Глава 15. Горький вкус победы

Путь от храма обратно к Изумрудной Роще занял несколько изнурительных дней. Дорожная пыль серым налётом въелась в походную одежду, а тяжёлый, тошнотворный запах гоблинского логова — смесь немытых тел, сырости и запёкшейся крови — казалось, преследовал их по пятам, въевшись в самые волосы. Лишь когда тропы вывели их из лесов и в утреннем тумане показались знакомые силуэты скал, дышать стало по-настоящему легче. Солнце, ярко-золотое и по-летнему щедрое, быстро разгоняло остатки ночной сырости. Его лучи пробивались сквозь густую листву вековых дубов, играя на каплях росы, каждая из которых вспыхивала в траве, словно маленький бриллиант. Элис шла в окружении женской половины отряда, позволив Астариону, Уиллу и Гейлу уйти немного вперёд, увлечённым каким-то своим спором. Эльфийка перепрыгнула через выступающий корень и с мягкой улыбкой оглядела Шэдоухарт, Карлах и Лаэзель. — Знаете, — Элис прервала молчание, поправляя лямку походной сумки. — Если я услышу слова «гоблин», «кишки» или «иллитид» ещё хоть один раз за сегодня, я точно сойду с ума. — Поддерживаю, — охотно отозвалась Карлах, закидывая оружие на плечо. — Мой топор и так уже сыт по горло. — Мы путешествуем вместе не первый день, — продолжила Элис, поравнявшись со спутницами. — Но мы всё время говорим только о выживании, тактиках и смертях. Давайте... поговорим о чём-то нормальном. О чём-то обыденном. Расскажите, что вы любите? За пределами всей этой войны. — О, мне нравится идея! — Карлах тут же подскочила к эльфийке и сгребла её в крепкие объятия одной свободной рукой. От тифлинга, как от раскалённой печи, исходил согревающий жар. — Что я люблю? Хорошую, громкую музыку, под которую хочется прыгать до упаду! И вот такие моменты. Когда можно просто обнять подругу и не думать, что из кустов в тебя сейчас прилетит отравленная стрела. Шэдоухарт, шедшая чуть сбоку, приподняла бровь, но её губы тронула лёгкая улыбка. — Я люблю тишину, — произнесла жрица, рассеянно скользя пальцами по листьям кустов. — И ночные орхидеи. Это цветы, которые распускаются только в темноте и пахнут свежим дождём. Это... успокаивает. А ещё — животных. Даже самых странных, блохастых и зубастых. — Чк-к! — Лаэзель, шагавшая впереди, резко обернулась. — Ваши «увлечения» — пустая трата энергии. Воин должен точить свой меч, а не распылять мысли на цветы и музыку. Гитьянки гордо вздёрнула подбородок, но затем чуть сбавила шаг. — Здесь, на Фаэруне… признаю, меня заинтересовал ваш театр. — Театр? — Шэдоухарт удивлённо моргнула. — Да. Столько шума и страстей из-за совершенно выдуманных драм, — Лаэзель серьёзно кивнула. — Это весьма любопытно. Помогает понять, как именно устроены головы местных слабаков, чтобы потом эффективнее бить по их уязвимым местам. — Ого, Лаэзель — тайная фанатка искусства! Кто бы мог подумать, — хохотнула Карлах и лукаво подтолкнула Элис локтем в бок. — Ну, а ты, наш бесстрашный командир? Выкладывай. Что любит наша светлая волшебница? Элис слегка сжала кулаки, внезапно смутившись такого внимания. Она опустила взгляд под ноги, прежде чем мягко улыбнуться подругам. — О, я... Да ничего особенного. Люблю старые фолианты по магии. Могу часами слушать застольные баллады. И... — она чуть замялась, пряча глаза. — Очень люблю звёзды. На них можно смотреть вечно. Иногда, когда мне совсем одиноко, я пробую немного петь, пока никто не слышит. Песни помогают заглушить тоску по дому. В общем, я довольно скучный эльф. — Петь? — уголки губ жрицы поползли вверх. — Значит, решено. Ты обязана будешь спеть нам сегодня у костра. После гоблинского воя нам всем жизненно не помешает немного прекрасного. Элис нервно прикусила губу, тут же пожалев, что вообще завела разговор о пении и выдала свой маленький секрет. — Хорошо, — после секундной паузы решительно отозвалась она. — Только чур не ждите от меня мастерства профессиональных бардов из таверн Врат Балдура! Мои баллады куда скромнее, но я... я правда постараюсь. — Да ладно тебе, искорка! Главное, что это будешь ты! — Карлах с энтузиазмом хлопнула в ладоши. — Уверена, это будет потрясающе! Тифлинг на секунду притихла, её хвост медленно качнулся из стороны в сторону, будто она прислушивалась к своим мыслям. И уже гораздо спокойнее она добавила: — И книги — это тоже круто, Элис. В Аверно из литературы были только бесконечные списки грешников да сухие отчёты демонов. Я так безумно скучала по нормальным, живым историям... — Мы все по чему-то скучали, — тихо, с едва уловимой грустью подытожила Шэдоухарт. Жрица перевела взгляд на виднеющиеся вдали ворота Рощи. — Может быть, именно поэтому мы сейчас так отчаянно и цепляемся за всё это «нормальное».

***

Астарион шел чуть поодаль, бесшумно скользя в тени скал. Он намеренно не вмешивался в их девичьи разговоры, но чуткий вампирский слух ловил каждое слово. Когда эльфийка упомянула звезды, он невольно вспомнил их недавнюю беседу у ручья. На секунду ему стало по-настоящему любопытно узнать, о чем же она поет, но он тут же мысленно одернул себя. «Мне совершенно неинтересно, что скрыто в твоей голове, прелесть моя, — холодно напомнил он себе. — Ты всё ещё просто мой лучший шанс на выживание, не более того. Инструмент должен быть острым и исправным, а не мечтательным». Он отвёл от неё взгляд, переключившись на мужскую часть отряда. Впереди Хальсин, Гейл и Уилл вели свой собственный, не менее увлекательный спор. — Хальсин, друг мой, твоё умение направлять природную энергию в обход стандартных формул — это нечто за гранью моей академической подготовки, — Гейл активно жестикулировал, едва не заехав Уиллу навершием посоха по лбу. — В Глубоководье мы привыкли к строгой структуре, к чёткому плетению заклинаний, а ты... ты будто просто просишь стихию одолжить тебе силы, и она соглашается! — Природа не знает академических правил, Гейл, — спокойно, с легкой усмешкой ответил массивный друид. — Иногда Плетению не нужны слова, ему нужно лишь сочувствие. Уилл, ты, как воин чести, должен меня понимать: когда ты защищаешь слабого, ты становишься частью всеобщего равновесия. И это тоже, своего рода, могущественная магия. — Согласен, — кивнул Уилл, поправляя перевязь рапиры. — Но вести за собой целый народ, как это делаешь ты, Хальсин... это требует не только магии, но и огромного мужества. Я видел многих лордов во Вратах Балдура, но мало кто из них заботился о жителях так же сильно, как о короне. — Вера — хрупкая вещь, Уилл, — тяжело вздохнул Хальсин. — Без конкретных действий она — лишь звук ветра в кронах дубов. Мы подкрепили её делом, уничтожив вожаков гоблинов, и я надеюсь, что плоды этого дела мы увидим очень скоро. Разговор прервался, когда тропа сделала крутой поворот. На дозорной вышке над ущельем мелькнул силуэт стража с длинными, изогнутыми рогами. Тифлинг прищурился, не веря своим глазам, а затем его голос, полный первобытного облегчения, прогремел над деревьями: — Открывайте ворота! Это они! И Хальсин! Боги, Хальсин живой! Тяжелые створки ворот с натужным, победным скрипом поднялись вверх. На этот крик сбежалась, кажется, вся Роща. Тишина мирного утра взорвалась радостным многоголосьем и топотом сотен ног.  Как только отряд переступил порог, их захлестнула волна живого тепла. Шум, гам, детский смех и слезы облегчения смешались в единый, оглушительный гул. Дети-тифлинги, маленькие, чумазые и быстрые, как стайка воробьев, первыми окружили Элис. Десятки тонких ручонок обхватили её колени, кто-то восторженно дергал за край мантии, а маленькая девочка с крошечными рожками просто прижалась щекой к её ладони. Эльфийка опустилась на корточки. Она обнимала их всех. Сияющие улыбки окончательно вымывали из души напряжение и горький осадок, оставшийся после встречи с вожаками гоблинов. В паре шагов от неё, Уилла поприветствовал старый знакомый. Ролан — молодой тифлинг с каштановыми волосами в элегантном, хоть и запыленном одеянии мага, чьи витые рога и горделивая осанка всегда выделяли его из толпы — с силой хлопнул Уилла по плечу:  — Живой, дьявол тебя дери! Мы думали, гоблины тебя сожрали! Ты хоть представляешь, какую панику подняли Лия и Кел? — Не так-то просто избавиться от Клинка, Фронтира, когда на кону судьба Рощи! — рассмеялся Уилл, и его взгляд впервые за долгое время был по-настоящему светлым и беззаботным. Радостный смех Уилла тут же утонул в восторженном рыке, доносившемся чуть поодаль. Там, в самом центре бурлящей толпы, Карлах принимала поздравления так, как умела только она — шумно и всем сердцем. Широко и открыто улыбаясь, она едва не раздавила в объятиях какого-то воина, который с восторженным воплем тряс её руку. Шэдоухарт стояла рядом с ней, и, хотя она старалась сохранять невозмутимый вид, уголки её губ невольно подрагивали в улыбке, когда она видела радость спасенных беженцев. — Вот это я понимаю — настоящая победа! — гремел голос Карлах над толпой. — Видели бы вы, как мы их разнесли! Ни одного целого гоблина не осталось, клянусь рогами! Вокруг неё собрались те, кто ценил добрую сталь и силу, но стоило отвести взгляд чуть в сторону, как шум битвы сменялся восторженным писком. Там, где Карлах пугала своей мощью, Гейл покорял воображение. Его буквально атаковали маленькие любители чудес:  — Господин волшебник, ну покажите! Ну хоть одно м-а-а-аленькое заклинание! Пожалуйста! — канючили дети, настойчиво теребя его за подол фиолетовой мантии.  — Ну хорошо, хорошо, юные исследователи Плетения, только не оторвите ткань, это тонкая работа портных из самого Глубоководья! — волшебник со смехом щёлкнул пальцами. В воздухе появилось множество разноцветных магических искр, которые закружились в причудливом танце, превращаясь в призрачных бабочек. Дети завороженно затихли, пытаясь поймать их ладошками. Элис, наблюдавшая за этой сценой с мягкой улыбкой, почувствовала, как чья-то массивная тень заслонила солнце. Хальсин, возвышаясь над толпой, положил тяжелую ладонь на плечо эльфийки. Его лицо было серьезным, но в глазах светилась благодарность.  — Мы сделали великое дело, Элис. Но почивать на лаврах рано, — он кивнул в сторону внутренней части Рощи. — Встретимся вечером у костра, а сейчас мне нужно серьёзно поговорить с Кагой. Нам предстоит решить судьбу этого места. С этими словами первый друид решительным шагом направился к Каменному залу, оставляя героев наедине с ликующей толпой. Поглощенная суматохой и радостным щебетанием детей, Элис не сразу заметила две тени, застывшие поодаль, в глубокой прохладе под скалистым навесом. Лаэзель и Астарион замерли там, словно две грозовые тучи на фоне безоблачного праздника. Гитьянки со скучающим видом рассматривала зазубрину на своем мече. Вампир с брезгливостью глядел на слой пыли, осевший на его изящном сапоге. — О, дорогая, тебе тоже не по вкусу этот провинциальный балаган? — протянул он, косясь на спутницу. — Столько пота и шумных восторгов. Моя тонкая натура этого просто не переживёт. — Ч-к! Это ликование — пустая трата времени, как и эта болтовня, — прошипела Лаэзель. — Пойду к торговцу. Запасы важнее воплей. Она резко развернулась и зашагала в сторону лавки. — Иди-иди, наш суровый воин. Постарайся только не запугать бедного торгаша до сердечного приступа, — хмыкнул ей вслед эльф. Астарион проводил её взглядом, а затем снова посмотрел на Элис. Она стояла в кругу детей, такая живая и искренняя. «Какая несусветная глупость, — скривился он про себя. — Тратить столько душевного тепла на тех, кто уже завтра может стать гниющим трупом на обочине». Он одёрнул себя, чувствуя, как внутри закипает желчь. «Песни, благодарности, наивные восторги — всё это всегда заканчивалось абсолютно одинаково. Пока ты им полезен, тебя держат рядом. Как только оступишься — бросят в подвал». Его тонкие пальцы бессильно сжались, комкая край плаща. Он поймал себя на желании возненавидеть Элис за этот чистый свет — и с отвращением понял, что вместо злости чувствует лишь удушающую зависть к тому, что она всё ещё может чувствовать себя частью этого живого мира. Мысли белокурого эльфа прервало странное движение внизу. Астарион опустил глаза. Перед ним стоял маленький мальчик-тифлинг. Один его рог был обломан почти у самого основания, а лицо было усыпано веснушками. Малыш выглядел застенчивым и лохматым. Его ладошки, перепачканные землей, заметно дрожали, сжимая простой лесной цветочек — сорванный второпях, с надломленным стеблем. — Дяденька... — робко прошептал малыш, протягивая свой скромный подарок. — Спасибо, что спасли нас. Вы... вы мой герой! Мальчик смотрел на него снизу вверх горящими, полными святой веры глазами. И в этот миг мир Изумрудной Рощи перестал существовать. Солнечный свет превратился в серый пепел, а радостные крики толпы — в глухой, давящий гул в ушах. Астариона обдало ледяным потом. Звуки превратились в предсмертный хрип. Перед глазами, разрывая реальность, возник другой ребенок. Это случилось в те проклятые годы, когда он еще помнил, что такое жалость, и тем больнее было её выжигать. Касадор отдал приказ: «Приведи мне дитя». Астарион помнил ту ночь до мельчайшего вдоха: промозглый туман Нижнего Города, липкий страх и те же самые огромные глаза, в которых дрожала надежда. Он помнил, как держал теплую, маленькую, доверчивую ручку мальчика. «Не веди его туда. Скажи, что не нашёл. Соври. Хоть раз соври ЕМУ, а не невинному» — кричал тогда его собственный рассудок. Но ноги шли сами. Потому что если он не приведёт этого ребёнка, Касадор возьмёт двоих. Или троих. Или заставит Астариона выбирать, кого из них пытать. — Мама и папа ждут тебя во дворце, малыш. Там много игрушек и сладостей, не бойся... — ласково шептал он тогда, и каждое слово ощущалось как глоток битого стекла. «Прости, — беззвучно шептали его губы с каждым шагом. — Прости, прости, прости».  Но мальчик не слышал. Он смеялся, рассказывая новому другу что-то о своей собаке. Он видел эти шаги — легкие, прыгающие, полные доверия. И свои — тяжелые, как у палача. А потом... этот звук. Глухой, окончательный удар тяжелых дверей. Щелчок замка, который навсегда отрезал тонкий, захлебывающийся крик ребенка от остального мира. Крик, который Астарион слышал каждой клеточкой своего мертвого тела. Он помнил, как дополз до своей комнаты, не чувствуя ног. Как впился клыками в собственное запястье, разрывая кожу, чтобы перебить душевную боль физической. Он задыхался от беззвучных рыданий на полу. Ему нельзя было плакать вслух — Касадор ненавидел шум и слабость. Он просто лежал в темноте, задыхаясь от ненависти к самому себе, и впервые в жизни не просил о спасении. Он молил богов, чтобы его сердце, которое и так не билось, просто рассыпалось в прах. Прошлое схлынуло, оставив во рту горький привкус желчи. Эльф замер. Его лицо превратилось в неподвижную, белую маску. Мальчик перед ним, не дождавшись ответа, начал испуганно шмыгать носом. Его губа задрожала, а глаза наполнились слезами от этого пугающего молчания «героя». — Дяденька? — позвал он снова, всхлипывая от страха. Астарион резко вздрогнул, возвращаясь в реальность. Увидев испуг ребенка, он быстро, почти грубо выхватил цветок. — Спасибо... карапуз, — с трудом выдавил он сквозь стиснутые зубы. Мальчик, вмиг просияв, коротко всхлипнул напоследок, вытер нос рукавом и, смущенно улыбнувшись, бросился обратно к своим друзьям, размахивая руками и что-то восторженно выкрикивая на ходу. Эльф остался стоять, глядя на помятый цветок в своих руках так, словно это был раскаленный уголь. Гул праздника всё еще доносился со всех сторон. — Дайте им покой! — провозгласил Зевлор, перекрывая шум толпы. — Наши спасители устали. К вечеру мы устроим большой пир! А пока — пусть каждый вернется к своим делам и даст им отдохнуть! Толпа начала медленно рассеиваться, и отряд, наконец, смог вздохнуть свободно.

***

К полудню отряд разбил лагерь под раскидистыми вековыми дубами, чуть в стороне от шумных поселений тифлингов и суровых друидов. Вокруг стояла привычная походная суета, которая после кровавых событий в храме действовала успокаивающе. Гейл и Уилл слаженно вбивали колышки палаток, увлеченно обсуждая надежность узлов. Шэдоухарт занялась готовкой — вскоре по лагерю поплыл уютный аромат печеной картошки и дымка. Карлах, коротко переговорив с Элис, подхватила кусок адского железа и почти бегом направилась к кузнице Даммона. Её двигатель гудел от предвкушения. Лаэзель устроилась на краю лагеря: она сосредоточенно точила свой меч о точильный камень. Астарион оставался в стороне. Он сидел на поваленном, поросшем мхом бревне, глядя на помятый лесной цветок в своих руках. Нежные лепестки уже начали стремительно вянуть. «Как и всё, к чему я прикасаюсь», — мрачно подумал эльф. Он хотел швырнуть его в грязь. Хотел растоптать, сжечь вместе с воспоминанием о том лохматом мальчике, о его слепом доверии. Рука не поднялась. Вместо этого он достал из походной сумки книгу и осторожно расправил поникшие лепестки. Он вложил цветок между страниц, как закладку. Глава называлась «О природе искупления». Астарион горько усмехнулся и с глухим стуком захлопнул фолиант. «Какие глупости». Но цветок остался внутри.

***

Элис чувствовала, как пыль дорог и тяжелые мысли буквально прибивают её к земле. Копоть храма, запах крови и вечное напряжение — всё это осело на коже тяжелым слоем. Ей нужно было смыть не только грязь, но и ощущение собственной хрупкости. «Я должна держаться, — упрямо твердила она себе, пробираясь сквозь заросли папоротника. — Хватит ныть. Хватит вспоминать прошлое. Я должна быть их светом… опорой». Она нашла уединенное место выше по течению ручья — небольшую тихую заводь, укрытую плакучими ивами и густым кустарником. Здесь было спокойно: вода негромко шумела, перекатываясь через камни, а солнечные блики плясали на поверхности. Элис не знала, что внимательные рубиновые глаза последовали за ней, бесшумно скользя в тени деревьев. Эльфийка оставила полотенце и чистую одежду на валуне. Стянула сапоги, пыльную мантию, платье. Оставшись полностью нагой, она осторожно тронула воду пальцами ног и тут же с шипением отдернула их.   — Бр-р, надеюсь, я не отморожу себе всё на свете, — прошептала она, поежившись. Зажмурившись, она сделала шаг вперёд, и по телу тут же пробежала дрожь. Элис окунулась с головой. Обжигающий холод выбил остатки воздуха из лёгких, но принёс мгновенное облегчение. Она принялась активно растирать плечи, тихо напевая под нос какую-то старую эльфийскую мелодию. Астарион замер в тени плакучих ив, едва дыша. Он, не отрываясь, наблюдал, как влажно блестит её кожа, как крупные капли воды стекают по изящному изгибу спины. На фоне этого мрачного леса она казалась ему пугающе живой. Это внутреннее сияние эльфийки одновременно притягивало его, как магнит, и заставляло ещё острее чувствовать собственный могильный холод. — Я знаю, что ты там, — внезапно сказала Элис, даже не оборачиваясь. Она медленно прикрыла грудь руками. — Можешь больше не прятаться. Кусты зашуршали, и эльф плавно, словно дикий кот, вышел на берег. На его бледном лице тут же появилась хищно-лукавая улыбка. Он вальяжно прислонился плечом к стволу дерева, изящно скрестив ноги. — Бусинка, ты становишься пугающе внимательной, — бархатно протянул он, бесстыдно, сверху вниз осматривая её фигуру. — К слову, от меня можешь не прикрываться. Я уже всё видел и, поверь мне, остался весьма доволен открывшимся пейзажем. Элис почувствовала, как щеки порозовели.  — Астарион! Я тебя сейчас обрызгаю, если не перестанешь меня смущать!  — О, милая, тогда тебе придется убрать руки от груди, чтобы зачерпнуть воду, — он ехидно прищурился, не сводя с нее взгляда. — Знаешь, я готов рискнуть ради такого зрелища.  — Вот так, значит?! Но ты одного не учёл, мой дорогой зритель. У меня есть свободные ноги! Эльфийка резко, с силой взмахнула ногой, и целый каскад ледяных брызг обрушился прямо на безупречную шёлковую рубашку эльфа. Астарион комично вскрикнул, поспешно отпрянув назад.  — Ах ты маленькая проказница! Хватит дурачиться, эта тонкая ткань совершенно не предназначена для речных купаний! Ты хоть представляешь, как трудно выводить пятна от ила? Это же катастрофа! — Ты первый начал! — звонко смеясь, выкрикнула она, чувствуя себя счастливой. — Я вообще ничего противозаконного не делал! Я лишь тихо созерцал прекрасное! — нарочито невинно возмутился эльф, брезгливо приглаживая мокрый кружевной воротник. Элис снова рассмеялась, глядя на его театральное возмущение. В этот момент мир казался удивительно простым — только солнце, вода и этот обаятельный, слегка ворчащий эльф на берегу. Но как только её смех затих, она вдруг почувствовала, что вода уже не кажется такой приятной. Она не решалась выходить на берег обнажённой под его пристальным взглядом. Эльфийка обхватила себя руками, и её плечи мелко задрожали. — Астарион, пожалуйста, подай мне полотенце. Оно вон там, на камне. — Полотенце? — он задумался, приставив палец к подбородку. — Хм, а зачем оно тебе? Выходи прямо так. Тем более, моя испорченная рубашка требует моральной компенсации за этот... вопиющий акт агрессии.  — Ну пожалуйста... — Элис посмотрела жалобно. В её взгляде было столько мягкости, что Астарион на секунду запнулся. Это была та самая искренность, которую он не умел ни отражать, ни подделывать. Она сбивала его с толку, лишала привычного сарказма. — Ты просишь недостаточно убедительно, — пробормотал он, подходя к самому краю берега. Он ловко подцепил полотенце, но не спешил отдавать, держа пушистую ткань на расстоянии и заставляя эльфийку подойти ближе. — Дай полотенце, и я кое-что покажу тебе, — пообещала она, и в её изумрудных глазах заплясали озорные искорки. — Опять что-то подлое? Очередное ведро воды мне в лицо? — он с подозрением прищурился, но в его голосе отчётливо слышался азарт. — Нет, клянусь. Тебе понравится, — Элис сделала шаг к берегу. — Ладно, уговорила. Ты невыносима в своем очаровании, — он вздохнул и наконец протянул ей ткань. Элис быстро вышла из воды, тут же плотно кутаясь в полотенце. Немного согревшись, она не поспешила тянуться за платьем. Сделав шаг к Астариону, эльфийка оказалась почти вплотную к нему. Она мягко поднялась на цыпочки и чмокнула его в холодную щёку. — Вот. Спасибо! — прошептала она, улыбаясь. Астарион застыл. Прикосновение было слишком невесомым, слишком... чистым. Оно не требовало ничего взамен, не таило в себе подвоха или похоти. Он хотел бросить какую-нибудь пошлую, язвительную шутку, но вместо этого его рука сама собой поднялась и растерянно коснулась того места на щеке, где всё ещё фантомно держалось тепло её губ. — Это всё? Я же спас тебя от переохлаждения, дорогая. Разве такой подвиг не заслуживает... более весомой награды? Элис прижала полотенце крепче, и что-то в её глазах заставило его отступить на полшага. — Нам не обязательно делать это, чтобы быть ближе. Мы можем просто… побыть рядом. Поговорить. Или вообще помолчать, если хочешь. — Серьёзно? — фыркнул он. — Ты правда предпочитаешь унылые разговоры хорошему сексу? Какая невосполнимая трагедия для нас обоих.   — Я просто… — Элис запнулась, пытаясь подобрать слова. — Просто... я ещё не совсем привыкла к этому. Пойми, это всё так ново для меня... — О, милая, ты такая забавная, — съязвил он. — Тут не к чему привыкать. Это механика. Тела трутся друг о друга, вырабатывают эндорфины. Просто делаешь и всё. Никакой магии, только физиология. Слова эльфа прозвучали как пощечина, заставив Элис на миг застыть с приоткрытыми губами. — Это не должно быть просто «механикой», Астарион, — её голос дрогнул. — Это должно быть искренне. По любви. — «Любовь». Ах, какое громкое и пафосное слово. — он закатил глаза. — Ты говоришь о чём-то, чего не существует. Вы, смертные, обожаете придумывать красивые сказки, чтобы хоть как-то утешить себя перед тем, как окончательно разочароваться друг в друге. Для меня же всё это всегда было лишь тем, что закономерно заканчивается грязными простынями и скукой. — Он отступил ещё на шаг, скрещивая руки на груди.  Эльф сказал это так легко, что у Элис перехватило дыхание.  — Я поняла тебя, — отозвалась она, отстраняясь от него. — А теперь отвернись, пожалуйста. Мне нужно одеться. Астарион послушно отвернулся, но так и остался стоять на берегу. Он слепо смотрел на примятую траву, на капли воды, которые она оставила на сером камне. На изящный отпечаток её ступни в мягкой влажной земле. «Идиот». Отказы он всегда переживал легко — они были понятнее и безопаснее согласия. Но сейчас, на какую-то жалкую долю секунды, ему невыносимо захотелось просто остаться с ней. Заткнуться. Лечь рядом на траву. Послушать, как бьётся её сердце. Ничего не делать, никого не соблазнять и никем не притворяться. «Опасная. Смертельно опасная мысль». Он резко развернулся и быстрым шагом пошёл прочь сквозь кусты, не оглядываясь и изо всех сил стараясь не касаться щеки, где всё ещё предательски горел след от её губ.

***

Тем временем эльфийка, добравшись до своей палатки, буквально рухнула внутрь, зацепив плечом ткань полога. Она не стала его поправлять. Просто сползла вниз и села на колени, обхватив себя руками. Слова про "грязные простыни" и "механику" звенели в ушах, накладываясь одно на другое, как плохо залеченные шрамы. Он сказал это так легко. Так жестоко и небрежно. «Значит, та ночь... та близость для него действительно ничего не значила? Очередная физиология?» Мысль обжигала сильнее любого боевого заклинания. Она не била наотмашь — она действовала как медленно, с садистским удовольствием вонзающийся под рёбра нож, который никто не торопится вытаскивать. Элис крепко зажмурилась. По векам покатились горячие слёзы, оставляя жгучие дорожки. Она не вытирала их — позволяла падать на ладони, на колени, на ткань мантии. Её разум пытался рационализировать боль, но тело помнило слишком много, чтобы притворяться сильным. Дрожащими пальцами она достала из сумки амулет, подаренный Астарионом, и сжала его в кулаке с такой силой, что тонкая цепочка впилась в кожу. Холод чужого металла был отрезвляющим и настоящим. Он удерживал её здесь, в этом мгновении, не давая окончательно утонуть в отчаянии. «Так, спокойно, — мысленно приказала она себе, делая рваный вдох и ещё один, чуть длиннее. — Не смей верить его ядовитым словам. Думай». Но его слова были липкими. Они намертво цеплялись за её беззащитность. Перед внутренним взором всплыло, как он замирал, когда она касалась его без повода будто не знал, позволено ли это, или опасно. Как напрягались его плечи, а потом с облегчением опускались. Как он всегда оказывался рядом, слишком быстро, слишком точно, стоило только какому-нибудь врагу сделать шаг в её сторону. «Если бы ему было плевать на меня, он бы не стал так яростно защищаться, — произнесла она, и голос сорвался на всхлип. — Он просто прячется. Строит стены из цинизма, потому что настоящая близость для него — это ловушка. Потому что для него она всегда была насилием и контролем». Слёзы продолжали течь, но истерика постепенно отступала, сменяясь глухой, щемящей тоской. «Он боится довериться мне так же сильно, как я отчаянно стремлюсь к нему». Элис поднесла к лицу амулет и прижала его к губам. Серебро быстро потеплело от её прерывистого дыхания, от дрожи, от солёных слёз. На секунду ей даже почудилось, что кулон отзывается памятью о его холодных руках на её талии, о его взгляде, внимательном и жадном для того, кому «всё равно». Однако сомнения продолжали разъедать разум. «Но что, если я ошибаюсь?» Эта мысль была хуже предыдущих. Что, если она просто стала для него ещё одной удобной иллюзией безопасности? Что, если он у реки говорил ей чистую правду, а она, как наивная дура, всё это время слышала лишь то, что сама хотела слышать? Эльфийка глубоко вздохнула и наконец открыла глаза. Мир не исчез. Палатка стояла на месте. Боль тоже никуда не ушла — она просто свернулась тупым, тянущим комком где-то под рёбрами. Она вцепилась в шерстяной плед. «Если он за два века привык видеть в этом мире только сломанные механизмы и грязные простыни... я не буду пытаться его переделывать. Не буду истерить и требовать того, чего он пока не может мне дать». Спустя долгое время, утирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, она добавила: — Но я покажу тебе, что есть другой способ. Я просто... буду рядом. До тех пор, пока ты сам не попросишь меня уйти.