Глава 18. Ритм сердец

Спуск в Подземье занял несколько изнурительных, выматывающих часов, в течение которых каменные стены постепенно смыкались вокруг отряда, отсекая последние проблески дневного света. Перед ними раскинулось безмолвное и мрачное пространство. Здесь будто сама земля была вывернута наизнанку древней магией и навечно лишена солнца. В полумраке бесконечных пещер тянулись целые заросли гигантских грибов невероятных размеров: синие, насыщенно-фиолетовые и багровые шляпки источали тусклое, призрачное сияние, создавая причудливую иллюминацию в этом царстве вечной тьмы. Бесчисленные споры висели в застоявшемся воздухе плотным мерцающим облаком, медленно кружась; они назойливо липли к одежде и оседали на ресницах тяжёлой пылью, мерцая в свете факелов. Узкая тропа, на которую они с трудом вышли, была изрезана глубокими, уходящими в непроглядную тьму расщелинами, из которых веяло ледяным холодом бездны. Астариону не давал покоя голод — постоянный, всепоглощающий, с каждым часом становящийся всё более невыносимым. Сначала это было просто привычное давление в груди, знакомое по долгим периодам, проведённым без крови, вполне терпимое. Потом оно постепенно превратилось в болезненное сжатие, будто всё тело стягивали невидимыми стальными обручами, сдавливая рёбра. Теперь же каждый вдох отзывался мучительной пустотой под рёбрами, напоминая о том, чего так отчаянно не хватало. Клыки зудели и ныли, требуя того, для чего были предназначены; желудок периодически скручивало сухими болезненными спазмами; мышцы наливались предательской слабостью; движения становились заметно медленнее, чем он привык позволять себе в присутствии других, рискуя выдать своё состояние. Он не пил кровь уже несколько дней, слишком, непростительно долго, особенно теперь, когда впервые за два бесконечных столетия Астарион пытался жить без чьего-либо разрешения, полагаясь только на свою волю и решения. В тишине Подземья сердца спутников звучали слишком отчётливо, невыносимо громко для его обострённого слуха. Тяжёлый, уверенный, размеренный ритм Лаэзель, не знающей страха и сомнений. Ровный, собранный, дисциплинированный — Уилла, закалённого годами охоты на чудовищ. И быстрый, сбивчивый — Элис, идущей впереди отряда. Этот последний звук цеплялся за сознание особенно сильно, отказываясь отпустить. Он начал мысленно считать шаги, пытаясь отвлечь разум от навязчивого ритма. «Раз». Ногти впились в ладони так глубоко, что пробили кожу и выступила собственная кровь — холодная, совершенно бесполезная для утоления жажды, лишь дразнящая металлическим привкусом. «Два». В груди всё болезненно сжалось, будто рёбра стянули туго затянутым кожаным ремнём, не дающим нормально дышать. «Три». Сглатывание обжигало воспалённое горло огнём. Во рту пересохло так резко и мучительно, что казалось — ещё немного, ещё пара минут, и он не выдержит, захрипит вслух, выдавая своё жалкое состояние всем окружающим. «Четыре». Следующий шаг сбился, ритм нарушился. Камень под ногой неожиданно показался призрачным, зыбким, ненадёжным, готовым в любой момент рассыпаться в труху и увлечь его в бездну. Сердце Элис билось невыносимо громко, заполняя всё пространство вокруг. Оно не просто монотонно звучало где-то впереди, оно буквально вибрировало в его собственных напряжённых рёбрах, отдавалось мерным, живым, оглушительным тактом прямо в висках. Запах её крови — густой, сладковатый и невыносимо знакомый по тем немногим разам, когда она позволяла ему пить — медленно, но неотвратимо просачивался сквозь удушливый смрад гнили и плесени, постепенно заполняя измученные лёгкие. Горло болезненно сдавило очередным сухим спазмом, отказываясь пропускать воздух. «Она всего в трёх шагах. Всего в трёх жалких шагах. Протянуть руку — и...». И тогда, в самый критический момент, в затуманенное сознание медленно просочился голос — бархатный, знакомый до дрожи. — Мальчик мой… Астарион резко замер на месте, едва не столкнувшись с идущим впереди Уиллом. Ледяной холод пополз по позвоночнику, превращающий ноги в камень. «Нет. Его здесь нет. Не может быть. Он далеко, во Вратах Балдура. Это просто галлюцинация от голода». Но проклятый голос звучал настолько отчётливо и реально, будто сам Касадор Зарр стоял прямо за спиной, склонившись к уху. — Посмотри на себя, — продолжал голос с мерзким удовлетворением. Перед внутренним взором против воли вспыхнул яркий образ из прошлого — тёмный зал во дворце, красный бархат портьер, его собственные дрожащие руки, перепачканные свежей кровью по самые локти после очередной охоты. И лицо Касадора над ним — довольное, почти нежное, с той улыбкой, которая обещала награду за хорошо выполненную работу. — Без моей твёрдой руки, без моего руководства ты долго не протянешь в этом жестоком мире, — шептал голос назидательно, почти с сожалением. — Свобода, о которой ты так мечтал — это всего лишь медленное, мучительное гниение от голода и одиночества. Ты вернёшься ко мне. Все возвращаются. «Нет! Заткнись. Заткнись немедленно!» Астарион яростно мотнул головой, пытаясь физически вытряхнуть голос из черепа, но тот лишь стал настойчивее. По коже побежали мурашки, заставляя всё тело содрогнуться. — Они рядом, — продолжал голос медленно, смакуя каждое слово, явно довольный своим эффектом. — Совсем рядом. Тёплые. Пульсирующие. Беззащитные. Возьми то, что тебе нужно. Разорви горло. Осуши до дна. Убей, если потребуется. Ты же знаешь, как это делается. Я научил тебя. Слова липли к мыслям назойливо, настойчиво, как запёкшаяся кровь к пальцам после убийства. Металлический привкус на языке стал совершенно невыносимым, заполняя весь рот. Камни под ногами окончательно потеряли чёткую форму и твёрдость, превращаясь в зыбучий песок, в котором вязли ноги. Астарион пошатнулся, теряя равновесие, и в следующий момент чья-то крепкая рука уверенно сжала его локоть, не давая упасть. Астарион вздрогнул всем телом от неожиданного прикосновения, инстинктивно резко разворачиваясь к потенциальной угрозе. Клыки обнажились в неосознанном, чисто животном оскале; рука сама, помимо воли метнулась к поясу, где обычно висел кинжал, готовая выхватить оружие и защищаться. — Астарион, — спокойно сказал Гейл, не отпуская его локоть и не отступая. — Ты идёшь слишком близко к краю расщелины. Ещё пара шагов, и ты сорвёшься вниз. Маг смотрел внимательно, изучающе — без осуждения и брезгливости, но с таким глубоким пониманием происходящего, которое было почти физически невыносимым, обжигало хуже прикосновения раскалённого железа. — Ты сейчас совершенно не в себе, — добавил он тише, наклоняясь ближе. — Тебя трясёт. Ты едва стоишь на ногах. Вампир с трудом проглотил подступившую к горлу желчь и прислонился к влажной стене пещеры, закрывая лицо ладонью, пытаясь взять себя в руки. — Это проклятое место... — голос предательски сорвался на полуслове, прозвучал хрипло, надломленно. — Оно решило, что знает меня лучше, чем я сам знаю себя. Лезет в голову. Гейл молча кивнул с пониманием, понизив голос до шёпота: — Подземье известно тем, что давит на разум любого, кто осмеливается сюда спуститься. На каждого по-своему, находя самые болезненные точки и надавливая на них... Если тебе нужно остановиться, передохнуть — просто скажи честно. Или... если я могу чем-то помочь, не стесняйся. Эльф медленно поднял взгляд на мага. В рубиновых глазах, расширенных до предела от голода и галлюцинаций, плескалось что-то глубоко постыдное, что он отчаянно пытался скрыть — лихорадочная благодарность за поддержку, болезненно смешанная с яростным желанием ударить Гейла за то, что тот стал невольным свидетелем его унизительной слабости. — Мне просто нужна тишина, — с трудом выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — И чтобы все эти проклятые сердца немедленно перестали так громко, настойчиво напоминать мне о своём существовании. Гейл не стал уточнять, чьи именно сердца имеются в виду и почему они так его беспокоят — он и без того прекрасно всё понимал. Маг лишь молча поднял свой посох повыше, и мягкое магическое сияние камня на его украшенном резьбой конце стало заметно плотнее, ярче, создавая вокруг них крошечный, но ощутимый островок порядка и безопасности в окружающем хаосе теней и безумия. — Держись поближе ко мне, — произнёс маг с участием. — Свет поможет. Астарион устало кивнул в знак согласия и с усилием оттолкнулся стены, стараясь больше не смотреть на затылок Элис, уверенно идущей впереди группы и не подозревающей о его внутренней борьбе.

***

Когда Лаэзель наконец объявила привал, это решение было принято слишком быстро, почти мгновенно — все устали и нуждались в отдыхе. Для измождённого Астариона это совсем не было облегчением, как можно было бы подумать, напротив, это превратилось в настоящую ловушку, из которой некуда было сбежать. Его тело всё ещё продолжало жить в напряжённом, лихорадочном ритме погони и постоянной готовности к опасности, и когда вокруг деловито зашуршала ткань наспех устанавливаемых палаток, гнетущая тишина Подземья внезапно навалилась на него всей своей подавляющей массой, придавив к земле. Костёр радостно затрещал, весело выбрасывая снопы ярких искр к невидимому в темноте своду пещеры, и яркий запах жареного мяса, для живых аппетитный, неприятно забил и без того раздражённые лёгкие, вызывая приступ тошноты. Каждый звук вокруг — тихий шелест ткани, чей-то вдох, металлический стук котелка о камень — нестерпимо бил по оголённым, истощённым нервам, заставляя вздрагивать. — Ты сегодня подозрительно молчалив, Астарион, — с любопытством заметил внимательный Уилл, бросая на него изучающий взгляд. — Ни одной жалобы на неудобства. Ни единого язвительного комментария. Это совсем на тебя не похоже. Астарион с нарочитой ленцой повернул голову в его сторону, и верхняя губа непроизвольно дёрнулась вверх, обнажая острый клык в невольном предупреждающем оскале. Язвительный ответ уже готов был сорваться с языка, но прежде чем он успел выплеснуть накопившееся раздражение, Гейл быстро перехватил настороженный взгляд Уилла и едва заметно, но красноречиво покачал головой, предупреждая не продолжать эту опасную тему. — Моё изысканное общество сегодня слишком утончённо для вашего примитивного пиршества, — с трудом выдавил Астарион сквозь зубы и, не дожидаясь реакции, резко развернулся и ушёл прочь в спасительную темноту, подальше от костра, тепла и слишком живых спутников.

***

Охота была отчаянной попыткой сбежать от самого себя, от голоса в голове и невыносимого голода. Он методично рыскал по узким расщелинам и закоулкам, отходя всё дальше от лагеря, надеясь хоть на жалкую крысу, на летучую мышь, на мелкую ящерицу — на любой пульсирующий сгусток жизни, который мог бы хотя бы частично заглушить настойчивый голос Касадора в голове и утолить жгучую жажду. Но Подземье вокруг лагеря словно вымерло. Только влажный мох под скребущими пальцами и неумолкающий шёпот Касадора, с каждой минутой становящийся всё настойчивее. Эльф внезапно застыл на месте, вглядываясь в густую, непроглядную фиолетовую тень за массивным валуном. Ему на секунду почудилось какое-то движение, мелькнула надежда на добычу, но это оказалась лишь обманчивая игра призрачного света от мерцающих грибных спор. «Мальчик мой... ты так голоден, так измучен, — вкрадчиво нашёптывал голос. — Посмотри, как они все беспечны у костра. Как доверчивы. Как уязвимы». — Чёрт, чёрт, чёрт возьми, — отчаянно прошипел он и от ярости со всей силы ударил кулаком по острому камню, сдирая кожу с костяшек.

***

Когда Астарион, окончательно измотанный, вернулся к лагерю, и молча опустился у костра на камень, Шкряб, верный пёс, тут же радостно оказался рядом с ним. Животное доверчиво, по-собачьи искренне ткнулось влажным, холодным носом прямо в колено, явно пытаясь утешить и поддержать. Он на этот раз не отогнал его грубым жестом, как делал обычно. Рука сама, почти помимо воли потянулась к загривку пса — медленно, неуверенно; пальцы глубоко зарылись в густую, приятно тёплую шерсть, ощущая под ней живое тепло. Стук маленького, чересчур быстрого собачьего сердца мгновенно отозвался в обнажённых клыках мучительным, нестерпимым зудом, требуя действия. «Тепло. Живое. Совсем близко. Прямо под рукой». Его пальцы непроизвольно сжались на шкуре намного сильнее, чем следовало для простой ласки. Шкряб жалобно заскулил, не понимая, почему привычная ласка вдруг так резко превратилась в болезненные тиски. Пёс инстинктивно попытался отстраниться, вырваться, но Астарион сжал его ещё крепче, не давая уйти и притягивая ближе. «Всего один укус. Один быстрый укус — и станет легче. Никто даже не узнает». Яркий, детальный образ внезапно вспыхнул перед мысленным взором — его острые клыки смыкаются на беззащитной собачьей шее, прокусывают тонкую кожу; тёплая свежая кровь течёт в пересохший рот щедрой струёй, сладкая и такая живая, наполняя тело долгожданной силой. И внезапно, как ледяной душ — запоздалое осознание того, что он делает. «Что я делаю? Боги, что я вообще делаю?!» Астарион резко отдёрнул руку, едва не вскрикнув от ужаса перед самим собой. Тошнота накрыла тяжёлой волной, не от запаха крови, не от вида животного, а от самой чудовищной мысли, которая только что промелькнула в голове с такой пугающей естественностью. «Я... я всерьёз хотел укусить собаку. Убить беззащитное животное. За один жалкий глоток крови». Это осознание было хуже любого физического удара. Хуже голода. Хуже голоса Касадора. Потому что это был он сам — без принуждения, без приказа. Просто голодный монстр, готовый на всё. Шкряб, пользуясь моментом, отошёл на безопасное расстояние, прижав уши к голове в явном страхе. Астарион с силой сжал дрожащие кулаки, снова впиваясь острыми ногтями в ладони до крови, до боли, пытаясь этой физической болью перебить душевную. «Касадор прав. Был прав всегда. Я монстр. Всегда был монстром. И всегда им останусь. Свобода ничего не изменила». Он заставил себя поднять голову и внимательно посмотреть на спутников, тщательно выискивая в их лицах хоть малейший намёк на то, что кто-то заметил эту позорную секунду слабости, этот момент, когда он чуть не переступил последнюю черту. Но, к счастью, все они были полностью заняты своим оживлённым спором, который, судя по эмоциональности жестов, тянулся уже довольно давно. Их голоса доносились до погружённого в свои мысли Астариона словно сквозь толстый слой мутной воды — просто раздражающий фоновый шум, не имеющий никакого значения для его внутренней борьбы. И лишь теперь, когда он силой заставил себя окончательно вернуться в реальность, отвлечься от чудовищных мыслей, разрозненные обрывки фраз наконец сложились в осмысленные слова и обрели смысл. — ...Я же говорю тебе, Шэд, это не просто обычная сырость пещер, — прозвучал мягкий голос Гейла с нотками занудства. Он размахивал руками для убедительности. — Плетение магии здесь истончено до критического предела. Оно буквально сворачивается в тугие узлы. Я физически чувствую это кожей, словно кто-то насильно заставил меня носить плотный шерстяной камзол в самый разгар знойного лета. — Твоё хвалёное Плетение вечно чем-то недовольно, Гейл, — с лёгким раздражением отозвалась Шэдоухарт, нервно теребя тонкими пальцами край своего тёмного плаща. — Это же Подземье, в конце концов. Здесь по определению всё должно быть... неуютным, враждебным, опасным. Было бы крайне странно и подозрительно, если бы боги милостиво расстелили нам тут мягкий радужный ковёр и зажгли праздничные свечи для удобства. — Боги? — Карлах громко фыркнула, едва сдерживая смех. — Да если бы эти высокомерные небожители хоть раз в жизни рискнули сюда спуститься, они потом целую неделю отмывались бы от грязи и скверны святой водой, а потом сожгли бы свои драгоценные мантии от отвращения, чтобы никогда больше не вспоминать об этом кошмаре. Она с усмешкой повернулась к напряжённо застывшей гитьянки: — Лаэзель, да сядь ты уже наконец к огню, согрейся немного. Ты так застыла на посту, что ещё совсем чуть-чуть, и можно будет смело использовать тебя как декоративную ледяную статую для украшения лагеря. — В окружающей темноте прячутся враги, — коротко, без эмоций отрезала Лаэзель, даже не пошевелившись и не меняя настороженной позы. Она продолжала стоять у самого края лагеря, вглядываясь в темноту. — Я чувствую их зловонное присутствие в воздухе. Беспечность и расслабленность — это удел слабых и мёртвых. — Ой, да брось ты эту паранойю, — Карлах устало закатила глаза, поправляя закопчённый котелок над оранжевым огнём. — Вечно ты в боевой готовности, будто смертельная схватка начнётся буквально через пять секунд. Присядь хоть на минуту, съешь горячего мяса, пока совсем не окаменела от напряжения и усталости. Пока спутники оживлённо переговаривались между собой, споря о капризных богах и необходимой осторожности, для уставшего Астариона окружающий мир постепенно начал терять яркие краски и чёткость. Голоса становились всё тише, неразборчивее, постепенно превращаясь в невнятный монотонный гул, похожий на надоедливое жужжание назойливых насекомых. В его затуманенной голове в это время безостановочно билось только одно слово: Кровь. Оно пульсировало, стучало в висках в такт его собственному рваному, нестабильному пульсу, заполняя всё сознание. Кровь Карлах — обжигающе горячая, насыщенная, отдающая характерным запахом серы из-за её адского двигателя. Кровь Уилла — густая и тяжёлая, отдающая горечью его проклятой сделки с дьяволицей Мизорой. И кровь Элис... Он неожиданно поймал себя на том, что с нарастающей силой методично скребёт ногтями собственное предплечье сквозь ткань. Ногти глубоко, болезненно впивались в кожу через тонкую ткань рубашки, упрямо расчёсывая её почти до первой сукровицы, оставляя красные полосы. Ему отчаянно нужно было перебить, заглушить этот невыносимый ритм чужих сердец вокруг чем-то другим, более сильным. Своей собственной болью, которую он мог контролировать. — Вы только послушайте их всех, — внезапно подал он голос, прерывая общий разговор и пытаясь из последних сил растянуть побледневшие губы в подобие привычной насмешливой улыбки. — Гейл переживает за состояние своего драгоценного Плетения, Лаэзель видит смертельных врагов даже в безобидных тенях... А я-то наивно думал, что мы здесь совершаем великий героический поход ради спасения мира, а не занимаемся бесконечным обсуждением пещерной сырости и паранойи. — Планировать выживание? — Уилл медленно поднял на него внимательный взгляд, в котором отчётливо мелькнуло нескрываемое сомнение и беспокойство. — Мы сейчас планируем просто дожить до утра, Астарион. Не больше и не меньше. Он задержал на эльфе пристальный, изучающий взгляд, явно замечая что-то неладное. — Ты сам выглядишь так, будто тебе совершенно не помешал бы лишний час нормального сна, — добавил он осторожно. — Или даже два часа подряд. Астарион с трудом усмехнулся, пытаясь сохранить маску, но пальцы на исцарапанном предплечье предательски дрогнули и соскользнули ниже, раздирая и без того повреждённую кожу уже до влажной, кровоточащей раны. — О, дорогой мой Уилл, — с напускной лёгкостью выдохнул он, старательно пряча дрожь в голосе. — Сон предназначен исключительно для тех скучных личностей, у кого напрочь отсутствует воображение. Или для тех, кто не обременён совестью. У меня же, к великому сожалению или счастью, в избытке и того, и другого. Карлах от души громко и заразительно рассмеялась, но её весёлый смех резко оборвался на полувдохе, когда она внимательнее присмотрелась к нему в неровном свете костра. — Эй, погоди... — она озадаченно нахмурилась, вглядываясь. — Ты сегодня даже бледнее своего обычного состояния, если это вообще физически возможно. И это уже совсем не та самая «благородная аристократическая бледность», которой ты так гордишься. Ты сейчас выглядишь так, будто тебя буквально вытесали из куска чистого мела. — Это просто неудачное освещение костра, дорогуша, — небрежно бросил он, отводя взгляд. — Этот противный фиолетовый оттенок мне никогда не был к лицу. Он безжалостно подчёркивает все мелкие недостатки внешности, которых у меня, как вы прекрасно знаете, мало. Он демонстративно отвернулся от всех, делая вид, что крайне увлечён детальным изучением какой-то глубокой трещины в своде пещеры, и больше не желает продолжать этот глупый разговор. Между спутниками повисло неловкое молчание. Уилл и Гейл быстро обменялись короткими многозначительными взглядами, полными беспокойства, но никто из них так и не решился продолжить расспросы или настаивать — Астарион сейчас слишком явно напоминал взведённую ловушку, которая беспощадно захлопнется при первом же неосторожном прикосновении или слове, ранив не только себя, но и того, кто осмелится приблизиться. Карлах шумно выдохнула и решительно хлопнула ладонями по коленям, словно физически стряхивая с лагеря накопившееся напряжение. Она резко обернулась к Элис, которая всё это время молча сидела чуть в стороне от общего круга, заканчивая разбирать содержимое своего дорожного рюкзака. — Эй, певунья! — громко окликнула её тифлинг. — Ну-ка, спасай нас всех от депрессии. Спой нам что-нибудь весёлое и жизнерадостное, чтобы разогнать эту удушающую тьму вокруг. Ты же обещала нам ещё в Роще, помнишь? Нам просто жизненно необходимо хоть немного настоящего света в этой сырой мрачной дыре, пока мы окончательно не превратились в эти унылые грибы. Эльфийка вздрогнула от неожиданности, явно не ожидая, что внимание вдруг переключится на неё. Она медленно подняла удивлённый взгляд на Карлах, потом невольно украдкой на спину Астариона. Его плечи были напряжены так сильно, словно он физически ждал болезненного удара. — Я... я не совсем уверена, что сейчас подходящее время для песен, — неуверенно пробормотала она, но неугомонная тифлинг лишь приободряюще подмигнула ей. — Самое что ни на есть подходящее! — настаивала она. — Давай же, не стесняйся. Всего одну короткую песенку — про солнце, про весёлое застолье, про любовь и про всё то, что там у вас, эльфов, принято петь, когда на душе всё хорошо? Элис неуверенно улыбнулась, отложила в сторону вещи и медленно подошла поближе к уютному костру, поддавшись уговорам. Она присела на поваленное бревно, кутаясь в дорожный плащ, и на миг закрыла глаза, мысленно подбирая подходящую мелодию из множества известных ей песен. Когда она наконец запела, её голос, удивительно нежный и неожиданно тёплый для этого холодного места, мягко заполнил пространство вокруг, вытесняя удушливый запах сырости и гнили. Это была простая, незатейливая песня о беззаботном летнем утре, о бескрайних зелёных лугах и весёлых танцах под присмотром первых золотых лучей солнца. В ней не было ни грамма тьмы или печали, только искренняя беззаботность и радость. Для измученных спутников эта мелодия была подобна глотку свежего воздуха после долгого пребывания в спёртой атмосфере. Карлах довольно зажмурилась от удовольствия, в такт музыке покачивая головой из стороны в сторону; Уилл заметно расслабился, впервые за долгое время позволив напряжению уйти из тела; а Шэдоухарт доверчиво положила голову на широкое плечо Гейла, наслаждаясь редким моментом покоя. Но для Астариона эта невинная музыка стала последним, невыносимым испытанием для его и без того пошатнувшегося самоконтроля. Кристальная чистота этой светлой мелодии здесь, в этом проклятом тёмном месте была физически невыносимой, режущей, как острый клинок. Она болезненно напоминала ему о том далёком мире, к которому он больше не принадлежал и никогда не сможет вернуться — мире живых, тёплых, невинных существ, купающихся в солнечном свете. Голод внутри него взвыл, яростно требуя немедленно заставить эту музыку замолчать любой ценой, прижаться к этому поющему горлу и жадно выпить саму жизнь, саму сущность, порождающую эти прекрасные звуки. «На один миг — всего на один короткий миг» — он наивно подумал, что сможет спокойно пережить это, выдержать испытание. — Прелестно, — резко, почти грубо оборвал её эльф, и слово вырвалось прежде, чем он успел хоть как-то его остановить или смягчить. Элис тут же запнулась на полуслове, открыв глаза. — Просто прелестно, — повторил Астарион, уже более резко, театрально взмахивая рукой в издевательском жесте, и в его голосе отчётливо звенела плохо скрываемая ярость и боль. — Ещё совсем немного такой идиллии, и я почти поверю, что мы сейчас на приятном пикнике под открытым небом, а не сидим в сырой вонючей пещере, окружённые опасностями. Неужели вам действительно не хватает всех этих приторных сказочек и иллюзий наверху, на поверхности? Он резко поднялся на ноги, настолько внезапно и порывисто, что едва не потерял равновесие. — Наслаждайтесь и дальше своими песенками, а я пошёл отсюда. Мне нужно подышать. Он грубо развернулся и, не оглядываясь, ушёл прочь в спасительную темноту, прочь от костра, от музыки, от невыносимого тепла живых. В оставленном им лагере, спутники молчали. Элис продолжала сидеть совершенно неподвижно, будто окаменев. Горло предательски сдавило тугим узлом, но не от жгучего стыда перед остальными, а от внезапного, болезненного понимания происходящего. «Он не может выносить света. Потому что сам — воплощение тьмы. И я... я своей песней только напоминаю ему об этом, тревожу старые раны». Она медленно опустила голову, судорожно сжимая края мантии дрожащими пальцами. «Я не хотела причинить ему боль. Совсем не хотела». Карлах что-то говорила рядом — утешала, ободряла, пыталась разрядить атмосферу. Элис машинально кивала в ответ, не слыша и не воспринимая ни единого слова. «Мне нужно было промолчать. Держать рот на замке. Не петь». — Ему просто... нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — тихо, примирительно отозвался Гейл, задумчиво глядя в ту сторону темноты, где во тьме окончательно исчез одинокий силуэт эльфа. — Это проклятое место никого не щадит, не даёт пощады, а его личные демоны, боюсь, куда более голодны и беспощадны, чем наши собственные.

***

Астарион не слышал этих слов за спиной. Он почти бежал, остро чувствуя, как фиолетовый сумрак пещеры плотно смыкается за его спиной, окончательно отсекая последнее манящее тепло костра. Каждый неровный шаг по острым камням болезненно отдавался в пульсирующей голове глухим ударом. Только оказавшись внутри своей тесной палатки, под надёжной защитой тяжёлой, не пропускающей свет ткани, он наконец позволил себе хоть немного выдохнуть и ослабить хватку. Здесь было темно и пахло старой пылью. Он не лёг на подстилку — измученное тело было слишком натянуто, напряжено как тугая струна, готовая в любой момент лопнуть от малейшего неосторожного касания. Его продолжало трясти мелкой дрожью. Чтобы как-то занять дрожащие руки и хоть немного отвлечь мечущийся разум, он тяжело опустился на колени перед своим рюкзаком. Вытащил тяжёлый, неприятно пахнущий тленом и смертью фолиант — «Некромантию Тхая». Проклятая книга словно грелась в его руках, обещая ту силу, которая заставит наконец замолчать абсолютно всех: и Касадора с его голосом, и этот проклятый голод. Спустя некоторое время, когда весь лагерь наконец погрузился в тревожный, беспокойный сон, тяжёлый полог палатки едва слышно зашевелился. — Нет, я не собираюсь их всех убивать, — прошептал он устало, не отрываясь от древних страниц книги, исписанных мелким почерком. — Ну разве что Гейла, возможно... Боги всемогущие, да что ж вы все твердите постоянно об одном и том же... Элис бесшумно появилась в глубокой тени входа, едва слышно дыша, стараясь не спугнуть момент. Астарион резко вздрогнул от неожиданности, судорожно захлопывая книгу и пряча её за спину. — Что тебе нужно? — голос прозвучал резче, чем он намеревался. — Ты сегодня странный, — просто сказала она. — Совсем не такой, как обычно. — Тебе кажется, — он судорожно сглотнул, отводя взгляд. — Эти проклятые пещеры, это место... они очень плохо на меня влияют, выбивают из колеи. Он старался не смотреть, но всё равно видел боковым зрением её изящную шею, тонкое запястье. Слишком, невыносимо близко. Между ними повисла длительная пауза, наполненная недосказанностью. Элис внимательно смотрела на него. «Ему действительно плохо. Очень, очень плохо». Но рядом с этой искренней мыслью беспокойства жила другая — более горькая, обжигающая душу. «Он давно не просил. Очень давно. Я для него просто... удобный источник еды. Ходячая фляга с кровью. Больше ничего». — Элис, — наконец тихо выдохнул он, бессильно опустив голову и пряча глаза. — Мне нужно… немного сил. Совсем немного. Только пару глотков крови. Просто чтобы стало хоть немного тише в этой проклятой голове. Она не ответила сразу, обдумывая просьбу. Пальцы судорожно сжались на ткани, словно удерживая что-то важное внутри. «Скажи "нет". Он только что грубо оборвал твою песню. Назвал это "прелестным" с такой едкой насмешкой и презрением... Он не имеет права просить после того, как...» Но мысль болезненно сломалась, столкнувшись с суровой реальностью происходящего перед ней. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог их контролировать. Предплечья исцарапаны до сырого мяса, кровоточат. Плечи напряжены настолько сильно, что казалось, вот-вот треснут кости под невыносимым напряжением. «Боги. Ему действительно очень, очень плохо. Он на грани срыва». Элис невольно вспомнила, как совсем недавно он терпеливо сидел с ней всю долгую ночь после её эмоционального срыва. Не ушёл, бросив наедине с болью. Не отвернулся равнодушно. Просто молча остался рядом, даря поддержку своим присутствием. «Кроме меня сейчас некому ему помочь. Совсем некому. И если я сейчас откажу... что тогда произойдёт? Он пойдёт искать кровь у кого-то другого? Нападёт на беззащитного Шкряба?» Эта мысль ледяным, острым ножом вонзилась прямо под рёбра, заставив содрогнуться. «Или он набросится на меня позже, но уже совсем без всякого разрешения, не контролируя себя». Страх. Долг. Жалость. Всё это смешалось в один тугой, давящий ком, который было физически невозможно проглотить. Элис решительно опустилась рядом с ним на холодную землю. Осторожно сняла тяжёлую мантию, полностью открывая бледную шею. «Это не любовь. Это даже не дружба. Это просто... выживание. Его выживание и моя безопасность». Астарион неожиданно перехватил её протянутую руку, останавливая движение к шее. — Не там, — хрипло сказал он. Он мягко взял её за тонкое запястье. Оно было обжигающе тёплым. Эльф держал его осторожно, будто это была тончайшая хрустальная ваза, которая может разбиться от неосторожного движения. — Скажи мне, когда будет достаточно, — твёрдо произнесла она, стараясь сохранить голос ровным. Её голос хоть и был спокойным, но эльф остро чувствовал, как она напряжена, как быстро бьётся её сердце. Острые клыки вошли в кожу легко, почти без сопротивления. Вкус крови был настоящим, горячим, мгновенно смывающим страх и настойчивый голос Касадора внутри него. Астарион закрыл глаза от облегчения. Долгожданное тепло медленно разливалось по изголодавшимся венам, постепенно возвращая контроль над непослушным телом, прогоняя слабость. Когда рука Элис слабо дёрнулась, подавая сигнал, он немедленно, без колебаний отстранился. — Достаточно, — хрипло, с трудом сказал он, вытирая окровавленные губы тыльной стороной ладони и стыдливо отворачиваясь в сторону. В тесной палатке снова повисла тяжёлая, неловкая тишина. — Послушай… — он заставил себя заговорить первым, преодолевая внутреннее сопротивление. — По поводу той ночи в Роще. Что тебе тогда снилось? Ты кричала. Она медленно подняла на него удивлённый взгляд, явно не ожидая этого вопроса. — Почему тебя это вдруг заинтересовало? — в голосе прозвучала настороженность. — Я… — он неуверенно запнулся, подбирая слова. — Не знаю. Просто... интересно. Она смотрела на него долго, слишком пристально, пытаясь прочитать истинные мотивы. — Ты тогда ясно дал понять, что тебе совершенно всё равно, — наконец тихо сказала она, и в словах прозвучала затаённая боль. Слова ударили тише, чем он ожидал и боялся. Но гораздо больнее. — Просто кошмары, — уклончиво сказала она после паузы, поднимаясь. — Ничего особенного. Тебе сейчас лучше? Астарион молча кивнул, не находя слов. Элис поспешно поднялась на ноги, судорожно запахивая тяжёлую мантию так, будто прятала под плотной тканью не только свежую рану на коже, но и саму себя, свою душу. Она была уже у самого выхода из палатки, практически ушла, когда он неожиданно произнёс — очень тихо, почти неслышно: — Спасибо. Эльфийка застыла на месте. Это короткое слово прозвучало так... непривычно для него. Совсем не язвительно. Не насмешливо. Не с издёвкой. Просто искренне — спасибо. Она медленно, не веря, обернулась через плечо. Он по-прежнему не смотрел на неё — продолжал сидеть, бессильно опустив голову, рассеянно касаясь дрожащими пальцами губ. Она открыла рот, собираясь сказать что-то в ответ. Хотела произнести: "Не за что". Или: "Всё в порядке, не переживай". Или даже прямо спросить: "Почему ты так жестоко со мной поступаешь?". Но все слова предательски застряли где-то между сжатым горлом и болезненно сжавшимся сердцем, отказываясь выходить наружу. Она сделала полшага вперёд, к нему — и внезапно остановилась, наткнувшись на невидимое препятствие. Та самая незримая стена встала между ними непреодолимым барьером. Стена, которую он методично возводил каждый раз, когда кто-то становился слишком близко к его настоящему я. «Я не смогу пробить её. Не сейчас. Не так. Он не готов впустить». Элис тяжело сглотнула комок в горле и ещё сильнее прижала руку к пульсирующему запястью, где всё ещё ныла свежая боль от укуса. — Не за что, Астарион, — тихо сказала она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Попробуй хоть немного отдохнуть. Тебе это нужно. Она решительно вышла из палатки. Тяжёлый полог закрылся за ней с тихим шелестом ткани — окончательно и бесповоротно.

***

Астарион продолжал сидеть в наступившей темноте неподвижно. В груди неприятно тянуло, ныло. Глухо, до неприятной, изматывающей ломоты во всём теле. «Останови её. Хватит прятаться. Скажи хоть что-нибудь настоящее. Объясни, почему ты так поступил». Но ноги так и не поднялись, не послушались приказа. Голос не прозвучал вслух. Он снова коснулся дрожащими пальцами губ, там всё ещё отчётливо держался вкус её крови. Сладковатый. Живой. Доверчивый. Невинный. «Трус, — безжалостно прошептал внутренний голос, и это был уже не Касадор — его собственный голос. — Ты жалкий трус, Астарион. Она щедро отдаёт тебе свою кровь, своё безусловное доверие, саму себя без остатка. А ты... ты даже объяснить толком не можешь, не смеешь, почему так грубо оборвал её светлую песню. Почему причинил боль». Он не стал спорить с этим обвинением, не попытался оправдаться даже перед самим собой. Потому что это была неоспоримая правда.

***

Элис молча вернулась к почти погасшему костру. Угли уже давно остыли, превратились в серый пепел. Все спутники спали, погрузившись в беспокойные сны. Она бесшумно легла в свою холодную палатку, укрылась тонким одеялом и крепко прижала ладонь к пульсирующему запястью. «Это не любовь, — повторила она себе в который раз, как спасительную мантру. — Это не любовь и даже не привязанность. Это просто... вынужденная помощь. Временному союзнику. Случайному спутнику на дороге». Но ложь ощущалась невыносимо тяжёлой, давящей, как огромный камень, придавивший грудь. Элис плотно закрыла глаза и отчаянно попыталась погрузиться в транс, чтобы забыться. Но даже там, в кажущейся тишине собственного разума, она продолжала слышать настойчивое эхо его голоса: тихое, искреннее "Спасибо". И совершенно не знала, что причиняет больше нестерпимой боли то, что он наконец это сказал, или то, что больше не сказал абсолютно ничего.