Глава 6. В объятиях страха

Как назло утро оказалось ослепительно ярким. Солнечный свет просачивался сквозь тонкую ткань палатки и падал прямо на лицо. Элис отвернулась к стенке, натянув край пледа чуть ли не до самых глаз. Виски пульсировали. Голова была ватной, а руки, лежащие поверх спальника, казались чужими, неповоротливыми, будто она всю ночь пролежала на них. Она попыталась сглотнуть и поморщилась. В горле пересохло. Память тут же услужливо подставила недостающие детали: холодные пальцы на плече, клыки, входящие в кожу, звуки глотков. Элис сильнее зажмурилась. Ночь возвращалась отдельными фрагментами, бессвязными и оттого особенно отчётливыми. Пламя в ладони. Его лицо над ней. Собственный голос, произносящий условия, каждое слово которых казалось тогда достаточно ясным. Потом в шею вошли клыки. Пришли боль, жар и дурманящая слабость, от которой мысли потекли медленнее. Следом прозвучало её собственное: хватит. Астарион услышал. Она знала, что услышал: его тело напряглось, пальцы сильнее сжались на её плече. Наверняка он пытался бороться с собой. А может и нет. Возможно, разум предпочёл найти этому хоть какое-то логическое оправдание, но всё же факт остаётся фактом: он продолжил пить. Элис распахнула глаза. Рядом с подушкой лежал посох. Навершие потемнело после ночного выброса магии, а по дереву протянулась тонкая трещинка, которой прежде не было. Она осторожно провела по ней подушечкой пальца. Неровный край царапнул кожу. Чёрт. Нужен посох помощнее, либо тренироваться усерднее. Но что, если бы заклинание не сработало? Астарион, возможно, остановился бы сам. Через один глоток. Через два. Когда услышал бы, как замедляется сердце. Когда… Посох глухо стукнулся о землю. Элис только тогда поняла, что выпустила его из рук. Хватит. Домыслы ничего не изменят. Она медленно села. Палатка покачнулась и поплыла в сторону; пришлось упереться ладонью в землю, опустить голову и переждать, пока перед глазами перестанут собираться тёмные пятна. Сердце ускорилось, словно тело по-прежнему ощущало его присутствие рядом. В палатке никого не было. Полог оставался закрытым, сквозь ткань доносились приглушённые голоса и звон посуды. Пахло дымом и чем-то сладковатым. Должно быть, Гейл снова нашёл сушёные ягоды и решил, что без кулинарного подвига их утро не состоится. Хотя, что бы они без него делали? Его стряпня хотя бы немного скрашивала этот мрачный поход. Элис нащупала в сумке маленькое зеркальце. Поднести его к лицу удалось лишь со второй попытки: пальцы дрожали, край несколько раз стукнулся о металлическую пряжку. Отражение выглядело хуже, чем она ожидала. Кожа побледнела, под глазами виднелись тёмные мешки, губы потрескались от сухости. На шее располагались два аккуратных прокола, вокруг которых кожа была покрасневшей и слегка припухшей. И это после зелья исцеления? Страшно представить, какими были бы последствия, не выпив она его... Или тело просто не справляется после всего этого кошмара с личинкой. Боги. Элис коснулась ранок кончиками пальцев и ойкнула от резкой боли, которая внезапно вспыхнула и отдалась в плечо. Вместе с ней вернулось ощущение губ на шее и ладони, лежавшей поверх ткани сорочки. Астарион был холодным, но прикосновение клыков почему-то вызвало жар, быстро разлившийся по телу. В первые мгновения она даже подалась ему навстречу. Элис резко отдёрнула руку от шеи. Щёки вспыхнули. Тело отреагировало вопреки всему, что она думала и чувствовала. Глупость. Страх иногда заставлял смеяться в самые неподходящие моменты, а боль могла затуманить разум вместо того, чтобы вызвать крик. Элис опустила зеркальце, но его лицо уже возникло в памяти. Красивое до раздражения: резкие, выразительные скулы, серебристые кудри, рубиновые глаза, которым дневное солнце придавало неожиданную глубину. Даже голодный и загнанный, он умудрялся выглядеть вполне себе хорошо. Даже очень. Так. Стоп. Хватит. Он чуть не убил её. Но не убил же... На берегу эта красота казалась предупреждением. Яркая окраска хищного зверя: любуйся, если хочешь, только не приближайся. Элис приблизилась. В последние годы к ней вообще мало кто приближался. Сначала учёба — книги, библиотеки, бессонные ночи над заклинаниями. Потом случайные подработки. И ещё кое-что, о чём она предпочитала не вспоминать. Знакомства оставались поверхностными: совместный ужин, прогулки, пара разговоров, редкое приглашение провести вечер вместе, от которого она всегда отказывалась, придумав миллион отговорок: подготовить заклинание, закончить работу, нужно рано вставать. Проще держать всех на расстоянии, чем однажды открыть дверь и снова… В памяти блеснул светлый камень, по которому медленно ползла кровь. Элис мотнула головой. — Прекрати, — крикнула она, но опомнившись, сразу прижала ладонь ко рту. Одиночество не превращало опасность в близость. Красивое лицо не делало его безопасным, а редкие моменты откровенности не стирали того, что произошло ночью. И всё же она позволила ему приблизиться. Почему? Жалость сыграла свою роль. Расчёт тоже: сильный Астарион был полезнее ослабевшего. Ещё ей хотелось проверить, может ли кровь означать добровольный выбор, а не только… Нет. Туда лучше пока не смотреть. Главной причиной стало его послушание. Когда Элис впервые велела уйти, он действительно повернулся к выходу. Она увидела, что её слово имеет силу, и решила рискнуть. На несколько минут контроль действительно оставался у неё. Ошибка заключалась не в том, что она согласилась. Она доверилась обещанию, а Астарион позволил голоду сделать её решение неважным. Элис положила зеркальце на спальник и потянулась за расчёской. Волосы спутались, зубцы то и дело застревали в прядях, а каждое движение отзывалось тяжёлым стуком в голове. Хотелось привести себя в порядок, поднять воротник и выйти к остальным так, словно ночь ничем не отличалась от предыдущей. Скрыть укусы, слабость и то, что произошло ночью. Она замерла, так и не распутав колтун на затылке. Если промолчать, Астарион останется в лагере, а остальные не узнают, что может произойти следующей ночью. Гейл, Шэдоухарт, Лаэзель, Уилл — любой мог проснуться от клыков на собственной шее. Следующая жертва могла не успеть отбиться. Но и рассказать означало подвергнуть опасности самого Астариона. Лаэзель едва ли станет долго разбираться в деталях. Для неё достаточно того, что член отряда потерял контроль и чуть не убил другого. Уилл уже смотрел на Астариона как на эльфа, которому не доверил бы прикрывать спину. Шэдоухарт задаст именно тот вопрос, который Элис меньше всего хотела слышать. Гейл, вероятно, попытается рассудить всех, а потом найдёт в сумке трактат о вампирах и станет ещё невыносимее обычного. Мысль о нём принесла слабое облегчение, быстро сменившееся тяжестью. Элис вспомнила лицо Астариона после магического удара. Сытость ещё горела в глазах, губы были испачканы её кровью, но сквозь дурман уже проступило понимание. Он увидел её и понял, что сделал. Слишком поздно. Этого не хватало для прощения. Возможно, хватит, чтобы не позволить остальным убить его без разговора. Она заплела волосы, застегнула мантию до самого горла и взялась за посох. Встать удалось не сразу: колени задрожали, и пришлось ухватиться за стойку палатки. — Сначала нужно рассказать всем, что произошло. Правду, — проговорила Элис, дожидаясь, пока ноги перестанут подламываться. — А потом уже будем решать, что с ней делать. Слова не придали уверенности, но хотя бы обозначили порядок действий. Она откинула полог и вышла наружу.

* * *

Возле костра царило подобие обычного утра. Гейл сидел на корточках у котелка и оживлённо доказывал Шэдоухарт, что овсяная каша способна считаться полноценным кулинарным произведением, если правильно подобрать ягоды. Жрица помешивала варево, явно не собираясь уступать ему ни поварёшку, ни последнее слово. — И всё же количество корицы не заменяет умения, — заметила она, попробовав, отчего слегка поморщилась. — Особенно когда повар пытается выдать случайность за тонкий замысел. Гейл приложил ладонь к груди. — Обижаешь. Эта «случайность», как ты выразилась, основана на рецепте, который передавался в семье Декариос из поколения в поколение. — Видимо, каждое поколение добавляло ещё щепотку корицы, чтобы не чувствовать вкус остального. Лаэзель ломала ветки на одинаковые части и крайне сосредоточенно складывала их возле костра. Уилл сидел чуть поодаль и проводил по лезвию рапиры точильным камнем. После каждого движения его взгляд проходился по границе лагеря и ненадолго задерживался на палатке Астариона. Элис остановилась возле собственной палатки. Мирная сцена сдавила грудь. Ещё несколько мгновений они могли спорить о каше и делать вид, что впереди их ждёт обычный день. Стоило ей открыть рот и эта короткая передышка закончится. Гейл заметил её первым. Он поднял поварёшку в приветственном жесте и расплылся в улыбке. — Доброе утро! Ты появилась как раз вовремя, чтобы спасти мою репутацию. Шэдоухарт без всяких оснований утверждает, что завтрак не заслуживает имени, а мы заодно пытаемся определить полный смысл «цк-ва», которое Лаэзель постоянно произносит. Я настаиваю на универсальном переводе: презрение, раздражение и умеренное желание кого-нибудь обезглавить. Шэдоухарт попробовала кашу ещё раз. — Я сказала, что значение зависит от того, насколько сильно она морщит нос. Сейчас, например, нам всем лучше отойти подальше. Лаэзель медленно повернула голову. В её руке треснула очередная ветка. — Продолжайте, исти́ки. Мне любопытно выяснить, сколько насмешек помещается в ваших телах до того, как клинок вскроет гортань. Гейл выразительно указал на неё поварёшкой. — Видишь? Контекст полностью подтверждает мою теорию. Элис попробовала улыбнуться. Щёки отозвались неприятным напряжением. — Думаю, «цк-ва» действительно означает почти всё перечисленное. Лаэзель просто отличается редкой выразительностью. Гитьянки чуть приподняла подбородок, приняв слова за должное признание достоинств. Шэдоухарт первой заметила неладное. Она посмотрела на лицо Элис, задерживаясь на мешках под глазами, а затем и на слишком высоком воротнике. — Подойди ближе, — попросила она. — Ты выглядишь ужасно, будто кто-то выпил из тебя всю энергию. — Я... я просто плохо отдохнула. Транс никак не приходил. Элис сделала несколько шагов к костру. Земля под ногами стала мягкой и ненадёжной, вынуждая замедлиться. Гейл выпрямился и поставил поварёшку на край котелка. — Недостаток транса редко лишает эльфа половины крови. Ты сегодня белее Астариона, а это, согласись, требует объяснений. При упоминании его имени воротник вдруг стал очень тесным. Элис потянула ткань вниз, пытаясь свободнее вдохнуть. Шэдоухарт увидела проколы. Её лицо почти не изменилось, только взгляд стал острее. Она вытерла пальцы о край плаща. — Кто тебя укусил? Сердце Элис заколотилось быстрее. Уилл перестал водить камнем по лезвию. Металлический шорох оборвался, и наступившая тишина сразу притянула к нему внимание. Он положил рапиру поперёк колен, пока ещё не поднимаясь. Лаэзель выпустила ветку. Та упала рядом с костром, рассыпав искры. Гитьянки не потянулась к оружию, однако перенесла вес вперёд, готовая вскочить. Гейл приблизился на шаг и остановился, заметив, как Элис крепче сжала посох. Теперь все смотрели на неё. Чёрт... Можно было солгать. Рассказать о ночном звере, неудачном заклинании или нападении, которое она каким-то чудом пережила, не разбудив никого в лагере. Никто не поверит, но ложь отложит неизбежное хотя бы на несколько минут. Элис провела большим пальцем по гладкому дереву посоха. Простое движение помогло вернуть голосу устойчивость. — Астарион — вампир. В костре лопнула ветка. Гейл медленно выдохнул через нос и отступил к котелку. — Это объясняет несколько наблюдений, которые я до сих пор великодушно относил к особенностям его специфического характера, — произнёс он. — Судя по твоему состоянию, на этом история не заканчивается. Элис посмотрела на палатку Астариона. Полог оставался неподвижным. — Прошлой ночью он пришёл ко мне, пока я была в трансе. Да, я соврала. Простите. Сначала он... собирался выпить кровь, не потревожив меня. Я очнулась и велела ему уйти, после чего он действительно повернулся к выходу. Шэдоухарт нахмурилась. — Что произошло потом? Элис опустила взгляд на руки. — Я остановила его и разрешила взять немного. Сама, — добавила она прежде, чем кто-нибудь успел заговорить. — Мы договорились, что он прекратит, как только я скажу. Уилл поднялся. Медленно, без резкого движения, однако рука сразу легла на эфес. Лаэзель продолжала смотреть на Элис. В её лице не было ни осуждения, ни удивления. Шэдоухарт задала вопрос первой: — Он выполнил условие? Элис почувствовала, как под воротником заныли проколы. Хотелось поправить ткань, спрятать шею, провалиться сквозь землю, но пальцы остались на посохе. — Я предупредила его, потом сказала, что хватит. Он услышал меня и всё равно продолжил. Пришлось отбросить его заклинанием. Уилл вытащил рапиру из ножен. Лезвие блеснуло в утреннем свете. — Значит, он едва тебя не убил! — Я не знаю, насколько далеко всё зашло, — сказала Элис. Взгляд сам потянулся к его оружию, и она заставила себя посмотреть Уиллу в лицо. — Я потеряла много крови, но он дал мне зелье. Я его выпила и оно помогло сгладить последствия. Гейл провёл ладонью по бороде. Между бровями залегла глубокая складка. — Ты еле держишься на ногах. Полагаю, расстояние до непоправимого оказалось достаточно коротким, чтобы не заниматься измерениями. Он говорил спокойно, без упрёка, но от этого внутри стало ещё тяжелее. Было бы проще, если бы кто-нибудь назвал её дурой. Тогда можно было бы разозлиться и перестать слышать собственное обвинение. Лаэзель поднялась одним плавным движением. — Он проник к спящей предводительнице, солгал о способности владеть собой и нарушил условие, данное ей. Среди моего народа такой воин лишился бы оружия и права приближаться к отряду до завершения разбирательства. Шэдоухарт бросила на неё короткий взгляд. — Среди твоего народа за неудачный ответ можно лишиться головы. Сейчас, однако, я соглашусь: его словам больше нельзя доверять без доказательств. Уилл поднял глаза к палатке Астариона. — Где он? Элис сразу поняла, зачем он спрашивает. Она шагнула ему наперерез. Земля качнулась, посох ушёл в сторону, и Элис едва успела вернуть равновесие. Шэдоухарт схватила её за локоть. — Осторожнее. — Я в порядке, — выдохнула Элис и мягко высвободила руку. Затем повернулась к Уиллу: — Астарион либо в своей палатке, либо рядом. Я рассказала вам правду, чтобы мы приняли решение вместе. Если ты сейчас бросишься туда с клинком, весь этот разговор окажется бессмысленным. Уилл посмотрел на её проколы. — Защищать его после случившегося не твоя обязанность. — Я не защищаю его поступок. — Элис упёрла посох в землю, чтобы больше не шататься. — Я пытаюсь не допустить самосуда. Если каждый станет выносить приговор по собственному желанию, мы перебьём друг друга раньше, чем личинки доберутся до мозга. Уилл сжал рукоять, а Шэдоухарт встала рядом с Элис. — Сначала разговор, — произнесла она. — Если он снова решит, что правила существуют только для остальных, тогда будем обсуждать клинки. Лаэзель недовольно цокнула языком. — Разговоры не меняют природу хищника. Голод вернётся, и вместе с ним вернётся риск. — Риск можно уменьшить, — вмешался Гейл, подняв ладонь прежде, чем спор успел разгореться. — Животная кровь поддерживает вампиров, хотя и делает их слабее. Следовательно, непосредственной необходимости кормиться на ком-либо из нас нет. Можно установить наблюдение, порядок охоты и чёткие последствия нарушения. Элис вспомнила тихий голос Астариона в палатке: мне жизненно необходима кровь разумного существа. Он не сказал, что без неё умрёт. Только позволил ей самой прийти к такому выводу. Слабость и смерть действительно отличались, но ночью это различие осталось где-то за его тщательно подобранными словами. — Он сказал, что без крови разумных существ слабеет, — ответила Элис. — Я решила, что речь идёт о чём-то более серьёзном. Гейл склонил голову. — Ослабление вполне вероятно. Однако слабость не равна немедленной гибели. Думаю, он позволил тебе сделать наиболее удобный для него вывод. Уилл провёл большим пальцем по гарде. — Получается, он поставил собственную силу выше твоей безопасности и добился согласия, скрыв часть правды. Элис не нашла возражения. Вспомнилось, как легко Астарион говорил о следующем гоблине, от которого может не успеть её спасти. Тогда это прозвучало почти разумно. За спиной натянулась ткань. Все повернулись к его палатке.

* * *

Астарион слышал разговор с самого начала. После ночи под дубом он вернулся в палатку перед самым рассветом и с тех пор сидел на спальнике, прислушиваясь к лагерю. Транс не приходил. Кровь Элис продолжала бурлить в теле, наполняя мышцы силой, которой он не чувствовал два столетия, а вместе с ней внутри лежало тяжёлое, неудобное знание. Она сказала остановиться. Он услышал. Поначалу Астарион собирался дождаться, пока Элис выйдет из трасна, оценить её состояние и решить, как исправить ущерб. Возможно, подобрать правильное извинение, предложить услугу, превратить произошедшее в неловкую случайность. Существа охотно принимали удобные объяснения, если они избавляли от необходимости признать собственную ошибку. Элис ошиблась, позволив ему кормиться. Эту мысль легко было превратить в рычаг. Напомнить, что решение принадлежало ей, сослаться на природу голода, добавить немного уязвимости и благодарности. Разделённая вина переносилась легче и связывала крепче любого обещания. План выглядел безупречно до тех пор, пока Элис не произнесла перед всеми: он услышал меня и всё равно продолжил. Она не стала скрывать его тайну и не смягчила правду. Разумеется, с чего бы? Он чуть не выпил её досуха, а затем оставил одну разбираться со слабостью. Одно неуклюжее извинение едва ли могло купить молчание даже у существа с её склонностью спасать всё и всех подряд. За полотном послышался шорох. Астарион сразу оценил положение. Кинжал лежал справа, лук — у дальней стенки. Если прорезать заднюю часть палатки, до леса оставалось несколько шагов. Лаэзель догонит на открытом месте, Уилл попытается перекрыть путь, Шэдоухарт, скорее всего, ослепит или обездвижит. Гейл опаснее всех, если успеет закончить заклинание. Элис сейчас слишком слаба, чтобы помешать им. Нет. Уже помешала. «Я рассказала вам правду, чтобы мы приняли решение вместе». Странная женщина. Он нарушил её условие, а она всё равно встала между ним и клинком Уилла. Практический расчёт, вероятно. Астарион полезен в бою, и Элис не могла позволить отряду ослабнуть перед походом к гоблинам. Кроме того, она боялась крови. Ещё одна смерть у костра наверняка вызвала бы новый приступ. Не следовало придавать её поступку лишний смысл. Однако услышанное всё равно разжало что-то внутри, на один короткий миг позволив вдохнуть свободнее. Астарион тут же разозлился на себя. Его жизнь снова зависела от чужого решения, а он уже позволял себе облегчение, словно благодарный пёс, которому пока не надели ошейник. Пальцы сжались на колене. Нужно выйти самому, пока они не решили вытащить его силой. Астарион поднялся и отодвинул полог. Пять пар глаз уставились на него. Лаэзель стояла прямо, готовая выхватить меч. Уилл держал ладонь на эфесе. Шэдоухарт расположилась возле Элис, выбрав сторону ещё до начала разговора. Гейл сохранял внешнее спокойствие, однако пальцы правой руки уже сложились в начало магического жеста. Астарион посмотрел на Элис. Бледная, измождённая, с проколами, которых не скрывал сбившийся воротник. В солнечном свете кожа выглядела фарфоровой. Волосы были заплетены неровно — несколько прядей выбились, одна прилипла к щеке. Она всё равно казалась красивой. Живой. Его кровь — нет, её кровь — сейчас наполняла его тело силой, которой лишилась она. При виде Астариона плечи Элис напряглись. Посох чуть приподнялся над землёй. Заслуженно. Он растянул губы в улыбке, хотя мышцы лица сопротивлялись. — Полагаю, моя маленькая тайна утратила всякое очарование. Какая жалость. Я рассчитывал хотя бы на несколько дней загадочности. Уилл направил рапиру ему в грудь. — Оставайся там, где стоишь, пока мы не закончим разговор. Астарион остановился у палатки. Не из послушания, разумеется. Расстояние оставалось удобным для отступления, а солнце давало неожиданное преимущество: никто из них ещё не привык считать дневной свет безопасным для вампира. — Я и не собирался бросаться тебе на шею, герой. Не льсти себе, твоя кровь вряд ли соответствует моим утончённым вкусам. Уилл дёрнул уголком рта, но отвечать не стал. Лаэзель шагнула вперёд и встала так, чтобы Астарион видел её руку на мече. — Ты нарушил условие, данное нашей предводительнице. Признай это прямо, без словесных уловок, которыми трусы прикрывают слабость. Признание было опасно. Оно лишало возможности представить случившееся недоразумением, голодным помутнением или ошибкой Элис. Признать вину перед вооружённой группой означало добровольно отдать им оружие против себя. Отрицание при Элис выглядело ещё опаснее. Если он выставит её лгуньей, она перестанет удерживать остальных. Астарион встретился с ней глазами. Она, вероятно, ждала, что он сам выберет, насколько глубже намерен вырыть яму. — Я не остановился, когда Элис потребовала, — произнёс он, чётко выговаривая каждое слово. — Это досадная правда... Я хот... — Тогда нам больше нечего обсуждать, — перебил Уилл. — Ошибаешься, — вмешалась Элис. Голос сорвался на первом слове. Она нахмурилась, раздражённая собственной слабостью, и прочистила горло. — Разговор закончится, когда мы определим правила и последствия. Если Астарион нарушит их снова, тогда будем решать иначе. Пока убери рапиру. Астарион почувствовал облегчение и тут же прикусил щёку изнутри, возвращая себе злость. Его жизнь не должна зависеть от её голоса. Больше никогда. Только сейчас зависела, и отрицать это было бессмысленно. Гейл поднял ладонь, останавливая Уилла. — Если рассуждать практически, изгнание ослабит нас и оставит голодного вампира рядом с лагерем, полным беженцев. Убийство кажется чрезмерной мерой, пока существует возможность договориться и проверить, способен ли он соблюдать установленные границы. — Я не нуждаюсь в надзирателях, — процедил Астарион. Улыбка стала шире, хотя челюсть уже сводило. Шэдоухарт посмотрела на него поверх плеча Элис. — Прошлая ночь доказывает обратное. Можешь сколько угодно возмущаться формулировкой, но самоконтроля тебе не хватило. Едкий ответ уже поднялся к губам. Астарион почти произнёс, что жрице с секретами за каждым словом не следует рассуждать о доверии. Вовремя остановился. Сейчас точная колкость принесёт слишком дорогое удовлетворение. Лаэзель скрестила руки на груди. — Он будет питаться зверями и предупреждать, если голод начнёт мешать разуму. Не способен владеть собой — не приближается к спящим и не остаётся с ними наедине. Если нарушит правила снова, я обезглавлю его до начала следующего обсуждения. Гейл потёр переносицу. — Последнюю часть я предпочёл бы считать крайней мерой, применяемой после всестороннего рассмотрения обстоятельств. — Можешь рассматривать их, пока я точу меч. — Поразительно конструктивный подход. Уилл наконец убрал клинок в ножны, но ладонь с эфеса не снял. — Никаких палаток без приглашения и никаких укусов без прямого согласия. Если кто-то передумает, ты немедленно останавливаешься. Ещё раз проигнорируешь отказ — Элис не придётся вставать между нами. Астарион медленно склонил голову. — Вы все удивительно увлечены составлением правил для моей личной жизни. Ещё немного, и я растрогаюсь. Элис побелела. Пальцы передвинулись выше по посоху. Неудачная шутка. Он понял это прежде, чем последние слова успели затихнуть, однако забрать их обратно уже не мог. Извиниться сразу означало показать, как сильно её реакция его задела. — Речь не о твоей личной жизни, — сказала Элис. Голос стал тише, и всем пришлось прислушаться. — Речь о моём теле и о том, что ты сделал после того, как я потребовала остановиться. Не превращай это в шутку только потому, что тебе неудобно смотреть правде в глаза. Костёр потрескивал за её спиной. В котелке медленно лопались пузырьки. Астарион выдержал её взгляд. Хотелось отвернуться, высмеять серьёзность тона, напомнить, что она жива и уже почти держится на ногах. Все привычные способы вернуть себе превосходство звучали голосом Касадора. «Ты преувеличиваешь, мальчик мой. Посмотри, с тобой ведь ничего непоправимого не произошло». От этой ассоциации свело желудок. — Ты права, — произнёс Астарион. Слова царапнули горло. — Я нарушил условие и услышал тебя достаточно ясно, чтобы не иметь подходящего оправдания. Элис выдохнула. — Больше я не войду в чужую палатку без приглашения, — продолжил он, пока решимость не успела рассыпаться. — Не стану кормиться без прямого согласия и остановлюсь сразу, когда его отзовут. Даже если это окажется… неудобно. Последнее слово прозвучало жалко. Астарион ненавидел его уже за то, что ничего лучше не нашлось. — На мне ты больше не кормишься, — сказала Элис. В памяти мгновенно возник вкус её крови. Тёплой, насыщенной магией, до сих пор отдававшейся в каждой мышце новой силой. Клыки болезненно надавили на нижнюю губу. — Разумеется. Ложь вышла безупречной. Нападать на неё он не собирался, однако хотел, чтобы однажды Элис сама изменила решение. Желание никуда не исчезло, просто стало ещё одной тайной, которую следовало хранить. Шэдоухарт повернулась к Элис. — Сядь, пока не упала. — Я не развалюсь от двух дырок в шее, — возразила та, но позволила подхватить себя под локоть. — Конечно. Ты всего лишь пошатываешься на ровной земле и держишь посох так, будто без него мир опрокинется набок. В тоне жрицы вернулась привычная сухость. Пальцы, которыми она отвела край воротника и осмотрела проколы, касались кожи осторожно. — Воспаления почти нет, но потерю крови одной мазью не исправишь. Гейл, у тебя осталась та мерзкая настойка? — Если под «мерзкой» ты подразумеваешь прекрасно сбалансированное средство с железом, крапивой и… — Именно её. Гейл вздохнул и принялся рыться в сумке. — Когда-нибудь я всё же научу вас уважать тонкости алхимии. Возможно, в другой жизни, где никто не оценивает лекарство исключительно по вкусу. — Если оно действует, вкус значения не имеет, — заметила Лаэзель. — Наконец-то хоть кто-то ценит результат. — Я сказала, что вкус неважен. Твои рассуждения по-прежнему избыточны. Гейл замер с флаконом в руке и посмотрел на неё с оскорблённым достоинством. Обычная перебранка вернулась слишком быстро и оттого казалась хрупкой, словно каждый осторожно делал шаг обратно к знакомым ролям. Астарион остался у палатки. Никто не предложил ему сесть. Уилл продолжал следить за каждым движением, Лаэзель не убрала ладонь от меча, а Шэдоухарт заняла место возле Элис. Он уже стоял за пределами круга, хотя формально его ещё не изгнали. Элис приняла у Гейла флакон. Перед тем как выпить, посмотрела на Астариона. В её взгляде больше не было того смущённого любопытства, которое он ловил накануне. Исчезла и робкая мягкость, появлявшаяся, когда он подходил ближе или намеренно задерживал взгляд на её губах. Теперь Элис смотрела, словно заново оценивала расстояние до опасного зверя. Он сам заставил её это сделать. Однако желания увидеть его мёртвым там тоже не было. Пока придётся довольствоваться этим.

* * *

Настойка оказалась хуже обещанного. Элис сделала глоток и чуть не выплюнула густую горькую жидкость обратно. Металлический вкус сразу напомнил кровь. Горло сжалось, перед глазами мелькнул светлый пол, но она ухватилась взглядом за вышивку на рукаве Гейла и заставила себя проглотить. Он молча подал кружку воды. Уголки губ дрогнули, однако маг благоразумно не стал улыбаться открыто. — Даже не говори, что предупреждал, — попросила Элис, смывая горечь и отплёвываясь. — Я всего лишь собирался заметить, что некоторые лекарства намеренно делают отвратительными, чтобы больной не притворялся ради второго флакона. Она вытерла губы тыльной стороной ладони. — Значит, твоя попытка отвлечь меня почти удалась. — Почти? Какая сокрушительная оценка моих талантов. Гейл дождался, пока Элис устроится у повозки, и сел рядом на траву, оставив между ними достаточно места. Гримуар лежал у неё на коленях открытым, она успела за ним сходить до своей палатки и вернуться обратно. Буквы расплывались. Она несколько раз возвращалась к одной строчке и никак не могла понять смысл. В лагере по-прежнему ощущалось напряжение. Уилл ушёл проверить периметр, хотя сделал это скорее затем, чтобы не продолжить спор. Лаэзель тренировалась на краю поляны; каждый удар меча рассекал воздух с сухим свистом. Шэдоухарт перебирала зелья, время от времени поглядывая в сторону палатки Астариона. Он исчез внутри сразу после разговора. Элис ожидала облегчения. Теперь все знали правду, правила были установлены, непосредственная опасность отступила. Вместо этого в памяти снова появлялось его лицо в момент, когда он вышел к костру и увидел оружие. Страх промелькнул в рубиновых глазах так быстро, что остальные могли не заметить. Элис заметила. Она уже видела этот взгляд после кошмара: короткий миг, когда Астарион ещё не успевал натянуть на себя улыбку. Он был опасен. И сам жил так, словно окружающие в любой момент могут стать опаснее. Две правды существовали одновременно и упорно отказывались уничтожать друг друга. — Ты жалеешь, что рассказала, — мягко произнёс Гейл. Элис подняла голову. Волшебник не смотрел на неё, вместо этого собирал с мантии сухие травинки и складывал их рядом аккуратной кучкой. — Я настолько предсказуема? — После нескольких дней наблюдения за возможными признаками цереморфоза у каждого из нас я стал неприятно внимателен к выражениям лиц. У тебя сейчас вид эльфа, который принял правильное решение и всё равно хочет перед кем-нибудь извиниться. Она провела пальцем по краю страницы. — Я не сожалею. По крайней мере, не должна. Вы имели право знать, с кем спите у одного костра. — Это звучит весьма разумно. Продолжение, полагаю, начинается со слов «и всё же». Элис захлопнула книгу. — Я видела, как они смотрели на него. Уилл был готов его прирезать и Лаэзель тоже. Ей только дай повод. И даже Шэдоухарт… — Шэдоухарт осматривала твои раны и одновременно прикидывала, как быстро доберётся до Астариона, если он сделает шаг в твою сторону. В её случае эти занятия прекрасно сочетаются. Элис невольно улыбнулась, но улыбка быстро померкла. — Их реакция понятна. Она нормальная, но не знаю... Меня всё равно это пугает. Гейл взглянул на собственные руки. — Сочувствие к Астариону не требует отрицать вред, который он причинил тебе. Можно хотеть, чтобы его не убивали, и одновременно не желать оставаться с ним наедине. Разум обожает простые ответы, но эльфы редко оказывают ему подобную любезность. Элис посмотрела на закрытую палатку. — Он не обычный эльф. — Биологически — безусловно. Если же говорить о более сложных вещах, я бы не спешил. Он боится, злится, стыдится, лжёт и отчаянно старается выглядеть лучше, чем себя чувствует. Вполне узнаваемый набор качеств для разумного существа. — Ты забыл добавить, что он пьёт кровь. — Справедливое уточнение. Хотя не является исключительной особенностью вампиров. Элис покосилась на Гейла. Он ответил невинным выражением лица. — Ты пытаешься его оправдать? — Нет. Пытаюсь не сводить сложное существо к одному поступку, даже если поступок заслуживает осуждения. Иначе однажды нам придётся применить тот же принцип к себе, а я не уверен, что хоть кто-нибудь из нас выдержит подобную проверку. Она опустила взгляд на свои руки. От Астариона следовало держаться подальше. Всё было очевидно: он красив, умеет подбирать слова, замечает слабости и без труда превращает внимание в инструмент. Даже утренний урок с кинжалом теперь вспоминался иначе. Он спрашивал разрешения, оставался в поле зрения, говорил именно то, что ей хотелось услышать. Возможно, уже тогда проверял, насколько близко она позволит подойти. И всё же его пальцы на её кисти были осторожными. Он отступил, когда заметил, что она больше не может продолжать. В какой момент заканчивался расчёт и начиналось что-нибудь настоящее? Вполне возможно, ничего настоящего там не было. А может и было... Чёрт знает. Всё это слишком сложно. Элис поправила выбившуюся прядь. Какая разница, насколько красивыми становились его глаза на солнце и как менялся голос, когда он забывал играть? Она несколько лет прожила без романтических глупостей и могла продолжать ещё столько же. Незачем очаровываться первым же обаятельным мужчиной, который посмотрел на неё дольше необходимого. Особенно если этот мужчина — нежить, кровосос, едва её не убивший. «Прекрасный выбор, Элис. Просто безупречный». Щёки начали теплеть. Гейл тактично сделал вид, что ничего не заметил. — Слушай, а как личинка действует на вампира? — спросила Элис, возвращая разговор в безопасное русло. Волшебник перестал перебирать травинки. — Честный ответ разочарует: я не знаю. Цереморфоз плохо изучен даже у живых носителей, а случай вампира с изменённой личинкой мне не встречался ни в одном труде. — Он может превратиться? — Судя по тому, что паразит прижился и связал его разум с нашими, такая вероятность существует. Всё остальное пока остаётся областью предположений, и я предпочёл бы не выдавать страхи за знания. Элис провела большим пальцем по корешку гримуара. — Он боится потерять себя. — Мы все этого боимся. — У него это выглядит… — Она запнулась, подыскивая слово. Перед глазами возникли пальцы Астариона, впившиеся в край стола у Нетти, и улыбка, появившаяся на лице. — Словно с ним это уже однажды произошло. Будто кто-то забрал почти всё, а теперь личинка пришла за остатками. Гейл задумчиво потёр подбородок. — Возможно, обращение и жизнь под властью старшего вампира делают перспективу второго превращения особенно мучительной. Его тело уже однажды изменили против природы, а волю подчинили чужой власти. Повторение способно казаться хуже смерти. Элис вспомнила обрывки, увиденные через личинку: холодный камень под коленями, закрывающуюся крышку, чужую ладонь на затылке. Потом — его голод, обещание и момент, когда он решил, что её слово можно проигнорировать. — Иногда мне кажется, что я его понимаю, — призналась она, глядя на собственные пальцы. — Потом он делает что-нибудь ужасное, и я уже не знаю, что именно понимала. Может, я просто придумываю удобную версию, потому что настоящая мне не нравится. — Мы все достраиваем окружающих из того, что успели увидеть. Опасность начинается, когда выдуманный образ становится важнее самого существа. Элис хмыкнула. — Теперь ты звучишь как преподаватель нравственной философии. — В Глубоководье мне неоднократно говорили, что я обладаю универсальным талантом. И, к слову, я занимался преподаванием. — А кто говорил? Ты сам? — В том числе, но это не делает оценку менее справедливой. Она тихо рассмеялась и тут же замолчала, почувствовав, как при движении натянулась кожа на шее. Гейл проследил за её рукой. — Меня тревожит неизвестность, — продолжил он уже серьёзнее. — Однако объявлять Астариона будущим сверхчудовищем без доказательств было бы одновременно ненаучно и жестоко. Пока мы сохраняем сознание, способны принимать решения и замечать изменения, шанс остаётся. Элис посмотрела на палатку. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас исчез. Даже он. Последние слова вышли тише, чем остальные. Что именно она боялась потерять? Полезного союзника? Того, кто учил её держать кинжал и раздражал за завтраком? Красивого эльфа с невыносимой улыбкой, от одного взгляда которого сердце временами забывало нормальный ритм? Какая нелепость. Они знакомы несколько дней. Она почти ничего о нём не знает, кроме того, что он боится, кусается и пахнет бергамотом, розмарином и, кажется, бренди. Элис снова мотнула головой, прогоняя мысли. Гейл не стал улыбаться или задавать лишние вопросы. — Тогда постараемся сохранить всех, — сказал он и немного повернулся к ней. — Но спасение Астариона не должно требовать, чтобы ты снова отдавала ему себя. Ни кровь, ни безопасность, ни право сказать «хватит». Если ему понадобится помощь, он должен научиться принимать её на условиях того, кто помогает. Раны на шее отозвались тупым жжением. Элис кивнула и закрыла ладонью воротник. — Я понимаю.

* * *

За тонкой тканью палатки Астарион сидел неподвижно. Поначалу он слышал разговор отдельными фразами: собственные мысли звучали громче, а память упрямо возвращала вкус крови Элис. Затем речь коснулась цереморфоза, и каждое слово Гейла стало отчётливым. Волшебник не знал, что произойдёт. Он даже специально подчеркнул границу между знанием и предположением. В иных обстоятельствах Астарион оценил бы редкую для волшебника скромность. Разум всё равно немедленно заполнил неизвестность худшим из возможных ответов. Личинка добирается до памяти постепенно. Сначала исчезают мелочи: вкус вина, почерк, старые законы, лица других отродий. Потом стираются имя, ненависть к Касадору, страх перед гробом. Всё, что причиняло боль и тем самым доказывало его существование. В конце исчезает тот, кто способен заметить потерю. Астарион прижал пальцы к виску. Под кожей ничего не шевелилось, но череп вдруг показался тесным, будто внутри уже расправлялось чужое существо. Касадор отнял тело, свободу, достоинство и два столетия. Заставлял ползать, улыбаться, приводить людей на убой, терпеть чужие руки и благодарить за редкие крохи. Однако внутри всё равно сохранялось злое, цепкое «я», которое ненавидело хозяина и хотя бы мысленно продолжало говорить ему «нет». Личинка могла забрать даже это. Гейл сказал, что ничего неизвестно. Тревога не услышала оговорку. Она услужливо вернула пульсирующие стены наутилоида, капсулу, чужой приказ в сознании и тело седого мужчины, ломающееся под новой формой. Если понадобится, Астарион солжёт каждому в отряде. Изобразит раскаяние, преданность, дружбу и любовь — любое чувство, способное обеспечить защиту. Предаст первым, если появится выбор между их безопасностью и собственным существованием. Даже Элис. Мысль должна была успокоить. Вместо этого перед глазами возник её взгляд после кормления. Он мог представить её разочарование полезным последствием ошибки. Теперь Элис станет осторожнее, а ему придётся подобрать более тонкий подход. Всё понятно, всё поддаётся расчёту. Потом снаружи прозвучал её голос: — Я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас исчез. Даже он. Пальцы на виске замерли. Элис рассказала остальным правду, установила правила и запретила кормиться на себе. При этом не хотела, чтобы он исчез. Нелогично. Возможно, она снова жалела его. Чувствовала ответственность за первоначальное согласие или за решение оставить в группе. Такими чувствами легко управлять. Нужно лишь немного уязвимости, одна своевременная откровенность и возможность для неё снова ощутить себя спасительницей. Отлично. Союзница ещё не потеряна. Астарион закрыл глаза. Он вспомнил лицо Элис на солнце, выбившиеся из косы каштановые пряди и взгляд, которым она следила за его руками во время урока. Вспомнил, как ускорился её пульс, когда он задержал внимание на губах. Она не была равнодушна, вероятно. Это делало задачу проще. И почему-то хуже. Астарион прекрасно знал, как использовать одиночество. Одинокие существа легче других принимали интерес за близость. Элис выдавало то, как она сначала напрягалась от прикосновения, а затем оставалась рядом. Может, никто не смотрел на неё подобным образом уже давно. Ему следовало обрадоваться найденному рычагу. Вместо этого язык наполнился фантомным вкусом крови, и собственный расчёт вызвал отвращение. Нелепо. Он пытается выжить. Здесь нет места деликатности. Астарион поднялся. Палатка внезапно стала слишком тесной. Ткань давила со всех сторон, напоминая крышку гроба, а снаружи Элис продолжала говорить о нём так, словно в этом мире для него ещё оставалось место. Нужно увидеть её и понять, как далеко простирается странное милосердие. И можно ли им воспользоваться, не уничтожив то, что делало его таким ценным.

* * *

Элис ушла к ручью, когда Гейл вернулся к костру. Хотелось смыть с кожи запах лекарственной настойки и хотя бы несколько минут не чувствовать на себе цепких и осуждающих взглядов спутников. Она присела возле воды и аккуратно промыла шею. Холод уменьшил жжение. В отражении течение ломало лицо на мелкие части, и смотреть на эти зыбкие черты оказалось намного проще, чем в зеркало. Волосы снова растрепались. Элис распустила косу, провела мокрыми пальцами по прядям и попыталась собрать заново. Руки ещё не до конца слушались, узел распался. — Дьявол, — пробормотала она. — Теперь я даже собственные волосы победить не могу. Сзади хрустнула ветка. Элис мгновенно выпрямилась и схватилась за посох. Навершие засветилось. Астарион остановился между деревьями достаточно далеко, чтобы не дотянуться одним движением. Одна нога всё ещё стояла на сломанной ветке. — Я решил, что после сегодняшнего бесшумное появление сочтут дурным тоном, — пояснил он, посмотрев вниз. — Поэтому пожертвовал совершенно невинной частью леса. Надеюсь, друиды не потребуют кровной мести. Элис не опустила посох. Солнечные лучики лежали на его волосах и плечах, смягчая резкие черты. Утром он успел привести себя в порядок: ни следа крови, ни помятого воротника, ни той измождённости, которую она видела после кошмара. Только лицо казалось чуть напряжённее, чем обычно, а пальцы снова и снова разглаживали кружево манжеты. Красивый. Даже сейчас. Особенно сейчас, когда держался на расстоянии и солнечный свет делал рубиновые глаза ещё притягательнее. Вот же идиотка. Элис сердито затянула мокрые волосы в узел. Прядь тут же выскользнула и упала на щёку. Бред. Он едва её не убил, а она рассматривает его глаза. Несколько лет одиночества, и здравый смысл уже готов сдаться первому же обаятельному вампиру. Потрясающе. Так держать. — Что тебе нужно? — спросила Элис, убирая прядь за ухо. Прямой вопрос на миг сбил его улыбку. Астарион быстро вернул её. — Поговорить без нашей новой семейки, которая с пугающим энтузиазмом обсуждает способы моей окончательной смерти. — Если собираешься жаловаться на их реакцию, лучше не начинай. После моего рассказа они повели себя спокойнее, чем могли. Так что радуйся. — Как сурово. А я подготовил трогательную речь о предательстве и разбитом доверии. Элис опёрлась ладонью на камень и медленно поднялась. Из-за слабости пришлось на несколько секунд замереть, дожидаясь, пока ручей перестанет качаться перед глазами. Астарион невольно подался вперёд. Всего на полшага, но остановился, когда она крепче взялась за посох. — О моём разбитом доверии? — уточнила Элис. — Справедливое замечание. Взгляд скользнул к её шее. Элис сразу подтянула воротник и разозлилась на себя за этот жест: будто призналась, что боится даже его взгляда. Астарион заметил. Разумеется, заметил. Он пришёл с планом — Элис видела это в тщательно выбранной дистанции, в нарочито сломанной ветке и спокойном голосе. Хотел понять, можно ли вернуть прежний тон, смягчить произошедшее, снова заставить её смущаться от красивых слов. Вчера это, вероятно, сработало бы. Сейчас каждый комплимент заранее казался частью ловушки. В груди всё равно шевельнулось глупое любопытство: какую роль он выберет теперь? — Зачем ты остановила Уилла? — поинтересовался Астарион, вскинув бровь. — Я не защищала твой поступок. Я остановила самосуд. — Для тебя это действительно настолько важная разница? Элис поставила посох между ними, уперев конец в землю. — Если бы я решила, что ты должен умереть, сказала бы прямо. Пока я считаю, что ты должен соблюдать правила и доказать, что способен оставаться в отряде, не превращая нас в добычу. Он вздохнул. — Какая необычайно великодушная отсрочка. — Не называй это великодушием. Я думаю о безопасности всей группы, включая твою. До тех пор, пока ты сам не заставишь меня выбирать. Астарион провёл большим пальцем по вышивке манжеты. — Я хотел попросить утром, — произнёс он после паузы. — Планировал подобрать правильные слова, объяснить, зачем мне нужна кровь, и добиться согласия. Затем решил, что проще взять немного, пока ты отдыхаешь в трансе. — Потому что я могла отказать. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Да. — Когда я согласилась, ты решил, что моё следующее решение уже ничего не меняет. Астарион сжал ладони в кулаки. — В тот момент я думал только о крови. Это объяснение. Я не оправдываюсь, если что. И прекрасно понимаю разницу, хотя, как выяснилось, с некоторым опозданием. Элис посмотрела на воду. Она ожидала услышать про проклятие, инстинкт, многолетний голод — что-нибудь, позволяющее представить случившееся несчастным случаем. Астарион не дал ей такого выхода. — Я не прощу тебя лишь за то, что ты наконец признал очевидное. — Я и не рассчитывал на столь быстрое чудо. — Рассчитывал, — возразила Элис и снова посмотрела на него. — Ты пришёл проверить, можно ли вернуть моё расположение. Если получится, отряд не выгонит тебя. Если я снова начну тебе доверять, остальные постепенно успокоятся. Брови Астариона поднялись. Улыбка исчезла медленнее, чем прежде. Попала. Внутри вспыхнуло короткое, даже отчасти мстительное удовлетворение. Элис тут же прикусила губу. Радоваться чужой уязвимости было слишком похоже на него самого. Астарион рассмеялся. — Ты учишься пугающе быстро. Ещё немного, и мне придётся начать следить за собственными карманами. — Я сейчас не шучу. — Как ни удивительно, я тоже. Он сделал шаг ближе. Взгляд опустился на костяшки и вернулся к лицу. — Я не могу позволить им выгнать меня. В одиночку Касадор найдёт меня, иллитиды поймают или какой-нибудь крестьянин вобьёт кол, решив стать местным героем. Мне нужны вы. Элис ожидала, что внутри поднимется отвращение. Вместо этого плечи немного расслабились. По крайней мере, сейчас Астарион не обволакивал просьбу комплиментами и не смотрел на её губы так, будто это заменяло честный ответ. — Значит, всё сводится к безопасности? — По большей части, да. — А что осталось за её пределами? Астарион посмотрел на неё. Пауза растянулась. Солнечный луч прошёл по его лицу, зацепил ресницы и задержался в глазах. Элис снова поймала себя на том, что ждёт ответа слишком внимательно. Если он сейчас скажет что-нибудь красивое, она не поверит. Скорее всего. Если ответит честно… Астарион отвёл взгляд первым. — Моё безграничное восхищение твоими лидерскими талантами, разумеется. И твоей очаровательной склонностью принимать сомнительные решения. Элис шумно выдохнула. — Вот теперь я снова тебя узнаю. — Прекрасно. Я уже начал опасаться, что честность безнадёжно погубит моё обаяние. Она не улыбнулась, хотя уголок рта предательски дрогнул. Пришлось отвернуться к ручью, будто внимание привлёк плывущий лист. Астарион внимательно следил за её лицом. Он мог почти угадать направление мысли: тепло на щеках, взгляд в сторону, пальцы, слишком старательно разглаживающие край мантии. Элис оставалась восприимчива к нему, несмотря на случившееся. Полезное знание. Когда-то он бы уже воспользовался им: подошёл ближе, понизил голос, позволил случайному прикосновению задержаться на запястье. Одинокие эльфийки редко сопротивлялись ощущению, что их наконец увидели. Сейчас от самой схемы стало мерзко. Он уже однажды превратил её доверие в возможность взять желаемое. Повторить то же самое другими средствами означало доказать, что Уилл и Лаэзель правы насчёт его природы. — Я слышал ваш разговор с Гейлом, — произнёс Астарион, обрывая молчание. Элис повернулась к нему. — Ты подслушивал? — Ткань моей палатки не обладает удивительными свойствами звукоизоляции. Поверь, я был бы счастлив не узнать, что внутри меня может развернуться уникальный магический эксперимент с непредсказуемым исходом. — Гейл сказал, что не знает, что произойдёт. — Именно. Это необычайно утешает, когда в черепе уже сидит тварь, способная стереть твоё имя. Последнее слово прозвучало тише. Пальцы снова прошлись по манжете и смяли кружево. Элис услышала, как голос слегка задрожал. — Я тоже боюсь исчезнуть, — сказала она. — Иногда память делает это и без личинок. Забирает куски, а потом возвращает их, когда меньше всего ждёшь. Прошлое внезапно оказывается поверх настоящего, и ты уже не понимаешь, где находишься. Астарион поднял голову. За словами определённо скрывалось что-то важное, если вспомнить её реакцию на Арабеллу и гоблинов. Он мог бы спросить. Всего лишь нужно подобрать правильный тон, проявить немного участия, и Элис наверняка расскажет больше, чем собиралась. Ее секрет мог стать еще одним рычагом. Взгляд упал на проколы у нее на шее. Не сейчас. — Значит, мы оба отчаянно цепляемся за остатки рассудка, — произнёс Астарион мягче. — Весьма прочная основа для дружбы, если не считать взаимного недоверия и моей склонности к дурным решениям. — До дружбы нам далеко. — Тогда назовём это взаимовыгодным сотрудничеством. Звучит холоднее и потому безопаснее. Элис провела пальцами по древку посоха. — Я не позволю остальным убить тебя за то, кем ты являешься. Если снова нарушишь чьё-либо согласие, я не стану вставать между вами. И сама помогу выгнать тебя, если понадобится. Астарион медленно кивнул. — Я понял. — Меня ты больше не укусишь, даже если попросишь очень вежливо. Вкус её крови вернулся сразу, будто тело только и ждало напоминания. Дёсны заныли. Астарион прижал язык к клыкам и сохранил лицо неподвижным. — Какая трагедия. Однако я переживу. Элис нахмурилась. — Я серьёзно. Не превращай всё в шутку. Привычная колкость уже вертелась на языке. Он проглотил её. — Хорошо. Я не стану просить тебя снова, пока ты сама не скажешь, что передумала. Она фыркнула. — Даже не рассчитывай на это. — Я умею ждать. Фраза прозвучала двусмысленно, но Астарион не улыбнулся и не двинулся ближе. Элис всё равно ощутила знакомое тепло на щеках и мысленно выругалась, отводя глаза в сторону. — Почему ты извинился ночью? Вопрос застал Астариона врасплох. Пальцы остановились на смятой манжете. — Мне казалось, после проступка принято выражать сожаление. — Ты прекрасно умеешь говорить то, что принято. Я спрашиваю, почему тебе действительно стало жаль. Если стало. Он посмотрел на ручей. Текучая вода бежала совсем рядом, разбивалась о камни и собиралась в светлую пену. Даже сейчас тело не хотело приближаться к ней, хотя личинка, вероятно, сняла и это ограничение. — Мне не понравилось, кем я оказался в тот момент, — произнёс Астарион, глядя на воду. — Я слишком хорошо знаю существо, которое слышит отказ и считает его несущественным. Обнаружить в себе ту же черту оказалось, скажем… неприятно. — Для начала сойдёт, — сказала она. Астарион повернулся к ней и приподнял бровь. — Какая щедрая оценка. Я почти польщён. — Не испорть её, — предупредила Элис, подбирая полотенце. Когда она выпрямилась, Астарион уже отступил на несколько шагов и освободил дорогу к лагерю. — Пойдём? — спросил Астарион, кивнув в сторону тропы. — Если мы задержимся, Уилл решит, что я доедаю тебя в кустах, и явится с героической речью. Боюсь, второй такой разговор за утро я не переживу. — Ты иди первым. Он замер. — Всё ещё не хочешь видеть меня за спиной? Элис взглянула на него. — Пока не хочу. — Как пожелаешь. — Астарион театрально поклонился.