я плечами, снова глядя на своего прутикового человечка. Внутри всё дрожало от адреналина, но на лице я сохраняла полное спокойствие. — Иногда лучшая защита— это нападение. Особенно когда противник ждёт, что ты будешь защищаться. В Колдворце это называлось «опережающий удар», а в моём — «сначала убедительно объясни, потом разбирайся».       Возможно, с палочкой у меня пока не всё гладко. Но когда дело доходит до словесной дуэли... тут я чувствую себя как дома.       По дороге обратно в замок после занятия,( на котором нам опять дали огромное задание) настроение у нашей компании заметно улучшилось. Несколько учеников из Когтеврана и Пуффендуя ненадолго присоединились к нам, чтобы сказать Гарри, что верят ему и поддерживают Дамблдора. Пусть эти заявления были робкими и сделанными вполголоса, но сам факт имел значение. Гарри заметно оживился, его плечи распрямились, а на лице впервые за день появилось что-то похожее на улыбку. Было приятно видеть, как небольшая порция поддержки способна растопить лёд недоверия.       Даже профессор Стебль на Травалогии, в своей оранжерее казалась менее озабоченной предстоящими С.О.В., чем другие преподаватели. Правда, она всё же не упустила возможности напомнить нам о важности теоретической базы для успешной сдачи экзаменов. Я уже готова была взвыть от этих вечных напоминаний.

***

      Перед ужином я ненадолго отделилась от компании ребят и заглянула в Библиотеку. Познакомилась с местной библиотекаршей мадам Пинс, строгой и властной женщиной, чей взгляд, казалось, видел все грехи, совершённые в стенах её книжного царства.       Библиотека была огромной, и книги, должно быть, исчислялись тысячами, но все — о магии. Я провела пальцем по корешкам фолиантов, и меня охватила странная тоска. В Колдворце обучение строилось на принципе «маг — это прежде всего мыслящая личность». Да, магия была стержнем, но вокруг этого стержня выстраивалось целое мироздание знаний, где заклинание было столь же важно, как и сонет, а теория магии — как философский трактат.       Помимо магических дисциплин, в расписании стояли литература — и не просто заучивание биографий, а анализ текстов, обсуждение вечных тем чести, долга, любви; история, где магические события неотрывно переплетались с магловскими, показывая, как одно влияло на другое; даже философия, на которой мы спорили о природе магии и ответственности волшебника. Языков было три: родной (национальный) и два иностранных на выбор. Мой выбор пал на английский и французский.       Английский давался мне легко — его мелодию я впитывала с детства, ведь моя бабушка, родом из Англии, училась здесь, в Хогвартсе. После выпуска она отправилась в СССР с дипломатической миссией «налаживать социальные связи» между магическими сообществами, а в итоге наладила связь с моим дедом — суровым русским друидом, чья душа, по словам бабушки, была столь же глубока и загадочна, как северные леса. Семейная легенда гласит, что это он, изначально мрачный и нелюдимый мужчина, покорил её сердце, показав ей белые ночи. Не на словах, а проведя её через усыпленный полусвет к озеру в ночь на Ивана Купалу, где вода сливалась с небом, а время теряло свой смысл. Он показал ей, что его молчание — это не пустота, а целый мир, и что его холодная земля может подарить такое волшебство, перед которым меркнут любые заклинания.       Сейчас, стоя в этой библиотеке, я с горьковатой иронией думала, что бабушка, наверное, с гордостью представляла, как её внучка продолжает её начинание — учится в её альма-матер, заводит связи, перенимает лучшие традиции. Они с дедом благословили этот «обмен опытом», видя в нём блестящие академические перспективы. Они радовались моему «стремлению к новым горизонтам».       Но ни бабушка, ни дедушка не могли даже представить, что их внучка, которую они растили в уважении к силе и чести, приехала сюда с холодным огнём мести в груди, тщательно скрытым под маской прилежной студентки. Для них это был дипломатический жест. Для меня — первый шаг к войне.       От этих мыслей в груди похолодело. Я бессознательно сжала перстень на пальце. И снова передо мной встал во всей своей очевидности разительный контраст между тем, чему меня учили, и тем, что я видела здесь.       Сама магия...подход был к ней совсем другим. На ботанике мы не просто заучивали свойства мандрагоры, а часами сидели в оранжерее, слушая её шепот, пытаясь понять её душу. Зельеварение было сродни алхимии — поиском не просто эффекта, а гармонии, где каждый ингредиент вступал в диалог с другим. А защита... Боги, защита! Нас учили не просто отражать заклятья, а чувствовать потоки чужой магии, предугадывать намерение противника, читать его по едва уловимым изменениям в воздухе. Инструментом был перстень — он требовал тонкости, виртуозного владения собственной волей, где грубая сила только мешала.       Здесь же, в Хогвартсе, всё было иначе. Более... прямолинейно. Более узко. Словно из гобелена, сотканного из множества нитей, здесь оставили лишь самые яркие, выбросив все остальные.       Со вздохом, в котором смешались тоска по дому и лёгкое высокомерие, я опустилась за свободный стол, разложила пергаменты, отыскала нужные фолианты и погрузилась в работу.       Через час кропотливого труда я закончила лишь половину, не считая практики по заклинаниям и трансфигурации. И тут, словно тень, к моему столу подсел Кормак. Я огляделась — вокруг была куча свободных мест, но ему непременно надо было вклиниться именно ко мне. Он не спрашивал разрешения, ставя свои книги так, что они наползали на мои пергаменты. Я молча отодвинула его фолиант, цокнув языком, охраняя свою территорию. Он с той же сладкой улыбкой произнёс: «Ой, прости!» — и поставил книгу обратно, всего на сантиметр дальше. Он издевался. Я пыталась не смотреть на него, желая лишь поскорее закончить и сбежать на ужин. Но заметила, как Маклагген изучает меня из-под книги. Готова была поставить сто галеонов, что он даже не читает. Его присутствие было физически невыносимым. Я чувствовала его взгляд, слышала его дыхание. Это была погоня, в которой он был охотником, а я — добычей, которую загоняют не силой, а назойливостью.       Напряжённо закончив работу, я молча встала, собирая вещи с чувством обречённости. Как по команде, поднялся и Кормак, начиная свой привычный ритуал следования. — Не торопишься же сегодня, — с мнимой лёгкостью бросил он, подходя так близко, что я почувствовала запах его одеколона. От чего я отшатнулась, сморщив нос.       Проигнорировав его, решительно направилась к выходу, и в этот момент мой взгляд, отведённый в сторону в попытке найти хоть какое-то спасение, снова наткнулся на него. Опять этот слизеренц, с которым мы уже какой раз играем в гляделки.       Он стоял у высоких полок с книгами по древним рунам, застыв с томом в руке, но его внимание было приковано не к тексту, а к нашей с Маклаггеном паре. Его тёмные глаза, такие же спокойные и аналитичные, скользнули с моего напряжённого лица на самоуверенную фигуру Кормака за моей спиной, а затем снова вернулись ко мне. В его взгляде была чистая, безпристрастная констатация факта поражения. Он видел всю картину: мою скованную спину, его навязчивое присутствие, весь этот нелепый театр.       В этот раз, поймав мой взгляд, он медленно, почти незаметно, покачал головой. Это был не жест жалости. Скорее, он напоминал молчаливый вердикт, вынесенный всему происходящему. «Какая бесполезная трата времени», — словно говорил этот жест. Или: «Жаль наблюдать такую неэффективную стратегию».       Затем, всё так же глядя на меня поверх головы на ничего не подозревающего Кормака, он мягко оттолкнулся от стеллажа и развернулся, уходя вглубь библиотеки и оставляя меня наедине с моим преследователем и гнетущим осознанием, что кто-то со стороны увидел и в точности понял всю унизительность моего положения.       Этот безмолвный обмен взглядами, занявший всего пару секунд, оказался горше любых слов. Я вышла из библиотеки, а за мной, как тень, неотступно следовал Кормак.       Я ускорилась, сворачивая в боковой коридор. Его шаги участились. Я попыталась замедлиться, делая вид, что разглядываю портрет — он тут же замедлился в паре метров позади. Я резко развернулась и почти побежала, надеясь, что он отстанет в толпе студентов, направляющихся на ужин.       Но нет. Он не теряя ни капли своего наглого спокойствия, легко догнал меня, шагая рядом, как будто так и было задумано. — Не торопись, Ева, ужин никуда не денется, — сказал он с той же сладковатой улыбкой, что была в библиотеке.       Я не ответила. Просто шла, глядя прямо перед собой и сжимая ремешок сумки так, что кожа впивалась в ладонь. Он не делал ничего предосудительного. Не хватал за руку, не блокировал путь. Он просто... был там. Шёл рядом, дышал одним воздухом, занимал пространство, которое я так отчаянно хотела бы очистить от его присутствия.       Когда мы наконец вошли в Большой зал, он, наконец, отстал, направившись к своему месту с размашистым взмахом руки: «Увидимся!»       Я плюхнулась на скамью между Гермионой и Роном, чувствуя себя так, будто пробежала марафон, а не прошла пару коридоров. — Всё нормально? — тихо спросила Гермиона, увидев моё лицо. — Маклаген, — выдавила я одно только имя, и оно прозвучало как самый красноречивый рассказ.       Больше ничего объяснять не пришлось. Гермиона наклонилась ближе к моему уху, понизив голос до шёпота: — Надеялась, что мне показалось...— она поджала губы и со вздохом продолжила, — Маклагген любит добиваться целей. Ему нравятся недоступные или отвергающие девочки. В прошлом году он бегал так за Парвати, а когда она... сдалась, он резко утратил интерес. Я сглотнула, глядя на свою тарелку. Холодная ярость сменилась леденящим страхом. Это была не просто назойливость. Это была охота. И я, похоже, стала его новой дичью.