Глава 50. Пока город празднует

In this farewell

There's no blood

There's no alibi

Cause I've drawn regret

From the truth

Of a thousand lies

Let mercy come

And wash away

What I've done

I've faced myself

To cross out what I've become

Erase myself

And let go of what l've done

В этом прощании

Нет никакого надрыва,

Нет никаких оправданий,

Ведь я пришел к раскаянию

Из-за истины

Многотысячной лжи...

Так пусть же милость снизойдет

И смоет все...

Что я натворил.

Я взгляну на себя самого,

Чтоб уничтожить то, во что я превратился,

Стереть себя

И освободиться от всего, что я натворил...

Linkin Park – What I’ve Done

Кровь Уилла засохла на пальцах Астариона. Он заметил её ещё в старой оружейной, когда Шэдоухарт затянула рану исцеляющей магией и в третий раз велела всем отойти от Уилла, пока они не сделали ему хуже. Ульдер Рейвенгард потребовал чистую воду, носилки и лекаря, желательно способного отличить последствия лечения от предсмертной агонии и не упасть в обморок при виде того и другого. Пока Огненные Кулаки уносили раненого, Астарион отошёл к узкому окну, через которое пробивались золотистые солнечные лучи, и уставился на бурые полумесяцы у основания ногтей. Кровь подсохла, забившись в кожные складки. Опять она. Проклятая кровь. Запах практически выветрился, оставив стянутую кожу и память о пульсе, который бился под его ладонью. Незадолго до этого Уилл лежал на боку, обессиленный, с закрытыми глазами, а Астарион прижимал свёрнутую ткань к ране и следил, как стремительно расползается алое пятно по ткани. Следовало давить сильнее, вкладывая всю свою мощь, хотя под пальцами вполне могли оказаться сломанные рёбра. Шэдоухарт ругалась ничуть не хуже Карлах, хотя обычно она сдерживалась в выражениях, Уилл не отвечал, а герцог неподвижно стоял рядом, не отрывая глаз от сына. Если Клинок Фронтира умрёт, Рейвенгард посмотрит на них тем же опустошённым взглядом, каким сам Уилл смотрел на отца через решётку.   Жажды тогда не было. Хотя погодите… Какая наглая ложь. Была. Она пришла с первым запахом крови. Астарион отчётливо различал её сквозь дым и горелую ткань. Слышал, как сердце Уилла сбивается, замирает на один жутко долгий миг, а потом снова бешено колотится под окровавленными ладонями Шэдоухарт. Каждый удар отзывался нытьём в клыках, в сжавшемся желудке. Внутренний голос нашёптывал, словно дьявол, сидящий на плече. Боги, как же абсурдно это звучит, сразу представляется Рафаил. Что за глупости. Так вот хотелось наклониться ближе. Взять хоть немного. Сделать всего лишь один маленький глоточек. Его кровь так и манила, чертовка. Всё равно она пропитывала ковёр, стекала между половицами и никому уже не принадлежала. Кому вообще какое до неё дело? Он удержался. И почти сразу испытал отвратительное желание немедленно отыскать Элис, сунуть ей под очаровательный носик окровавленные руки и сообщить с должной небрежностью, само собой, без неё никак, что он не осушил Уилла.   «Посмотри, — мысленно похвастался он, тогда он так и не подошёл к ней. — Видишь? Я могу».   И выглядел бы как дрессированная псина, которая не стащила колбасу с хозяйского стола и ожидала одобрительного похлопывания по голове. Эта мысль не давала ему покоя на протяжении пяти дней после ареста Горташа. Она нагло возвращалась всякий раз, когда приходилось искать себе пропитание: он купил на рынке две запечатанные бутыли свиной крови у мясника, который не задал ни одного вопроса и заломил цену, достойную редкого амнского вина. Кровь оказалась холодной, конечно, какой же ей быть, слишком густой, солёной и отдавала вонючей шкурой. Гадость. Зато безопасно. Как же остро это слово раздражало, похлеще вкуса.    Чаще всего он думал обо всём этом, когда Элис чересчур долго смотрела на его пальцы. Впрочем, а действительно ли это было чересчур долго? Она ведь могла смотреть на кольцо, на рукава, на засохшую каплю чернил, после уже которой попытки расшифровать эти поганые руны из Некромантии Тхая. Астарион сам ловил каждый её взгляд и выворачивал так, чтобы увидеть подозрение. Удобное, однако, занятие: если заранее убедить себя в худшем, оно уже не сможет подкрасться незаметно. Переулок никуда не исчез. Город мог праздновать сколько угодно, однако между ними продолжало лежать то мгновение, когда Элис сказала остановиться, а он услышал её и всё равно продолжил.   За эти пять дней Врата Балдура успели превратить падение Горташа в ярмарочное представление. Город кричал, пил до беспамятства и срывал чёрно-золотые знамёна; шум с улиц пробирался даже в комнаты крепости на Змеиной скале, которую слуги торопливо очищали от следов прежнего хозяина. Типографские станки работали почти без перерыва, выплёвывая свежие свидетельства преступлений бывшего эрцгерцога, а возле тюрьмы с утра до ночи собиралась толпа. Одни требовали немедленной казни. Другие хотели знать, куда исчезли их родственники. Третьи уже подсчитывали, какая часть конфискованного имущества, по справедливости, принадлежит именно им. Какой-то особо предприимчивый торговец даже продавал места в очереди желающим плюнуть Горташу в лицо. То обстоятельство, что заключённого держали под землёй и никого к нему не допускали, ничуть не мешало делу. Видимо, покупателям предлагалось наслаждаться самой возможностью.   Пока город обсуждал Горташа, Астарион продолжал размышлять о переулке. Пять ночей он лежал рядом с Элис, слушал её дыхание и мысленно начинал разговор.   «Я бы хотел поговорить… Нет. Не так. Я бы хотел обсудить то, что было в том переулке…»   Ужасно. Так обычно начинали беседы, после которых следовало либо расставание, либо труп.   «Полагаю, нам следует обсудить моё небольшое происшествие».   Дьявол. Звучит ещё хуже. «Небольшим происшествием» можно было назвать разбитый бокал или случайно сожжённую Гейлом палатку. Хотя Гейл наверняка назвал бы последнее «непредвиденным выбросом магической энергии» и прочитал лекцию о разнице. А вот два мертвеца и клыки, которые Астарион не смог — не захотел, если уж он взялся за честность, оторвать от горла после просьбы Элис, ни в какие такие рамки не помещались.   «Ты всё ещё боишься меня?»   Боги, как же жалко это всё выглядит. Не хватало только опуститься перед ней на колени и протянуть поводок. Нет уж. Довольно с него поводков и ползания на коленях. Обычно на этом этапе прокручивания возможных вариантов развития диалога он поворачивался к ней спиной и решал, что разговор им вовсе не требуется. Всё и так очевидно: он сорвался, она увидела и испугалась. Потом несколько дней прикасалась к нему с осторожностью, которую Астарион замечал всякий раз, как бы искусно она ни притворялась. Или так казалось, и он просто трус, предпочитающий гадать, лишь бы не услышать ответ. Самым разумным представлялось молчание. Время сгладит неловкость, очередная катастрофа отвлечёт их обоих, а переулок, от которого уже тошнило, однажды превратится в ещё одно далёкое воспоминание. Они научатся обходить его, как обходят шаткую половицу: шаг в сторону, взгляд в сторону, шутка — и можно жить дальше. Готово. Превосходный план. Надёжный, удобный и совершенно не похожий на всё, что они делали с собственными отношениями до сих пор.   К утру пятого дня Астарион возненавидел всё на свете: и план, и переулок, и въевшуюся в память кровь под ногтями, которой там уже давно не было. Сегодня начиналось открытое заседание по делу Горташа. Четыре предыдущих дня особая отборочная комиссия проверяла изъятые документы, заслушивала предварительные показания и решала, кто из действующих чиновников не связан с обвиняемым настолько тесно, чтобы участвовать в суде. Выбор, надо полагать, оказался невелик. Обвинение готовили городской прокурор и представители Огненного Кулака, а для открытого слушания отобрали ключевых свидетелей. Разумная процедура. Досадно, что Горташу тоже полагался защитник.    До выхода оставалось ровно столько времени, сколько Элис требовалось, чтобы закончить с волосами, трижды проверить застёжку парадного плаща и сообщить, что они безнадёжно опаздывают. Она стояла перед зеркалом в одной из комнат в крепости на Змеиной скале, ещё недавно принадлежавшей одному из приближённых Горташа, и пробовала закрепить серебряную заколку. Из помещения уже вынесли чёрно-золотые драпировки, сменили постельное бельё и выскоблили пол, однако резные буквы «ЭГ» на каминной решётке продолжали напоминать, чей вкус здесь недавно считался законом. Тонкие листья виноградной лозы цеплялись за каштановые пряди, заколка не попадала в нужную петлю. Элис сердито дёрнула её, и та выскользнула из пальцев, звякнув о столешницу.   — Ах ты маленькая засранка, — проворчала она, яростно пытаясь пригладить распушённые волосы ладонью.   Астарион наблюдал за ней с края кровати. Белая шёлковая рубашка с пышным воротом уже была застёгнута, узкие тёмные брюки заправлены в высокие начищенные до зеркального блеска сапоги. Рядом лежал его любимый бордовый камзол из мягкой кожи с асимметричным кроем, золотистой вышивкой вдоль швов и высоким воротником, который превосходно смотрелся и совершенно не способствовал душевной откровенности. До полной готовности Астариону недоставало нескольких пряжек, камзола и малейшего желания идти в зал, где кто-нибудь из старых чиновников, возможно помнил его.    Он мог подняться, забрать заколку и за пару минут привести волосы Элис в порядок. Вместо этого сидел, упираясь локтями в колени, и снова перебирал первые фразы. Чудовищно. Двести лет он убеждал незнакомцев идти за ним в подземные туннели, лгал охотникам, стражникам, жертвам, да и другим отродьям. Теперь не мог начать самый обыкновенный разговор с женщиной, с которой делил дорогу, постель и мысли чаще, чем следовало бы любому эльфу, дорожащему остатками достоинства.   Элис развернулась к Астариону вполоборота. Краем глаза она поймала его взгляд и замерла с поднятой у виска рукой, сжимавшей гребень. Некоторое время она молчала, наблюдая за ним, пока Астарион с нелепым опозданием не отвёл глаза и не принялся поправлять манжету, которая сидела безупречно.   — Что такое? — спросила Элис, положив деревянный гребень на стол.   — Ничего, — торопливо ответил Астарион и тут же скрестил ноги.   Блестяще. Двести лет отточенной лжи и вот результат: голос выше обычного, пальцы терзают манжету, взгляд прикован к пряжке сапога. Поразительная убедительность. Горташу следовало нанять его защитником. Элис полностью повернулась к нему. Волосы рассыпались по плечам, а заколка осталась лежать между гребнем и флаконом духов.   — Ага, ничего. Опять врёшь. Кажется, мы это уже обсуждали. — Она склонила голову, всматриваясь в него. — Ты несколько минут смотришь на меня так, будто пытаешься выбрать между признанием и побегом через окно.   Астарион покосился на узкую оконную створку.   — Побег выглядит всё менее привлекательным. Я испорчу волосы и единственный парадный камзол.   — Конечно-конечно. Только это тебя и останавливает.   — Я любуюсь тобой, бусинка. Постарайся не мешать.   Она прищурилась, разглядывая его лицо. От такой внимательности хотелось мгновенно отвернуться, но он не позволил себе.   — Астарион.   Ну вот и всё. Одного имени хватило, чтобы стало ясно: она не отстанет, а он уже не сумеет убедительно притвориться, будто ничего не происходит. Астарион поднялся с показной неторопливостью, хотя резкость в его движениях не удалось до конца скрыть. Подойдя к столу, он взял заколку и повертел её в пальцах, проверяя зубцы.   — Дай сюда, прошу. Ты слишком грубо с ней обращаешься. Я бы сказал даже по-варварски. Надо нежнее.   Элис надула губы, усаживаясь на табурет.   — Ну, спасибо. Теперь я чувствую себя неумёхой и в этом деле.   — Тебе просто не хватает практики. И терпения. — Он выдержал небольшую паузу, наслаждаясь её комичным выражением лица. — О, чуть не забыл. И ловкости тоже.   Элис со вздохом снова повернулась к зеркалу и собрала волосы у затылка, позволяя ему подхватить верхние пряди. Они скользнули между пальцами гладкие, как дорогой паучий шёлк, что изготавливают дроу в Подземье. Репейное масло, купленное им на рынке, когда он ждал, пока она выйдет из ларька с тканями, всё-таки сотворило чудо. Пахло масло слабо, зато непослушные концы больше не цеплялись за гребень. Восемь золотых за крохотный флакон. Грабёж. Вполне оправданный. Знакомое движение немного успокаивало. За последние месяцы Астарион успел запомнить, где у Элис особенно чувствительная кожа, какие пряди всегда выбиваются у висков и как она чуть подставляет голову, словно кошечка, которой мало ласки, когда его пальцы касаются затылка. Оставалось только заговорить. Сущая мелочь.   — Кхм… — Он поморщился от собственного кашля. Как изящно. Теперь ещё можно упасть в обморок для полноты образа. — Мне следует перед тобой извиниться.   Заколка застыла между пальцами. Элис не обернулась, однако её плечи поднапряглись, а её взгляд в зеркале опустился к собственным рукам, лежащим на краю стола.   — Извиниться? За что?   Конечно, она не станет сама называть переулок, освобождая его от необходимости произнести это вслух. Или действительно не понимает о чём он. Нет-нет. Понимает. По плечам видно. Полезная способность — за несколько мгновений придумать три объяснения и выбрать самое мучительное.   — За… Полагаю, можно начать с того, что я уже несколько дней веду себя как особенно плохо воспитанный аристократ. Хотя это не самое важное. Очевидно. Я чудесно подготовился к этому разговору, как видишь.   — Астарион, — повторила она тише, ожидая продолжения разговора.   Внутри всё сжалось. Было бы гораздо легче, если бы она потребовала ответа. Здесь она оставляла выбор ему, и винить становилось некого. Астарион закрепил заколку чуть резче, чем собирался. Элис немного дёрнулась, и он сразу ослабил пальцы, аккуратно поправив прядь возле зубцов. Серебряные листья легли среди каштановых волос, поймав отблеск солнечного лучика.   — За переулок, — произнёс он. — За то, что не остановился, когда ты попросила.   Готово. Слова прозвучали и не убили его на месте. Сомнительное достижение, но в последние дни приходилось ценить малое. Снизу доносились шаги слуг, которые готовили бывшую крепость Горташа к приезду судей. С улицы пробивались звон колоколов и крики разносчиков. Потрескивание дров в камине заполняло паузу, которую ни один из них не спешил нарушить.   Элис провела большим пальцем по шву на рукаве, зацепила торчащую нитку и тут же отпустила.   — Я думала, ты не захочешь об этом говорить.   — Совершенно верно. Не хочу. — Астарион заколол волосы и отступил от неё, пока его движения не начали казаться способом избежать её взгляда. — Тема едва ли годится для приятной беседы перед публичным судом. Можно было обсудить погоду, одежду, отвратительный вкус Горташа… что угодно, где я выглядел бы лучше.   Элис повернулась к нему на табурете. Колено задело край стола, флакон с маслом качнулся, и она машинально придержала его ладонью.   — Тогда зачем ты это всё начал? Мог бы промолчать.   Ответов оказалось предостаточно. Они толкались в голове, перебивали друг друга, и ни один не хотел выходить первым. Потому что она смотрела на его руки, когда видела на них кровь. Ладно, или ему это могло почудиться. Потому что в оружейной её лицо изменилось. Всего на мгновение, зато этого хватило, чтобы он понял: Элис решила, будто он снова пил из человека, которого уже не требовалось убивать. Потому что он увидел её страх в переулке и с тех пор находил его повсюду — в паузах, осторожных прикосновениях, вопросах, которые она не задавала. Да потому что молчание начинало напоминать ублюдка Касадора. Тот тоже редко объяснял, чего хотел. Не нужно было спрашивать — достаточно было смотреть на его лицо, угадывать настроение, ждать, когда тишина наконец закончится. Астарион научился читать её как предвестие наказания. Сначала молчание. Потом приказ. Потом боль. Он ненавидел, что теперь сам начинал искать знакомую угрозу там, где её могло вообще не быть.   Астарион упёрся ладонями в край стола. Кожа была холодной, однако пальцы стали непривычно влажными. Он заметил, как ногти впиваются в дерево, и выпрямился, тут же спрятав руки за спиной. Замечательно. Теперь он ещё и изображает нищего ребёнка, пойманного на уличной краже золотой монетки из кармана.   — Поскольку за пять дней молчание так и не заставило случившееся исчезнуть, — начал он легко и отчасти насмешливо. — Я проверял. Очень тщательно. Удивительно ненадёжный способ решения проблем.   Улыбка автоматически появилась на его лице.   — Боги, я опять это делаю. — Голос резко изменился, утратив наигранную лёгкость. Астарион затараторил. — Превращаю всё в шутку, пока ты не решишь, что мне безразлично. Хотя мне не безразлично.   Элис полностью обернулась к нему. В косом утреннем свете под её глазами виднелись тёмные мешки. Пять дней она почти не отдыхала: ходила к Уиллу и его отцу, готовилась к даче показаний, разбирала с Пирс изъятые документы. Во время транса её дыхание иногда становилось частым, а пальцы сжимались на одеяле. Астарион лежал рядом, видел всё это и ни разу не спросил, что она видит. Так тоже было проще. Не трогать её страхи, чтобы она не трогала его. Осторожно обходить опасные места, пока между ними не останется лишь узкая тропа, с которой нельзя сделать ни шага в сторону.   — К тому же, — продолжил он, понизив голос, — ты тоже молчала. Очень удобно с твоей стороны. Это позволяло мне притворяться, что разговора не требуется.   Элис нахмурилась.   — Я ждала, когда ты будешь готов. И… и боялась, что, если начну сама, ты решишь, будто я тебя обвиняю.    — Видишь? Мы с тобой молодцы. Оба проявили поразительную деликатность и все эти дни мучили себя по отдельности. Зрелые отношения, просто образцовые.   Она чуть поджала губы. Заметив это, Астарион перестал улыбаться.   — Я потерял контроль. — Он отвёл взгляд подальше от её глаз. — Нет, погоди. Уже слышу, насколько удобно это звучит. Как будто контроль выпал у меня из рук случайно, а я просто не успел его поймать.   Он провёл пальцами по виску, собираясь с мыслями.   — Я не остановился. Так точнее. И гораздо менее лестно.   Элис скрестила руки на груди, но почти сразу опустила их на колени.   — Астарион, я не прошу тебя оправдываться. Я всего лишь хочу понять, что именно тогда произошло.   — Это не сделает рассказ приятнее. Скорее наоборот. У неприятных вещей есть привычка становиться ещё отвратительнее, если рассмотреть их вблизи.   — Я не жду, что этот рассказ окажется приятным. Но хочу его услышать.   Элис чуть подалась вперёд. Пальцы, лежащие на коленях, то сжимались, то разглаживали ткань платья.   — Ты помнишь всё?   — До последней секунды, — ответил он сразу, а затем криво усмехнулся. — Вот видишь. Хоть в чём-то моя память решила проявить безупречную добросовестность.   Улыбка исчезла так же внезапно, как появилась.   — Я мог остановиться после первого, — произнёс Астарион, заставляя себя не ускорять речь. — Мог вообще не начинать. Они напали на нас, но к тому моменту уже не представляли опасности. Я продолжил, поскольку хотел этого. Был зол, голоден и… — Пальцы сами сжались; ногти впились в ладонь, и он разжал кулак. — Мне понравилось. Чертовски понравилось.   Астарион ждал, что Элис вздрогнет, отступит или хотя бы посмотрит на него с отвращением. Она лишь прикрыла глаза на короткий миг.   — Я поняла, — сказала она. — Ты хотел этого.   — Восхитительно, — отозвался Астарион. Губы сами начали складываться в знакомую улыбку, но он удержал её, не дав окончательно появиться. — Ни крика, ни «как же так» или «как ты мог так низко пасть», «чудовище», ни даже маленькой попытки объявить меня невинной жертвой обстоятельств. Я почти разочарован.   Элис подняла голову.   — А что ты хотел, чтобы я сказала? Что тебе это не понравилось? Что ты не хотел этого?   — Нет.   Хотел, чтобы она рассмеялась, назвала его дурачком и уверенно заявила, что он просто запутался, испугался или долго голодал. Чтобы сказала: «Ты не такой». Пусть даже это было бы ложью. С ложью Астарион умел жить; она по крайней мере не требовала смотреть на него открытыми глазами.   Элис подошла ближе, остановилась напротив и сжала пальцами складку платья, разглаживая её.   — Я испугалась не того, что ты способен убить. Об этом я узнала в нашу первую стычку с гоблинами у Рощи. Когда ты одному из них отрезал голову и глазом ни моргнул, — произнесла она после паузы. — Здесь речь совсем о другом. До тебя было не достучаться. Вот это было страшно. Ты вроде бы здесь, а вроде бы где-то далеко-далеко. В такие моменты ты кажешься другим.    Астарион улыбнулся. Получилось почти безупречно.   — Благодарю за честность, любовь моя. Чрезвычайно полезное уточнение.   Элис нахмурилась и качнула головой. В её изумрудных глазах мелькнуло раздражение, а пальцы на платье сжались сильнее.   — Не делай так.   — Как именно?   — Ты сам начал этот разговор, а теперь пытаешься превратить его в представление. — Она указала подбородком на его лицо. — Улыбку можешь оставить для суда. Там она наверняка пригодится.   Улыбка продержалась ещё мгновение, потом губы устали её удерживать.   — А что ты предлагаешь? — спросил Астарион, наматывая серебристый локон на палец. — Стоять здесь и спокойно обсуждать, что женщина, которую я люблю, на несколько минут решила, будто рядом со мной небезопасно?   — Да боги… Ничего я не решила, — возразила Элис. — Ты что-то там себе выдумал.   — Утешение, конечно, небольшое, но хотя бы не смертельное.   — Для меня это вовсе не мелочь! — Элис немного повысила голос, сделав шаг к нему.   Он отвернулся к окну. На площади перед дворцом толпились люди; между домами протянули ленты с вышитыми золотыми воротами Врат Балдура, а на фонарях висели бумажные изображения разбитых стальных масок. Торговец у перекрёстка продавал пироги в форме головы Горташа. Один уже лежал возле водостока, расплющенный чьим-то каблуком. Горожане нашли свой способ праздновать победу. Судя по виду пирога, способ оказался весьма беспощадным.   — Я не думала, что ты нападёшь на меня, — продолжила Элис за его спиной. — И не решила, что ты вдруг стал… Касадором. Просто… в какой-то момент ты перестал на меня реагировать. Я звала тебя, а там словно никого не было. Я не знала, как тебя вернуть.   Астарион коснулся пальцами гладкого стекла, за которым мелькали лица, ленты, цветы и чьи-то улыбки.   — Я слышал тебя.   За спиной тихо шелестнула ткань.    — Тогда почему не остановился?   Астарион провёл языком по клыку, выигрывая ещё одну бесполезную секунду.   — Я не хотел отдавать это ощущение, — наконец произнёс он. — Силу. Возможность самому решать, когда достаточно. Они лежали у моих ног, и никто не мог оттащить меня, запереть, наказать или приказать остановиться. Потом заговорила ты, и твоя просьба… — Он повернул голову. — В тот миг она прозвучала как ещё один приказ.   Элис побледнела. Астарион заметил это сразу. Прекрасно. Теперь она начнёт взвешивать каждое слово, прежде чем попросить его передать соль, открыть дверь или просто отойти от края обрыва.   — Я понимаю, что ты не пыталась мной командовать, — добавил он торопливо. — Понимал и тогда, где-то на задворках разума. Но услышал только «хватит» и вцепился в мысль, что больше никому не позволю отнимать у меня выбор.   — Даже если твоим выбором было убить человека, который уже не мог сопротивляться?   Астарион отвёл глаза к площади. Там мальчишка пытался оторвать кусок бумажной маски от фонаря и получил по рукам от матери.   — Да, — ответил он после короткой паузы.    Сказать оказалось легче, чем попытаться смягчить. Элис кивнула, однако не отвела взгляда. По её долгой паузе ему представилось, что она мысленно перебирает услышанное, пытаясь понять, куда это положить: рядом с Касадором, с Орин, с Горташем или с теми ошибками, о которых Астарион пока ничего не знал. От одной мысли захотелось воспользоваться личинкой, проникнуть ей в голову и проверить самому. Он едва удерживал собственные мысли в порядке, но уже собирался вторгнуться в чужие.   — А потом? — спросила Элис. Она подалась чуть вперёд.   — Потом я увидел твоё лицо. — Он сглотнул. — Не только испуг. Ты смотрела на меня так, будто я сделал тебе больно, хотя кровь была чужой.   — И остановился, — закончила Элис.    — С чудовищным опозданием.    Она подошла вплотную, однако не прикоснулась. Астарион видел её руку у бедра и шевеление пальцев.   — Я не знаю, как нам теперь изображать, что всё в порядке, — сказала она.   — Не изображай. — Астарион повернулся к ней. — Я не хочу, чтобы ты делала вид, будто ничего не произошло.   Элис прикусила губу.   — А я не хочу следить за тобой, ждать следующего срыва или решать, сколько крови тебе можно.   — Так не следи, — вырвалось у него.   Элис сразу опустила глаза, и Астарион почувствовал, как внутри неприятно свело. Вот. Опять. Страх выскользнул наружу в привычной форме — сначала уколоть, потом отступить, пока она не успела сделать то же самое.   — Нет, не так. Я пытаюсь сказать… — поправил он себя и провёл ладонью по своему лбу. — Я не хочу, чтобы ты становилась моим надзирателем. И не хочу снова заставлять тебя меня останавливать. В переулке тебе пришлось взять на себя роль, которую ты не выбирала.   Астарион заглянул в её глаза, блестящие от слёз. К горлу подкатил ком.   — Что ты собираешься делать, если такое повторится? — спросила она.   — Для начала не доводить себя до такого голода, — ответил он, загибая пальцы. — Говорить тебе, когда становится плохо, вместо того чтобы изображать безупречное самообладание. Уходить, если чувствую, что перестаю управлять собой. И, возможно, даже слушать Шэдоухарт, когда она предлагает носить с собой запас крови, хотя подобная покорность уже кажется чрезмерной жертвой с моей стороны.   Уголки губ Элис чуть приподнялись.    — А если ты не успеешь уйти?   — Тогда мне потребуется помощь.   Слово застряло в горле, и пришлось буквально протолкнуть его наружу. Нуждаться он ненавидел. Касадор превратил любую потребность в поводок: голод, отдых, прикосновение, безопасность — всё выдавалось за награду за послушание и отнималось в наказание.    — Не приказ, — добавил он, прежде чем Элис успела открыть рот. — Назови меня по имени. Напомни, где мы и что происходит. Скажи что-нибудь, что вернёт меня к тому моменту, где я ещё способен выбирать.   Она чуть подалась к нему.   — А если это не сработает?   Астарион сжал челюсть. Ему не хотелось произносить следующий ответ, но именно поэтому он и был нужен.   — Тогда оттолкни меня. Подними шум. Позови остальных. Сделай всё, чтобы защитить себя и тех, кто рядом. Не пытайся спасти меня ценой собственной жизни.   Элис не отшатнулась. Только её лицо сделалось до боли серьёзным, и Астарион мгновенно захотел забрать слова обратно, заменить их шуткой, объявить неудачной импровизацией.   — Я не хочу причинять тебе вред, — сказала она и осторожно коснулась его запястья.   Астарион накрыл её пальцы своей ладонью.   — А я не хочу однажды прийти в себя с твоей кровью во рту и остывшим телом под руками. — Он попытался усмехнуться. Вышло плохо. — Полагаю, нам обоим придётся жить с несколькими неприятными возможностями и надеяться, что ни одна не станет реальностью.   Элис медленно подняла руку и остановила ладонь возле его щеки, оставляя между кожей и пальцами несколько дюймов. Нелепая, осторожная женщина. Астарион сам подался к прикосновению. Её пальцы легли на скулу. Тепло скользнуло к виску, задержалось возле острого уха, и напряжение в теле понемногу отпустило.   — В оружейной ты остановился сам, — напомнила Элис. — Тебя никто не оттаскивал за уши и не заставлял.   Астарион косо на неё посмотрел.   — Уилл был практически мёртв. Даже я способен проявить минимум приличий, когда человек истекает кровью у меня под руками.   — Тебе всё равно было тяжело. — Большой палец Элис прошёлся по его скуле. Голос стал тише. — Я видела, как ты с трудом сдерживался.    Астарион на секунду прикрыл глаза.   — Ты почувствовала?   — Через личинку — совсем немного. — Элис замялась, подбирая слова. — А потом увидела кровь у тебя на руках и… всё остальное додумала сама.    — И решила, что я снова пил.   — На миг. — Элис виновато поджала губы, однако взгляда не отвела. — До того, как успела остановить себя от глупых мыслей.   — Я хотел сразу сказать тебе, что не пил, — признался он. — Ещё там возле решётки. Потом представил, как это прозвучит, и решил сохранить остатки достоинства.   Элис слегка склонила голову.   — Как именно это должно было прозвучать?    — «Пожалуйста, похвали меня. Я не выпил раненого товарища». — Астарион поморщился. — Удивительно жалкое заявление даже по моим меркам.   — Ты требовал награды?   Астарион почесал подбородок.   — Возможно. Я ещё не определился с формой.   На этот раз Элис всё-таки улыбнулась.   — А какую, если не секрет?   — Восхищение, поцелуй или памятник на площади. Можно совместить первые два, если городская казна не выделит достаточно средств.   — Памятник придётся согласовать с городским советом, а после суда над Горташем они будут месяцами спорить о надписи, размере постамента и том, кто оплатит камень.   — Тогда остановимся на поцелуе. Бюрократия губит романтику быстрее любого вампира.   Элис провела ладонью по его щеке.   — Я горжусь тем, что ты справился в оружейной, и всё ещё злюсь из-за переулка. Одно не отменяет другого, к сожалению.   — Неприятно, — признал он. — Но, пожалуй, честнее, чем когда меня либо превозносят, либо списывают со счетов целиком.   — Привыкай.   — Ужасная эльфийка, — пробормотал Астарион, хотя пальцы сами нашли её руку и переплелись с её пальцами.   — У тебя будет много времени, чтобы жаловаться.   Она выдохнула, поднялась на носочки и прислонилась лбом к его лбу. Кожа у неё была тёплой, дыхание немного неровным.   — У живых обычно бывает больше одного чувства одновременно, — прошептала Элис. — Даже если это мешает принимать простые решения.   — Какое неудобное устройство. А я нежить, не забывай.    Элис рассмеялась, а Астарион попробовал усмехнуться, но вышло как-то жалко. Пальцы крепче сомкнулись на её руке. Чёрт. Вот ведь неугомонное мёртвое тело.   — Я люблю тебя, — сказал он, чувствуя, как внутри всё напряглось в ожидании насмешки, отказа.   — И я тебя люблю, — ответила она, тепло улыбнувшись.   Он слышал это уже не впервые. И всё равно каждый раз что-то болезненно сжималось в груди, почти как воспоминание о сердце, которое давно перестало биться. Астарион опустил голову. Незачем Элис видеть, как сильно его задело это простое признание. Так непривычно и слишком уж хорошо. Любовь — и ничего взамен? Ни платы. Ни послушания. Неужели так тоже бывает?   — Боги, — пробормотал он, пытаясь вернуть себе прежний голос. — Как сентиментально. Ещё немного, и я начну писать стихи.   — Тогда я сожгу их, пока никто не увидел.   — Ты только не вздумай доложить об этом Карлах.   — Это почему? Я могу рассказать ей всё за завтраком.   — Конечно, можешь. А она разнесёт новость по крепости быстрее, чем Гейл свою лекцию о нетерийской магии.   Элис провела пальцами по его шее.   — Ты можешь попросить меня, если тебе понадобится кровь. Как раньше. Не доводи себя до края только потому, что боишься показаться слабым.   Астарион замер, чувствуя биение её пульса, который был совсем близко. Стоило ему увидеть тонкую венку на шее, как голод отозвался сразу, а вместе с ним возникла память о доверии, о том, как Элис сама отводила волосы и подставляла ему горло, не превращая это в обязанность. Он наклонился, касаясь губами её щеки.   — Твоя кровь, конечно, прекрасна, — произнёс Астарион, не выпуская её руку. — Лучший нектар из всех, что мне доводилось пробовать, и единственная причина, по которой я терплю твою склонность спорить о каждом втором решении. Но…   — Но?   Он поднял взгляд.   — Я попрошу, когда мне действительно понадобится кровь. Не для того, чтобы доказать тебе, что умею себя контролировать, и не для того, чтобы ты доказывала мне, что всё ещё мне доверяешь. Иначе мы снова превратим хороший дар в проверку.   Элис кивнула.   — Договорились.   Внутри что-то наконец разжалось.   — Нам пора, — сказала Элис, отпуская его руку и направляясь к двери. — Мы и так заставили Пирс ждать. Если задержимся ещё хоть немного, она посадит нас рядом с местной знатью и обречёт на разговоры о налогах. — Это уже жестокое и необычное наказание, — заметил Астарион, застёгивая последнюю пряжку на камзоле. — Особенно если рядом окажется человек, который считает налогообложение формой искусства.   — Гейл?   — Я имел в виду любого из них. Гейл просто наиболее вероятный случай. К его болтовне я уже привык. Более того, научился вовремя кивать и даже изредка издавать заинтересованное «хм». Практически искусство выживания.   Элис покачала головой, улыбаясь. Астарион обошёл её и открыл дверь, пропуская вперёд.  

🦇🦇🦇

 

До Высокого зала им пришлось идти пешком. Карета Рейвенгарда застряла в начале улицы, где толпа окончательно перекрыла проезд. Огненные Кулаки пытались освободить хотя бы узкую дорожку, но люди неохотно отступали, прижимая к груди детей, корзины с цветами и кружки бесплатного эля. Горожане то и дело оглядывались на крепость, словно хотели убедиться, что чёрно-золотые знамёна действительно сняты и Горташ не выйдет на балкон, чтобы объявить всё происходящее дурной шуткой. Буквально на каждом перекрёстке продавали свежий выпуск «Балдурского вестника». Заголовок о работорговце-эрцгерцоге сопровождала карикатура: Горташ восседал на груде костей, удерживая Стальных стражей на цепях. Художник особенно потрудился над его волосами: они торчали во все стороны, напоминая то ли птичье гнездо, то ли потрёпанный уличный веник.   Астарион остановился у лотка, выкупил экземпляр и расправил лист, прищурившись.   — Для истории, — пояснил он, когда Элис с недоумением посмотрела на него.   — Для истории или чтобы ещё раз полюбоваться его падением?   — Одно другому не мешает. — Он сложил газету по сгибу и постучал ею по ладони. — Кроме того, художник наконец изобразил Горташа честно. Самодовольство, дурной вкус и нелепая причёска — всё на месте. К тому же хочу показать её Карлах, Гейлу, Минтаре и всем, кто ещё сомневается в преимуществах публичного унижения.   Астарион сунул газету во внутренний карман камзола.   — Но в первую очередь Карлах. Она оценит композицию.   — О, да. Это точно, — ответила Элис. — Особенно его шевелюру.   На ступенях таверны уличные барды исполняли песню о падении тирана. Правда, с рифмами местами были некие проблемы. Зато припев легко запоминался.    Горташ в цепях, Горташ в дерьме,  Гнила душа, как старый пень,  Куда ж подевались стражи из стали?  Трон — мишура, а совести — грош,  Бэйна зови — не придёт больше он!   — Последняя вообще не рифмуется, — заметил Гейл, поморщившись.           Карлах широко улыбнулась, сверкнув глазами.   — Зато она правдивая, — рявкнула она и во весь голос подхватила припев. Один из музыкантов сбился с ритма. — Бэйна зови — не придёт больше он!   К третьему перекрёстку песню уже орала вся улица. Карлах шла впереди, придерживая топор одной рукой и принимая цветы другой. Какая-то женщина надела ей на рог венок из красных лент. Тифлинг попыталась вернуть украшение, чуть не задев локтем пробегавшего мимо ребёнка. Она извинилась, поймала венок, который снова сполз, и в конце концов сдалась, оставив его на месте. Беззаботная улыбка Карлах появлялась редко. Сейчас она держалась на её лице так открыто и естественно, что Астариону самому хотелось улыбнуться в ответ — хотя бы из вредности, чтобы не позволить празднику победить его окончательно.   Даммон держался подле неё, не вмешиваясь в обмен поздравлениями. Когда толпа становилась плотнее, он касался локтя Карлах и направлял её в сторону от детей и подвыпивших горожан. Она всякий раз делала вид, что не замечает, тем не менее шаг послушно замедляла и переставала размахивать топором над головами.    Лаэзель шла чуть позади и внимательно следила за тем, как горожане бросают цветы под ноги солдатам, лезут на статуи и едва не опрокидывают бочки с элем.   — Они кричат уже третий час, — заметила она, проводив взглядом двух мужчин, тащивших бочонок. — Если после столь бесполезного занятия в них ещё остаётся энергия, её следовало бы потратить на укрепление стен.   Уилл, шедший возле отца, опирался на трость. За парадным одеянием не было видно тугой повязки.   — Люди празднуют победу, — сказал он. — Им нужно увидеть, что город действительно вернулся к ним, после страха и угроз.    Лаэзель презрительно фыркнула.   — После победы нужно готовиться к следующей войне.   Гейл в шляпе с широкими полями и серебряной лентой, чуть не потерял её из-за внезапного порыва ветра. Он поймал головной убор обеими руками и только потом вмешался:   — Для большинства жителей Побережья Мечей употребление бесплатного алкоголя и является подготовкой к следующей войне. Иногда ещё и её причиной. Впрочем, если вино достаточно крепкое, разница между военной кампанией и праздником становится исключительно теоретической.   Минтара оглядела украшенные дома, толпу и проходивший мимо отряд Огненных Кулаков, которых забрасывали цветами.   — Праздник глуп, но полезен. Общий враг унижен, город получает зрелище, а возвращённый правитель — благодарную толпу. Рейвенгард понимает власть лучше, чем хочет показать.   Уилл повернул к ней голову.   — Отец не устраивал это празднование.   Минтара поправила застёжку на перчатке.   — Тем разумнее. Пусть горожане считают, что этот праздник принадлежит им.   Шэдоухарт спрятала улыбку за поднятым воротником. Она шла между Гейлом и Уиллом и после каждого его неровного шага переводила выразительный взгляд на раненый бок. Уилл упорно не замечал, хотя всё чаще держал ладонь возле повязки.   Астарион оставался рядом с Элис. Прохожие не сразу понимали, кто перед ними, но стоило кому-нибудь выкрикнуть имя Карлах или Клинка Фронтира, как вокруг начиналось столпотворение: благодарности, рукопожатия, попытки дотронуться до доспехов Лаэзель, что ей крайне не нравилось, судя по её хмурому выражению лица, и вручить Элис очередной букет.   Первый цветок Астарион принял из вежливости. Второй — из любопытства, поскольку девушка, протянувшая его, покраснела до кончиков ушей и быстренько спряталась за спиной подруги. После шестого он собрал весь букет в охапку и торжественно всучил его Гейлу.   — Держи. Этот растительный веник как раз под стать твоей милой шляпке.   — Благодарю, — сухо отозвался Гейл, выглядывая из-за цветов. — Теперь я похож на участника весеннего обряда.   — Именно этого я и добивался, — ответил Астарион, с удовольствием наблюдая, как волшебник пытается не уронить букет и одновременно сохранить достоинство. — Наконец-то твой внешний вид соответствует содержанию твоих речей.   Гейл открыл рот, собираясь возразить, но Шэдоухарт ткнула его локтем в бок.   — Ай!   — Не спорь. Так мы быстрее доберёмся до суда. — Она подтолкнула его вперёд, и остальные двинулись следом.   На площади перед Высоким залом толпа оказалась ещё плотнее. Люди стояли на парапетах, забирались на статуи и свешивались из окон соседних домов. Над головами покачивались самодельные плакаты:  

«ГОРОДУ НЕ НУЖЕН ХОЗЯИН».

 

«ВЕРНИТЕ ПРОПАВШИХ».

 

«СУД ДЛЯ РАБОТОРГОВЦА».

 

«ПОСАДИТЬ ГОЛОВУ УБЛЮДКА НА ПИКУ».

  Один мальчишка держал самодельную картонную перчатку с зелёным стёклышком вместо нетерийского камня. Увидев Карлах, он вскинул её над головой.   — Она оторвала ему руку!   Карлах обернулась на ходу, венок качнулся на роге.   — Почти! — крикнула она. — Хотя пиз… ой, кхм… я хотела сказать чертовски хотелось!   У ступеней огромного здания из белого камня, на фасаде которого возвышался резной герб Врат Балдура, их встретила капитан Пирс. Рыжие волосы были убраны в тугой пучок. На ней был сине-красный мундир Огненного Кулака поверх лёгкой кольчуги; золотые застёжки тускло поблёскивали на груди, а на плечах висел короткий плащ со знаком маршальской роты Рейвенгарда.   Она пропустила герцога вперёд, проверила охрану у дверей и только после этого повернулась к Элис.   — Судьи уже собрались. Горташа привезли через восточный въезд. Если бы конвой показался на площади, до зала он добрался бы по частям.   — Как он? — поинтересовалась Элис, придерживая подол платья, который так и норовил подхватить бушующий ветер.   Пирс посмотрела на толпу, затем на стражников возле входа.   — Жив, раздражён и по-прежнему уверен, что мир существует ради его удобства. Потребовал зеркало, портного, личного повара и право выступить перед горожанами до начала заседания.   — И что получил? — спросил Астарион.   — Воду и чистую рубашку.   — Жестокое обращение с заключённым. Я начинаю проникаться уважением к судебной системе.   Пирс посмотрела на него без тени улыбки и указала на стол возле входа.   — Внутрь нельзя проносить оружие. Сдадите всё стражникам.   — Какая варварская традиция. — Астарион вздохнул, придав лицу выражение оскорблённого достоинства.   Лаэзель прижала серебряный меч к груди, и солдат возле стола благоразумно отступил.   — Нет.   — Тогда останетесь снаружи, — спокойно ответила капитан.   — Только попробуй забрать его.   Элис устало потёрла висок.   — Лаэ, — позвала она и положила ладонь ей на плечо. — Мы пришли на суд, а не на штурм. Давай не будем устраивать сцену из-за ерунды. Потом заберёшь свой драгоценный меч. Никто его не украдёт.   Янтарные глаза гитьянки метались с руки Элис на Пирс.   — Если узник вырвется, я возложу ответственность за каждую смерть на вас.   — Если он вырвется, я сама верну вам меч и помогу расчистить дорогу, — ответила Пирс. — Но сначала вам придётся позволить мне его забрать.   После ещё нескольких секунд молчаливого противостояния Лаэзель протянула оружие стражнику. Тот принял его обеими руками, слегка качнувшись под его весом.   Астарион подошёл к столу и вытащил из-за пояса кинжал с рукоятью, украшенной тонкими вставками из рубинов. Он положил оружие на бархатную подкладку с таким видом, будто оказывал судебной системе одолжение.   Стражник проследил за движением клинка.   — Всё? — спросил он.   Астарион улыбнулся ему с безупречной любезностью.   — Да, дорогой.   Стражник не ответил на улыбку. Его внимание переместилось к поясу Астариона, задержалось на складках камзола, затем переключилось на рукава.   — Второй нож.   За спиной тихо фыркнула Элис. Астарион повернул голову и одарил её оскорблённым взглядом.   — Я бы попросил не подрывать мой авторитет перед стражей.   Элис прикрыла рот ладонью, но спрятать смех не успела. Стражник постучал пальцами по столу.   — Потайные ножны под камзолом.   — Какая поразительная наблюдательность, — протянул Астарион. Он расстегнул верхнюю застёжку и вытащил второй кинжал. — Надеюсь, вы не тратите этот талант на досмотр каждого гостя. Иначе к обеду у вас появится весьма мрачное представление о городе.   Второй клинок лёг рядом с первым. Астарион уже собирался отступить, но стражник указал на его левый рукав.   — Там тоже.   — Там, — Астарион посмотрел на собственную руку, словно впервые её увидел, — всего лишь рукав.   — Выверните.   Астарион медленно вывернул манжету. Из внутренней складки выпал небольшой клинок и звякнул о бархат.   — Вот. Теперь вы можете спать спокойно.   — Голенище.   Он замер, опустив руку.   — Боги… вы издеваетесь.   — Нет.   Короткий ответ прозвучал так невозмутимо, что Астариону захотелось восхититься и одновременно метнуть в голову стражника кинжал.    — Я начинаю подозревать, что вы заранее составили список моих достоинств и решили безжалостно отнять каждое, — сказал он, присев на край скамьи.   — Голенище.   — Да слышал я.   Астарион стянул сапог, вытащил из-за голенища четвёртый нож и положил его к остальным. Затем поднял взгляд на стражника, надеясь обнаружить хотя бы тень удовлетворения.   — Второй сапог.   — Это какой-то грёбаный кошмар. Да чтоб тебя черти драли, — процедил Астарион.   Элис рассмеялась.   — Не торопись, любимый. Мы подождём. Вдруг у тебя там ещё где-то припрятана маленькая армия.   — Я начинаю думать, что тебе нравится смотреть, как меня унижают.   — Совсем чуть-чуть.   — Прекрасно. — Он закатил глаза. — Я запишу это в свой дневник и припомню тебе при подходящем случае.   Он снял второй сапог и достал тонкий стилет, спрятанный вдоль икры. На этот раз оружие он молча положил на стол. Стражник окинул его взглядом с головы до ног.   — Теперь всё?   Астарион поднялся, натянул сапоги и тщательно застегнул пряжки. Затем похлопал себя по бокам камзола, проверяя карманы, рукава и пояс.   — Всё, — буркнул он. Только это было всё, что он собирался им отдать. — Если только вы не собираетесь проверить мои зубы. Впрочем, это уже потребует отдельного разрешения.   Стражник недоверчиво посмотрел на него.   — Я предпочитаю не знать, что ещё вы способны спрятать и где.   — Видите? Мы наконец нашли что-то общее.   Капитан Пирс всё это время молча наблюдала за досмотром, скрестив руки на груди.   — Вы закончили?    — Я — да. Судя по выражению лица вашего стражника, он ещё надеется обнаружить у меня кролика в шляпе. Правда, шляпы у меня нет. Но полагаю, после такого досмотра вы найдёте и её.   — Если найдётся ещё один клинок, — сказала Пирс, не меняя тона, — на заседание пойдёте босиком.   Астарион уже направился к дверям, но остановился и обернулся.   — Капитан, вы совершенно не цените хорошую обувь. Эти сапоги пережили Аверно.   Пирс скользнула взглядом по его сапогам.   — Тогда переживут и пять минут без вас.   — Это многое объясняет. Вы цените порядок выше красоты.   — Я ценю, когда все разумные существа выполняют требования с первого раза. — Она посмотрела прямо ему в глаза.   Элис снова хихикнула. Астарион покосился в её сторону.   — Ты могла бы хотя бы сделать вид, что на моей стороне.   Она пожала плечами, продолжая посмеиваться.   — Я была на твоей стороне до второго кинжала.    — Предательство всегда начинается с малого.   Пирс жестом указала им проходить, дабы не задерживать остальных. Астарион уже переступил порог, но, заметив, что Элис ещё стоит у стола, задержался возле колонны. Он мог бы войти в зал и дождаться её там. Мог бы, если бы не знал, что потом начнёт раздражаться из-за каждой секунды, которую она проводит вне поля зрения. Сначала Элис достала из сумочки связку ключей, флакон с успокаивающей настойкой и несколько монет. Стражница, проводившая её досмотр, проверила внутренние кармашки, затем кивнула, собираясь отпустить.   Элис помедлила. Астарион заметил это сразу. Она снова опустила руку в маленькую кожаную сумочку и вытащила узкий кинжал. Клинок он выбрал сам — достаточно лёгкий, чтобы Элис могла быстро выхватить его, и достаточно прочный, чтобы не рассыпаться после первого удара. Он помнил, как вручил ей оружие на поляне у таверны «Последний свет», сделав вид, будто просто избавляется от вещи, которая случайно оказалась у него. А она, в свою очередь, с того момента так и не расставалась с ним. Эта мысль оказалась нелепо приятной.    — И это тоже, — сказала Элис, положив кинжал на ладонь стражницы.   — Вот как, — протянул Астарион, возвращаясь к столу. — А я-то надеялся, что хотя бы один мой подарок ты не станешь добровольно отдавать в чужие руки.   Элис повернула к нему голову. В её глазах мелькнуло веселье.   — Ты сам подарил мне его именно для того, чтобы я могла достать в нужный момент.   — Разумеется. — Астарион невинно пожал плечами. — Но я не ожидал, что ты воспримешь мою заботу настолько буквально.   Элис усмехнулась.   — Я просто решила, что раз уж ты выбрал его сам, было бы невежливо им не пользоваться.   — Я тронут до глубины своей тёмной души.   Стражница передала кинжал Пирс. Капитан осмотрела его, провела большим пальцем по гарде и вернула оружие на стол.   — После заседания получите всё обратно.   — Если, конечно, суд внезапно не решит предъявить обвинения и нам.   — Тогда у вас появятся другие проблемы.   — Вы отменно умеете оказывать поддержку. Впечатляет.    Ответом ему было молчание. Элис наконец прошла внутрь, и они вместе с Астарионом двинулись дальше.  

🦇🦇🦇

  Внутри Высокого зала городской шум превратился в глухой гул за толстыми каменными стенами. Коридоры заполнили секретари, свидетели, офицеры и представители аристократических семей. Одни пришли требовать справедливости, другие — убедиться, что их имена не появятся в следующей пачке документов. Астарион узнавал последних сразу: добротная одежда из дорогих тканей для утреннего заседания, спокойные лица и взгляды, которые задерживались на папках у секретарей, а затем поспешно уходили в сторону. Когда-то он и сам, вероятно, выглядел подобным образом: чистые перчатки, безупречный белоснежный воротник, надменное выражение лица. Мысль возникла внезапно. Следом пришёл обрывок. Каменный коридор. Серебряная оправа чернильницы. Чья-то рука протягивает ему запечатанный конверт. Он не берёт письмо, пока его не кладут на стол.   Астарион остановился. Идущий сзади Даммон чуть не натолкнулся на него. Кузнец пробормотал извинение, но Астарион не ответил. Внутри всё сжалось, хотя он не мог сказать, что именно узнал: конверт, руку, узор на камне или собственное желание не прикасаться к письму.   — Астарион, — окликнула Элис, обернувшись. — Ты идёшь?    Он отстал от неё на несколько шагов.   — Конечно.   Он догнал её. Ворот мантии, которой на нём не было, будто коснулся шеи; тяжёлая ткань легла на плечи, прижала руки к подлокотникам судейского кресла. Он был судьёй. Когда-то действительно сидел в подобном зале, слушал истцов, ответчиков, свидетелей, перебирал бумаги и ставил подпись там, где от него ждали решения. И всё, что осталось от того эльфа, теперь пряталось в обрывках: рука, конверт, женщина с ребёнком, несколько слов, которых он не слышал. Потом был переулок, гуры, кровь, боль и Касадор. После того вечера прошлое никуда не делось. Оно просто осталось за закрытой дверью. А ключ… ключа у него не было.   В дверях зала секретарь громко назвал имя Рейвенгарда. Люди, сидящие на скамьях, расположенных в верхних рядах, поднялись. Их скамьи заскрипели. Уилл вошёл вместе с отцом. Герцог двигался медленно. Когда собравшиеся увидели его живым, большинство из них выдохнули. Астарион последовал за остальными и уже на пороге понял, что судебный зал сохранился в памяти гораздо лучше, чем ему хотелось: высокие окна, скамьи для слушателей, массивный стол судей под резным гербом, а ниже были столы поменьше для обвинения и защиты, отделённые невысокой оградой, отполированной сотнями рук.    Тогда за столом сидел он сам. Тот самый Астарион, который ценил дорогие ткани, ужины в изысканных местах и окружающих, умевших не портить ему настроение одним лишь своим присутствием.    Пальцы постукивают по краю документа. Перед ним стоит семья из кочевого каравана: женщина и мужчина в дорожной одежде, ребёнок, прижавшийся к материнскому боку. На платках осела пыль, сапоги испачканы глиной, а от одежды за версту несёт дымом от костра.

 

Гуры.

  Их прошение лежит на столе. Дело простое: караван разбил лагерь на участке, принадлежавшем какому-то влиятельному аристократу. Женщина говорит о больных лошадях, о зиме, которая уже подступала, о дороге за воротами, где пропадали путники. Пытается объяснить, что им просто некуда идти. Астарион не слушает. Заседание затягивается. Он посматривает на часы. Его уже ждут ужин, вино и вечер в борделе. А эти люди отвратительно пахнут, галдят до звона в ушах и своим нытьём действуют ему на нервы.    Он быстро пробегает голубыми глазами по первым строчкам обвинения: самовольная стоянка, неподчинение распоряжению стражи, нарушение порядка. Приложенное прошение остаётся лежать перевёрнутым. Решение созрело. Тут и решать нечего — выдворить караван за городские стены до конца сезона, изъять оружие и повозки в счёт штрафа. И всё, очередное нудное дело закрыто. Женщина ещё что-то говорит. Ребёнок хнычет. Астарион обмакивает перо в чернила, не дожидаясь, пока она закончит, и ставит подпись.   Образ исчез. Городской зал снова оказался перед глазами. Элис коснулась его локтя.  — Астарион? Он прижал пальцы к виску и заставил себя моргнуть. Судейский стол перестал двоиться, каменные стены вернулись на место, а люди в верхних рядах снова стали живыми слушателями, а не размытыми силуэтами из прошлого. — Всё прекрасно, — произнёс он, хотя перед глазами ещё плавали тёмные пятна. Элис посмотрела на его руку. — Что случилось? Ты что-то увидел? Астарион хотел сказать: тебе не понравится. Хотел рассказать, пока воспоминание не успело снова захлопнуться. Слова застряли. — Я расскажу, но не сейчас. Элис убрала руку, и место прикосновения будто стало холоднее. Астарион чуть не перехватил её пальцы, но двери напротив распахнулись, и в зал привели Горташа. Бывший эрцгерцог шёл в окружении шести Огненных Кулаков. На запястьях находились усиленные кандалы, соединённые короткой цепью. Повреждённую правую руку подвязали к шее широкой тканью. Судя по выражению лица, этот изъян оскорблял Горташа сильнее самого заключения. На шее виднелся антимагический обруч с рунами, вспыхивавшими при каждом движении. Ему всё-таки и правда выдали чистую чёрную рубашку, волосы пригладили, лицо тщательно вымыли. Даже без своего шёлкового халата, расшитого золотом и перчатки с нетерийским камнем Горташ двигался так, словно зал принадлежал ему, а все присутствующие просто ещё не успели это понять. Заприметив отряд, он замедлил шаг. Взгляд задержался на Карлах, скользнул по Элис и последним добрался до Астариона. Горташ чуть приподнял бровь. Астарион ответил ему самой любезной улыбкой.  Тем временем три члена коллегии уже заняли места за судейским столом. В центре села Мирельда Стоун — высокая женщина с узким лицом, коротко подстриженными седыми волосами и внимательными глазами. Серый плащ застёгивался у самого горла, пальцы лежали на рукояти судейского молотка. Справа расположился представитель городской знати — полный мужчина с аккуратно подстриженной тёмной бородкой и несколькими крупными кольцами на пальцах. Слева сел представитель Огненных Кулаков, широкоплечий и молчаливый, в форменной мантии поверх доспеха. Ульдер Рейвенгард занял отдельное место. Как потерпевший и свидетель он отказался председательствовать, хотя многие наверняка ждали, что вернувшийся герцог сам вынесет приговор своему похитителю. Астарион одобрил его решение. По крайней мере, Рейвенгард не собирался превращать суд в личную месть, даже если имел на неё достаточно причин. Секретарь дождался, пока стражники займут места у стен, и поднялся. — Городская судебная коллегия Врат Балдура продолжает открытое слушание по делу Энвера Горташа, именовавшего себя эрцгерцогом города. В течение четырёх предшествующих дней коллегия проверяла представленные документы, печати и предварительные показания. Подсудимый обвиняется в государственной измене, незаконном присвоении власти, похищении верховного маршала, пытках, торговле гражданами, сговоре с дьявольскими силами, создании и применении запрещённых инфернальных механизмов, применении иллитидского подчинения в отношении верховного маршала, тайных казнях, организации культа Абсолют и служении Бэйну с целью подчинения города. В зале заговорили сразу несколько человек. Стоун подняла молоток, но не ударила, а подождала, пока шёпот утихнет сам. — Подсудимому предоставляется возможность сделать предварительное заявление по предъявленным обвинениям. Горташ повернулся к судейскому столу. Его указательный палец продолжал гладить одно и то же звено кандалов, нащупывая царапину на металле. — Обвинения впечатляют размахом, — произнёс он. — Жаль, что количество обвинений не заменяет доказательств. Можно перечислять преступления до самого утра, но от этого они не становятся моими. А что касается самой коллегии… Её составили люди, которые освободили Рейвенгарда, захватили крепость и лишь после этого решили придать своему мятежу законный вид. Я не признаю её беспристрастной. Впрочем, вы ведь не ради закона привели меня сюда. Он оглядел верхние ряды с улыбкой.   — Вам нужен спектакль. Толпа уже получила чудовище, теперь вы позволите ей несколько часов наслаждаться собственной добродетелью.   Стоун положила молоток на стол.   — Ваше возражение против состава коллегии внесено в протокол. Вы сможете представить основания вместе с защитой. До тех пор слушание продолжится в установленном порядке.   Кто-то в верхних рядах рассмеялся. Горташ поднял голову и отыскал человека среди слушателей. Он ничего не сказал, только задержал на нём внимание, и смешок оборвался. Стоун сделала знак секретарю. Тот назвал первого свидетеля, и Рейвенгард поднялся со своего места. Он давал показания стоя, опираясь ладонью о край стола. Голос звучал ровно, хотя рана под мундиром наверняка напоминала о себе при каждом вдохе.   — Во время коронации в Змеиной скале я находился под воздействием иллитидской личинки, — начал герцог. — Орин внедрила её после моего захвата. Через Старший Мозг Горташ подавил мою волю и заставил публично подтвердить его назначение эрцгерцогом.   С галёрок донеслись шепотки. Уилл напрягся рядом с отцом, но Рейвенгард не посмотрел в его сторону.   — Подчинение не было непрерывным. Временами я осознавал происходящее, однако не мог управлять ни телом, ни речью. После церемонии меня изолировали. Позднее, когда связь с Мозгом ослабла, Горташ попытался получить от меня документы, которые не зависели бы от иллитидского внушения.   Назначенный Горташу защитник поднялся. Он был молод, безукоризненно одет и уже успел трижды поправить бумаги, хотя лежали они совершенно ровно.   — Прошу уточнить, о каких документах идёт речь.   Рейвенгард перечислил их без запинки:   — Письменное отречение от полномочий верховного маршала. Заявление о добровольной передаче власти. Приказ Огненному Кулаку считать сопротивление Горташу государственной изменой. Кроме того, от меня требовали назвать офицеров, которые остались бы верны прежнему командованию.   — Вы подписали хотя бы один из этих документов?   — Нет. — Рейвенгард выдержал короткую паузу, затем добавил: — На всех сохранились только подписи секретарей Горташа и отметки об отказе пленника сотрудничать. Копии уже переданы коллегии.   Ответ перестал быть сухим отрицанием и превратился в ещё один кусок доказательства. Молодой защитник это понял: пальцы сильнее сжали край бумаги.   — Вы утверждаете, что иллитидская личинка могла принудить вас к публичной коронации, но не позволила подписать эти документы позднее. Чем вы объясняете такую избирательность?   Хороший вопрос. Наконец хоть кто-то в защите Горташа оправдывал потраченные на него деньги.   Рейвенгард повернулся к коллегии.   — Связь с Мозгом ослабла после гибели Кетерика Торма и Орин Красной. Когда отряд Элис проник в тюрьму, полагаю, защита их союзника распространилась и на меня. Личинка осталась внутри, однако больше не могла навязать мне волю Горташа.   — Удобное объяснение, — заметил защитник. — Есть ли подтверждение, помимо ваших слов?   Гейл шевельнулся на скамье. Астарион почувствовал приближение лекции раньше, чем волшебник успел открыть рот.   Стоун указала на документы перед собой.   — Магическое заключение о состоянии герцога приобщено к делу. Его составляли три независимых специалиста, включая представителя храма Огмы. Защита получила копию два дня назад.   Защитник бросил быстрый взгляд на Горташа. Тот не помог ему ни словом, лишь слегка качнул головой, запрещая продолжать эту линию.   — Тогда перейдём к условиям содержания. Вам угрожали смертью?   — Смертью — редко. Горташ предпочитал угрозы, которые считал убедительнее. Он обещал отдать моих офицеров Стальной страже, позволить армии Абсолют войти в город и объявить моего сына врагом Врат Балдура.   Уилл сильнее сжал набалдашник трости.   — По словам подсудимого, — продолжил Рейвенгард, — лишь его власть удерживала город от гибели.   Защитник перевернул страницу.   — А разве это утверждение полностью ложно? Стальная стража действительно защищала улицы. Армия Абсолют действительно приближалась к Вратам. Старший Мозг действительно находился под контролем Горташа и его союзников.   Рейвенгард посмотрел прямо на подсудимого. Горташ встретил его без улыбки, с терпеливым вниманием человека, заранее знающего ответ.   — Армию, которой он пугал город, направляли другие Избранные, — сказал герцог. — Стальная стража защищала установленный им порядок, а не горожан. Горташ продавал Вратам спасение от угрозы, которую помог создать.   Слова вызвали ропот в верхних рядах. Горташ наклонился к защитнику и прикрыл рот левой рукой. Астарион не услышал шёпота, зато увидел, как изменилось лицо молодого человека. Сперва удивление, затем страх. Защитник быстро записал услышанное. Кончик пера оставил на бумаге жирную кляксу.   Горташ откинулся назад и вновь принялся гладить звено кандалов. Никакой угрозы вслух. Разумеется. Зачем пачкать протокол, если достаточно напомнить защитнику, что у бывшего эрцгерцога ещё остались имена, деньги и люди за стенами суда?   После показаний Рейвенгарда секретарь объявил капитана Пирс. Она передала коллегии журналы караулов, копии тайных приказов и списки офицеров, которых заставляли подчиняться личной гвардии Горташа. Пирс отвечала стоя прямо, не сводя глаз с членов судебной коллегии; каждую дату, имя и номер караула называла без обращения к записям.   Защита попыталась выяснить, не получила ли она звание капитана в награду за переход на сторону Рейвенгарда.   — Я получила его двенадцать лет назад, — ответила Пирс. — Приказ подписал сам верховный маршал.   — Но после возвращения герцога вы сохранили должность.   — Да.   — И рассчитываете на дальнейшее повышение?   Пирс перевела глаза на защитника.   — Если переживу этот суд, вашу защиту и следующую неделю, сочту это достаточным поощрением.   В верхних рядах снова засмеялись. Даже Стоун позволила себе выдержать паузу перед требованием тишины.   Затем вызвали секретаря штабной канцелярии. По дороге к свидетельскому месту он выронил часть листов. Собрал их, уронил снова, после чего прижал бумаги к груди обеими руками и больше не пытался изображать спокойствие.   — Приказы приносили ночью, — рассказал он, глядя поверх голов членов коллегии. — Без регистрации и обычных копий. Имена арестованных запрещали вносить в общий список. Если приходили родственники, мы должны были говорить, что человека задержала Стальная стража для проверки на связь с Абсолют.   Стоун перелистнула лежавшие перед ней бумаги.   — Куда увозили задержанных?   — Сначала в нижний тюремный блок в крепости на Змеиной скале. Некоторых передавали людям из литейной, других отправляли в Железный Трон.   — Объясните коллегии, что такое Железный Трон.   — Подводная тюрьма под Серым заливом. В официальных документах она числилась складским сооружением. Там держали семьи гондийских инженеров, чтобы заставить работников литейной обслуживать Стальную стражу.   Горташ рассматривал ногти левой руки, изредка счищая большим пальцем грязь. Однако Астарион заметил: стоило прозвучать словам «Железный Трон», указательный палец перестал двигаться.   Следующей выступила женщина из Нижнего города. Её муж исчез после ссоры со Стальным стражем, а через две недели ей прислали счёт за повреждение городского механизма. Счёт она сохранила и теперь держала перед собой обеими руками. Мужа так и не нашли. За ней вызвали пожилого сапожника, потерявшего двух сыновей.    Затем показания дал бывший надзиратель нижнего тюремного блока — уже другой человек, которого самого судили за участие в тайных допросах. В обмен на смягчение наказания он перечислил камеры, отсутствовавшие на официальных планах, и назвал офицеров личной гвардии, забиравших заключённых по ночам.    Последним перед перерывом выступил гондийский инженер. Свидетель пояснил, что гондийцы поклонялись Гонду, богу ремесла, строительства и кузнечного дела, и работали в литейной Стальной стражи; Горташ использовал их знания для создания и обслуживания механизмов. На кистях инженера блестела стянутая ожогами кожа. Он рассказал о семьях, удерживаемых в Железном Троне, и взрывных ошейниках, которыми надсмотрщики грозили рабочим.    Каждое показание добавляло к делу новые страницы. Секретари скребли перьями, перекладывали листы. Этот шорох постепенно заполнил зал и стал почти невыносимым. Бумага. Подписи. Приказы, превращавшие чужую жизнь в несколько ровных строчек.   Астарион прижал пальцы к вискам. Перед глазами снова возникло собственное перо, но теперь подпись расплывалась, превращаясь в чёрную кляксу. Рядом шевельнулась Элис. Краем глаза он заметил раскрытую ладонь, лежащую на скамье между ними. Можно было не замечать, оставив её руку лежать. Но… Астарион накрыл её ладонь своей. Тёплые пальцы сразу сомкнулись вокруг его руки. Боль никуда не делась. Однако теперь он снова слышал шелест бумаг и голоса в зале.  

🦇🦇🦇

 

Перерыв закончился прежде, чем он успел отпустить её руку. Секретарь поднялся и громко назвал имя очередного свидетеля:   — Карлах Клифгейт.    Она быстро поднялась, задев коленом впереди стоящую скамью. Раздался протяжный скрип. Даммон потянулся к ней, но остановил ладонь в нескольких дюймах от её руки. Карлах сама задела его плечо своим и направилась к свидетельскому месту.   В верхних рядах сразу оживились. Кто-то выкрикнул её имя, несколько человек захлопали. Стоун дважды ударила молотком.   — Соблюдайте порядок. Свидетель, займите место и отвечайте на вопросы коллегии.   Карлах остановилась напротив Горташа. Двигатель под рёбрами загудел громче, оранжевое свечение поднялось к ключицам. Горташ неторопливо осмотрел её с головы до ног.    — Карлах, — протянул он ласково. — Всё такая же шумная. Аверно изменило тебя меньше, чем я ожидал.   Её пальцы вцепились в край свидетельского стола.   — Завали ебало, — Карлах осеклась, зажмурилась и повернулась к коллегии. — То есть хлебало. Извиняюсь.    В верхних рядах кто-то сдавленно фыркнул. Стоун постучала молотком по столу.   — Свидетель будет отвечать на вопросы коллегии и защиты. Перепалку с подсудимым оставьте за пределами слушания.   — Да, госпожа судья. Простите-простите. Ещё раз. — Карлах провела ладонью по лицу. — Можете задавать вопросы.   Горташ тихо рассмеялся.   — Ты всегда нарушала правила.   Карлах резко повернулась к нему.   — Ты продал меня в Аверно.   — И всё же мы уже обсуждаем твоё поведение, а не моё. Видишь, как легко тобой управлять?   Несмотря на то, что огонь вспыхнул на её щеках, она обратилась к судье.   — Спрашивайте, пока я не забыла, зачем мы здесь.   Стоун начала с её службы у Горташа. Карлах рассказала, как охраняла его ещё до того, как он присвоил себе титул. Ночевала у двери, пробовала еду на яд, сопровождала на встречи и ломала пальцы тем, кто слишком быстро тянулся к оружию. Она верила каждому его слову и считала другом — человеком, ради которого не жалко подставиться под клинок. Потом Горташ велел сопроводить нескольких «деловых партнёров» до городских ворот. За воротами на Карлах надели цепи. Дальше слова стали выходить тяжело. Аверно. Каменный стол. Ремни на запястьях. Зариэль, наблюдавшая за работой кузнецов. Первый разрез и пустота в груди там, где ещё мгновение назад билось сердце. На слове «сердце» голос Карлах сорвался. Она закашлялась и прижала кулак ко рту. Двигатель ответил тяжёлым ударом. Горташ не отвёл глаз, внимательно слушая. На его лице не было ни единой эмоции. Когда Карлах закончила, защитник поднялся. На неё он старался не смотреть.   — Госпожа Клифгейт, существует ли письменное подтверждение того, что мой подзащитный лично распорядился передать вас представителям архидьяволицы Зариэль?   Гейл передал секретарю копию бухгалтерской страницы из архива Рафаила. В записи стояли дата исчезновения Карлах, описание молодой тифлингши, сведения об экспериментальном инфернальном двигателе и сумма, полученная посредником Горташа.   Стоун изучила лист и передала его другим членам коллегии, сидевшим рядом.   — Дата, происхождение пленницы и параметры прототипа совпадают с показаниями свидетельницы.   — Имени нет, — уточнил Горташ.   Карлах обернулась к нему.   — Что ты сказал?   Горташ кивнул на страницу.   — В документе нет твоего имени. Там сказано: «молодая тифлингша, пригодная для установки прототипа». Ты сама решила, что запись относится к тебе.    Разговоры в верхних рядах оборвались. Стало слышно, как секретарь счищает лишние чернила с пера о край чернильницы. Карлах смотрела на Горташа, не моргая.   — Ты утверждаешь, что не продавал меня?   — Я утверждаю, что перед судом лежит документ без твоего имени, найденный в доме дьявола и представленный людьми, которые заинтересованы в моём осуждении. — Горташ позволил себе лёгкую улыбку. — Если ты узнала себя в описании товара, это ещё не делает запись доказательством. К тому же документ не доказывает, что распоряжение исходило лично от меня.   Огонь разлился по шее Карлах, добрался до скул.   — Товара?!   Горташ чуть наклонил голову.   — Термин документа, не мой. Постарайся не поджечь стол из-за чужого выбора слов.   Даммон начал вставать. Лаэзель положила ладонь ему на плечо и вернула на скамью прежде, чем он успел сделать шаг.    Стоун ударила молотком.   — Подсудимый будет говорить только с разрешения судебной коллегии.   Карлах упёрлась обеими ладонями в стол.   — Нет уж, пусть ответит. Если это была не я, значит, ты продал Зариэль другую тифлингшу. Так сколько нас было, Энвер? Сколько «подходящих живых образцов» ты ей отправил?   Горташ посмотрел на неё с разочарованием.   — Ты по-прежнему задаёшь вопросы, не понимая, что сделаешь с ответом.   — Ну попробуй меня удивить.   — Мне нечем подтвердить твою версию. Тебе — тоже. Остальное является твоей памятью, а она, судя по нынешнему состоянию, тебя подводит.   Карлах рвано вдохнула. Двигатель взревел, по краю стола пробежала тонкая трещина. Вот теперь Горташ улыбнулся по-настоящему. Астарион стиснул зубы.   Карлах посмотрела на трещину, потом на собственные руки. Пальцы медленно разжались.   — Моя память в полном порядке, — сказала она слегка дрожащим голосом. — Я помню твоё лицо в тот день. Помню людей, которым ты меня передал. Помню цепи и то, как ты отвернулся, когда я позвала тебя. Можешь врать суду сколько угодно. Мне ты уже ничего не докажешь.   Горташ нахмурился, а Карлах повернулась к коллегии.   — Мне больше нечего добавить.   Она вернулась к отряду, и Даммон освободил ей место у края. Сев рядом, он прижал плечо к её плечу. Карлах не посмотрела на него, только прикрыла глаза и позволила прикосновению остаться.   Последней вызвали Элис. Астарион слушал её рассказ о нетерийских камнях, союзе Избранных и документах, найденных в Доме Надежды. Эйдос Рафаила она не упомянула. И правильно: суду хватало одного дьявольского заговора. Ещё одна сущность внутри главного свидетеля могла заставить коллегию отвлечься от Горташа и потребовать обследования, изоляции или чего-нибудь столь же заботливого.   Горташ следил за Элис внимательнее, чем за остальными. Он перестал перебирать кандалы и подался вперёд. Получив разрешение задать вопрос, Горташ поднялся.   — Ты называешь меня служителем Бэйна. На чём основано это обвинение?   Элис перевела глаза на антимагический обруч, затем на повреждённую руку.   — Твой бог появился в спальне на глазах у десятков свидетелей.   — Или вы увидели иллюзию, созданную волшебницей в разгар боя, — мягко возразил Горташ. — Ты родилась в семье мага, выросла среди заклинаний и прекрасно знаешь, как легко заставить толпу увидеть то, чего нет. Особенно если заранее объяснить ей, кого следует бояться.   Элис сжала ладони в кулаки.   — Твой отец, насколько мне известно, тоже предпочитал обходить неудобные правила, — продолжил Горташ. — Впрочем, не будем судить детей за методы родителей. Сегодня это было бы особенно неуместно.   Астариону захотелось вмешаться, однако Элис держалась. По крайней мере, так казалось со стороны.   — Ты прав в одном, — заявила она. — Люди легко верят тому, что видят, если их заранее напугать. Именно поэтому ты привёл армию Абсолют к городу, а потом предложил защиту от неё.   Горташ прищурился.   — Не меняй тему.   — Я отвечаю на вопрос. Проявление Бэйна видели Огненные Кулаки, маг, жрица, — она указала рукой в сторону, где сидел её отряд, — и твои бывшие гвардейцы. Оно исчезло, когда ты потерял камень. А сам Бэйн назвал тебя орудием и оставил лежать на полу спальни.   В верхних рядах послышались смешки. Один человек быстро закашлялся, пытаясь их скрыть. На лице Горташа почти ничего не изменилось. Лишь возле рта углубились складки, а указательный палец замер на цепи.   Он дождался, пока Стоун потребует тишины.   — Наслаждайся удачной репликой, пока можешь, — процедил Горташ сквозь зубы. — Старший Мозг уже вырывается из-под контроля. Каждый час, потраченный на это представление, приближает город к гибели.   Элис выпрямилась.   — Если твоя власть была единственным, что удерживало Мозг, ты построил защиту города на собственном шантаже. Это ещё одно преступление, а не оправдание предыдущих.   — Я удерживал его.   — Ага. Вместе с двумя безумцами, которых, к слову, ты собирался предать при первой возможности.   — Намерения не меняют результата. — Горташ чуть поднял скованные руки. Цепь между ними натянулась. — Пока мы управляли Короной, Мозг подчинялся. Теперь двое Избранных мертвы, третий закован, а три нетерийских камня находятся у кучки глупых авантюристов, которые не понимают, как ими пользоваться.   Элис не ответила сразу. Горташ воспользовался её заминкой, развернулся к слушателям, насколько позволили стражники, и вскинул левую руку. Цепь звякнула, антимагические руны на обруче вспыхнули.   — Вот что ваши герои не поместили на первую полосу! — Крикнул он. Его голос донёсся до последних рядов. — Они разрушили единственную систему, сдерживавшую Абсолют. Пока вы аплодируете их добродетели, под городом просыпается Старший Мозг. Когда ваши соседи начнут рвать собственные лица и превращаться в иллитидов, вспомните не меня. Вспомните этот суд — и тех, кто предпочёл красивый приговор вашей безопасности.   Слушатели заговорили одновременно. Несколько человек вскочили, в дальних рядах женщина потребовала объяснений, кто-то рванулся к выходу.    Стоун несколько раз ударила молотком.   — Тишина! Подсудимый, предупреждаю в последний раз: ещё одна попытка обратиться к слушателям без разрешения — и вас удалят до окончания заседания.   Рейвенгард поднялся, опираясь ладонью на стол.   — Он пытается напугать вас. Так Горташ и захватил власть: создал угрозу, скрыл собственную роль, а затем объявил себя единственным спасителем.   Горташ медленно повернулся к нему.   — Но ведь сейчас я не лгу, Ульдер. — Его голос снова стал тихим. — Спроси своих героев, знают ли они, как управлять тремя камнями. Спроси, сколько времени осталось у города. Потом объясни этим людям, почему твоя гордость важнее их жизней.   Элис вернулась на место. Астарион увидел, как она сжимает пальцы и накрыл их своей ладонью.   — Он прав в главном? — спросил Астарион тихо. — У нас действительно нет способа заставить камни подчинить Мозг?   Она не повернула головы.   — Пока нет. Но камни у нас, а Мозг ещё не свободен.   — То есть мы располагаем тремя древними артефактами, приближающейся катастрофой и оптимизмом. Почти роскошь.   Большой палец Элис прошёлся по его ладони.   — Мы найдём способ.   Он уже слышал эти слова: у лагеря гоблинов, когда думал, что следующим утром их просто не станет. В Лунных башнях тоже. Перед дворцом Касадора, где сама мысль о будущем казалась дурной шуткой. В Доме Надежды, откуда выбраться живыми было практически невозможно. И каждый раз они находили способ. Астарион сжал её руку. Обычно после её непоколебимого оптимизма становилось легче. Сейчас же они почему-то были похожи на обещание, выполнение которого никто из них не мог гарантировать.   После показаний коллегия зачитала договоры, распоряжения, журналы поставок и списки пропавших. Защитник Горташа оспаривал подлинность печатей, порядок изъятия бумаг и связь отдельных подписей с подсудимым. Несколько возражений были достаточно точными, чтобы судьи отложили документы, не относящиеся к основным обвинениям, для дополнительной проверки. Горташ не собирался облегчать им работу. Даже проигрывая, он выискивал слабые места и заставлял суд доказывать каждую строку. Наконец Стоун предоставила ему право на заключительное выступление. Горташ поднялся. Цепь между кандалами звякнула о край стола, и он терпеливо дождался тишины.   — Вы называете меня тираном, словно это слово само по себе заменяет доводы. Пусть будет так. — Он посмотрел на коллегию, затем на Рейвенгарда. — Я принимал решения, на которые у прежних правителей не хватало воли. Пока Совет обсуждал налоги и очередность выступлений, армия Абсолют приближалась к стенам. Пока Ульдер Рейвенгард разыгрывал благородство, город оставался без защиты. Я создал Стальную стражу, закрыл ворота и навёл порядок.   — Похищая людей! — выкрикнула женщина из верхних рядов.   Горташ даже не повернулся к ней.   — Любая защита имеет цену.   Пожилой сапожник вскочил. Стоявший рядом стражник успел схватить его за локоть.   — Моими сыновьями?   Теперь Горташ посмотрел на него. Без насмешки, но и без сочувствия — как на цифру в расчёте, которая оказалась меньше общего итога.   — Если их смерть сохранила сотни других жизней, да.   По залу прошёл возмущённый ропот. Стоун потребовала порядка, однако зал не спешил униматься.   — Вы пользуетесь плодами моей работы и проклинаете мои методы. Крайне удобная роскошь для тех, кто никогда не отвечал за целый город. Вы требуете чистых рук от человека, которого заставили разгребать вашу грязь. Да, я заключал сделки. Да, устранял угрозы и использовал тех, кто мог принести хоть какую-то пользу. Так действует власть, если обладающий ею человек намерен выжить.   Астарион смотрел на него и видел Касадора. Лицо оставалось чужим, голос тоже. А вот эта уверенность в собственном праве решать, чья боль оправданна, кто достоин свободы и кого можно превратить в инструмент, была очень знакома.   «Я дал тебе цель. Я сделал тебя сильнее. Ты существуешь благодаря мне».   Они всегда называли клетку подарком, а цепь — спасением.   Горташ повернулся к коллегии.   — Осудите меня, если это позволит вам почувствовать себя добродетельными. Конфискуйте имущество, сорвите знамёна, отдайте толпе красивое слово «справедливость». Но когда Абсолют войдёт в ваши дома, добродетель не удержит стены, а приговор не остановит цереморфоз. Тогда вы поймёте разницу между хорошим человеком и правителем, способным сохранить город.   Он сел с прямой спиной, будто завершил доклад перед собственным Советом. Несколько секунд никто не нарушал тишину. Затем Стоун объявила перерыв, и члены коллегии удалились в совещательную комнату.   Горташа увели через боковую дверь. На пороге он задержался, обернулся к слушателям и широко улыбнулся. Стоило двери закрыться, верхние ряды заговорили все разом. Люди спорили о Старшем Мозге, о возможном приговоре и том, можно ли верить хоть одному слову бывшего эрцгерцога.   Астарион поднялся.   — Мне нужно… — Он раздражённо провёл языком по клыку и взглянул на Элис. — Мне нужно выйти отсюда, пока я не начал спорить с каждым существом в этом зале.   Элис сразу встала следом и пошла за ним. Они миновали боковой коридор и вышли на балкон, нависавший над внутренним двориком. Здесь было тихо. Астарион положил ладони на парапет и посмотрел вниз. Во дворе секретари переносили ящики с судебными делами. Один из них уронил связку документов; листы разлетелись по плитам, несколько страниц упали в лужу. Секретарь, не поскупившись на отборные выражения, опустился на колени, а двое стражников бросились помогать ему собирать бумаги.   — Я кое-что вспомнил, — сказал Астарион, прежде чем Элис успела спросить.   Она остановилась около него, оставив между ними небольшое расстояние.    — О заседании? — уточнила Элис. Она опёрлась руками о парапет. — Внутри ты выглядел так, будто кто-то только что влепил тебе смачную пощёчину.   Астарион криво усмехнулся.   — Поразительная точность. Именно за это я и ценю тебя: ты умеешь описать мой внутренний крах так, чтобы он звучал почти буднично.   Элис не ответила на шутку. Только чуть повернула голову, ожидая продолжения. Он опустил глаза.   — Передо мной стояла семья гуров. Женщина, мужчина, ребёнок. Я не помню их имён. Они хотели остаться в городе. Лошади болели, дорога была опасной, а стража уже собиралась выставить их за пределы города.   — И какое ты вынес решение?   — Самое простое. Выгнать их. — Астарион провёл пальцем по краю резной ограды балкона. — Изъять оружие и повозки в счёт штрафа. Увести караван за стены до наступления ночи.   Элис вздохнула.   — А хотя бы попытался разобраться в том, что произошло?    — Нет, — поспешно ответил он. — То есть… я прочитал первые строки, решил, что передо мной очередная шумная шайка, нарушившая городской порядок, и сразу всё решил. Мне хотелось закончить заседание. Вернуться к ужину. Выпить. Любая причина оказалась достаточно хорошей, лишь бы не слушать их дольше.   Ветер ударил в лицо. Он потёр виски.   — Ты связываешь эту ситуацию с нападением гуров на тебя? — спросила Элис, прикусывая нижнюю губу.   Астарион посмотрел на неё.   — В памяти они появляются рядом, — сказал он. — Сначала семья у судейского стола. Потом переулок, кровь и их клинки. Я не помню, как именно одно привело к другому. Не знаю, пришли ли они за мной, отправил ли их кто-то или это вообще были другие люди. Но я помню их лица. И теперь не могу отделаться от мысли, что сам выдал им причину.   Элис немного помолчала, прежде чем ответить.   — Ты выдал им причину ненавидеть тебя. Они имели право злиться, но не право убивать.   — Как удобно, — отозвался Астарион, хотя без прежней насмешки. — Значит, можно оставить себе сразу обе версии: я был виноват и всё равно не заслуживал того, что со мной сделали.   — Да. Я понимаю, почему они могли тебя ненавидеть. Но ты не можешь взять на себя ответственность за каждый их поступок только потому, что когда-то причинил им боль.   Он отвернулся. Хотелось рассмеяться, потому что ответ был простым, даже отчасти оскорбительно разумным. Вместо этого Астарион уставился на секретаря, который наконец собрал мокрые листы и теперь пытался разгладить их рукавом.   — Я не дочитал прошение, — сказал он. — Не спросил, куда они пойдут после выселения. Не проверил, действительно ли стража имела право изымать повозки. Мне было всё равно, понимаешь. Они мешали мне вернуться к приятной части дня.   Он сглотнул.    — Если это были они, то могли напасть на меня именно из-за этого решения. Не отрицаю, что врагов у меня хватало и без них. Всё же я был достаточно высоко, чтобы одним движением пера испортить им жизнь. И достаточно самодоволен, чтобы даже этого не заметить.   Элис заглянула в его глаза.   — Ты уверен, что воспоминание настоящее?   — Нет. — Астарион усмехнулся. — Мой разум мог мне подарить особенно изысканную пытку: чувство вины без фактов, лица без имён и нападение, которое удобно привязать к самому неприятному решению из всех, что я успел вспомнить. Двести лет, и я всё ещё не знаю, за что меня избили. Зато теперь у меня появилась новая причина ненавидеть собственную подпись.   — Ты не обязан решить всё сегодня.   — Не обязан. Сегодня я могу лишь стоять на балконе и вспоминать, как легко испортил чужую жизнь. Остальное оставим на завтра, чтобы не перегружать моё и без того напряжённое расписание.   — Если архивы сохранились, мы можем попытаться найти их, — предложила она.   — И узнать, что именно я подписал. — Астарион посмотрел на свои руки. — Ты говоришь так, словно это хорошая новость.   — Это возможность узнать правду, а не строить догадки.   — Знаешь, ты ужасно умеешь утешать.   — Да-да, знаю. Уж прости, стараюсь, как могу.   Он коротко рассмеялся. Смех быстро оборвался, оставив после себя неприятную пустоту.   — Женщина с ребёнком наверняка давно умерли.   — Возможно. Но у них могли остаться потомки. Или другие люди, которых задело твоё решение. Мы пока ничего не знаем.   — Ты ведь понимаешь, что после таких слов мне придётся искать архивы?   — Именно на это и рассчитываю.   Элис легонько коснулась его плеча.    — Я боялся, что был похож на Горташа ещё до Касадора, — признался Астарион, глядя на мокрые крыши после дождя. — Не манерами. У меня всё-таки лучше вкус. Я о другом. Мне могла нравиться власть над людьми. Возможность решать, кто останется, а кто исчезнет за воротами. Полагаю, Касадор не изменил меня, а просто дал моим худшим качествам простор.   Он поморщился.   — Вот. Теперь это прозвучало достаточно мерзко, чтобы я мог снова начать отрицать очевидное.   — Ты уже изменился.   Астарион повернул к ней голову.   — Как бесцеремонно.   — Касадор сделал бы всё, чтобы не задаваться этим вопросом. Ты задаёшься.   — Я просто люблю драматические внутренние монологи.   — Это точно.   Элис улыбнулась.   — По одному воспоминанию сложно судить. И оно не доказывает, что ты был таким же, как Горташ, — продолжила она. — Да, ты мог ошибаться, быть жестоким и не обращать внимания на последствия. Это, конечно, плохо. Но не то же самое, что сознательно причинять людям боль ради удержания власти в своих руках.   Астарион всмотрелся в её лицо.    — А если появятся другие воспоминания?   — Тогда разберём и их.   Астарион коснулся потайного кармана камзола. Внутри лежал маленький кинжал, который не обнаружили при досмотре. Он вытащил его, подбросил на ладони и поймал за рукоять.   — Ты ещё можешь обнаружить, что сделала крайне сомнительный жизненный выбор, — сказал он. — В таком случае у тебя будет возможность пересмотреть решение. Желательно до того, как я успею воспользоваться этим.   — Так, не поняла. — Элис скрестила руки на груди. — Ты угрожаешь мне кинжалом?   — Предупреждаю. Это разные вещи. — Он перевернул клинок в пальцах, позволяя свету скользнуть по металлу. — Угроза выглядела бы примерно так.   Астарион поднял кинжал на несколько дюймов, изобразил мрачный взгляд и тут же убрал оружие обратно в карман.   Элис цокнула языком.   — Ой, да я уже знаю, что выбрала эльфа с отвратительным характером. К счастью, характер можно пережить. А вот твою привычку прятать оружие во всех частях одежды — сложнее.   — Превосходный характер, — поправил он. — А насчёт привычки: Пирс тоже так считает. Она чуть не лишила меня сапог! Возмутительно!   Элис засмеялась. Из зала донёсся звон колокольчика. Судебная коллегия возвращалась.   — Кажется, нам пора. — Она кивком указала на дверь. — Пойдём. И постарайся никого не заколоть до вынесения приговора.   — После приговора можно?   — Если ты дашь мне хотя бы минуту, чтобы оценить формулировку.   — Вот за это я тебя и люблю. Ты не запрещаешь, а оставляешь пространство для переговоров.   Элис фыркнула и энергично замотала головой. Несколько каштановых прядей слегка выбились из её причёски.   — Так, если что, это не разрешение. А то, я смотрю, ты уже раскатал губу.   — Какая жалость. А я уже почти начал уважать твою систему правосудия.   Астарион ещё мгновение смотрел на мокрые крыши. В зал возвращаться не хотелось, но Элис стояла у двери, и её рука уже лежала на ручке. Он пошёл следом. Перед самым порогом Астарион коснулся её локтя.   — После суда и остальных дел найдём архивы.   Элис встретилась с ним взглядом.   — Если ты будешь готов.   — Не обещаю, что буду готов. Но обещаю не делать вид, что мне всё равно.   Она кивнула, и они отправились обратно в зал.  

🦇🦇🦇

  Приговор выслушивали стоя. Стоун дождалась, пока стражники вернут Горташа на место, и развернула документ.   — Городская судебная коллегия Врат Балдура признаёт Энвера Горташа виновным по всем предъявленным обвинениям.   Несколько человек вскочили с мест. Кто-то выкрикнул имя Рейвенгарда, кто-то потребовал немедленной казни, а с верхних рядов посыпались вопросы о пропавших. Молоток Стоун глухо ударил по столу, но шум не сразу стих. Горташ не шевельнулся.   Стоун дождалась, пока стражники восстановят порядок, и продолжила:   — С учётом тяжести преступлений, продолжающейся угрозы Абсолют и необходимости установить местонахождение пленников и сообщников суд назначает Энверу Горташу пожизненное заключение без права на помилование или досрочное освобождение. Подсудимый лишается титула, имущества и всех гражданских полномочий. Он будет содержаться в защищённой тюрьме штаба Огненного Кулака под постоянным антимагическим надзором. Любые контакты с внешним миром допускаются только с разрешения судебной коллегии и эрцгерцога.   Карлах сидела неподвижно. Даммон держал руку на спинке скамьи за её плечом, не касаясь. Астарион ожидал на её лице облегчения, злости или хотя бы торжества, но там ничего не появилось. Будто весь запас чувств сгорел во время показаний, оставив после себя пустое место, которое не заполняли ни приговор, ни шум толпы.   — Имущество подсудимого будет использовано для выплат пострадавшим, поиска пропавших и восстановления районов, разрушенных действиями Стальной стражи, — завершила Стоун. — Отдельные дела его сообщников будут рассмотрены после окончания расследования.   Горташ поднял голову.   — Вы только что приговорили город к смерти.   Стоун сложила документ.   — Выведите заключённого.   Стражники взяли Горташа под руки. Он не сопротивлялся и даже позволил им развернуть себя к выходу. Проходя мимо отряда, бывший эрцгерцог замедлил шаг возле Элис.   — Увидимся, когда первые щупальца появятся на улицах.   Астарион шагнул вперёд. Пальцы сами потянулись к кинжалу в кармане, но Элис дотронулась до его ладони. Горташ, заметив движение, ухмыльнулся и позволил себя увести. За дверями Высокого зала капитан Пирс уже поднималась на широкую площадку перед зданием. Она дождалась, пока стражники выстроятся вдоль ступеней, затем подняла руку. Толпа постепенно стихала. Сначала замолчали люди у самых ворот, потом торговцы на мостовой, потом те, кто стоял на крышах и парапетах.   — Энвер Горташ признан виновным по всем обвинениям! — крикнула Пирс. — Суд назначил ему пожизненное заключение без права помилования!   На площади началось движение. Люди обнимались, плакали, кричали имя Рейвенгарда, подбрасывали в воздух шляпы, цветы и листы газет. Пожилая женщина схватила Элис за обе руки и принялась целовать ей пальцы. Элис растерялась, пыталась её успокоить, а потом позволила стражнице осторожно отвести женщину в сторону. Астарион посмотрел на Элис. Она всё ещё стояла среди людей, позволяя им благодарить себя, хотя явно не знала, куда девать руки и что сказать. Он подошёл ближе и положил ладонь ей между лопаток.   — Идём, — сказал он. — Пока тебя не объявили святой покровительницей всех будущих революций.   Элис издала короткий смешок.   — А тебя — покровителем незаконно спрятанных кинжалов.   — Наконец-то достойный титул.   Они отошли от ступеней, уступая место следующей волне горожан. За спиной по-прежнему выкрикивали имя Рейвенгарда, над площадью звонили колокола, а в руках у людей шуршали газеты с доказательствами преступлений Горташа. Астарион ещё раз оглянулся на площадь. Несколько дней назад здесь горожане не знали, вернётся ли Рейвенгард вообще. Теперь они праздновали его возвращение так, словно город только и ждал повода вспомнить, кому принадлежит по праву. Впрочем, до церемонии оставалось ещё несколько часов. Она была назначена на вечер, и прежде, чем позволить горожанам увидеть своего герцога на ступенях дворца, им предстояло сделать ещё немало скучной работы. Их отправили обратно в отведённые комнаты ненадолго: сменить караулы, убрать из зала следы заседания, подготовить площадь и дать отряду возможность хотя бы перевести дух. Астарион потратил это время на чистку камзола, проверку возвращённых клинков и безуспешную попытку перестать думать о гурах. К вечеру подпись из воспоминания всё ещё стояла перед глазами.   Само по себе сегодняшнее торжество не означало, что Рейвенгарда только сейчас вернули к власти. Формально всё было решено ещё до суда. Постановление подписали свободные от влияния Горташа представители власти, городской знати и старшие офицеры Огненного Кулака. Но одного документа городу оказалось мало. Вечерняя церемония требовалась как зрелище — живое и достаточно громкое, чтобы никто не сомневался: прежний порядок восстановлен, а власти Горташа пришёл конец. Горожане называли происходящее коронацией, хотя никакой короны не существовало. Врата Балдура оставались городом герцогов, купцов и старых семейств, слишком гордых, чтобы признать над собой короля.    За несколько часов Высокий зал преобразился. Судейские столы убрали, скамьи отодвинули к стенам, герб города очистили от чёрно-золотых лент. На ступенях установили жаровни, во внутреннем дворе расставили длинные столы, а над площадью протянули цепочки фонарей. Когда зажглись первые огни, Рейвенгард появился в тёмно-синем мундире. Уилл стоял справа от отца, опираясь на трость. Держал её с таким видом, словно это была церемониальная принадлежность, случайно совпавшая по форме с предметом, без которого он пока не мог нормально ходить. Шэдоухарт находилась в нескольких шагах и следила за ним с выражением, обещавшим немедленное лечение, если Клинок Фронтира вздумает упасть на глазах у половины города.   Стоун вышла к краю возвышения и зачитала постановление судебной коллегии и городского совета. На этом её полномочия заканчивались. Маршальскую цепь держала капитан Пирс — как капитан Огненных Кулаков. Печать города принёс седовласый хранитель канцелярии, а церемониальный меч лежал на алой подушке в руках Уилла. Астарион отметил, что церемонию подготовили удивительно грамотно. Ни один из присутствующих не изображал из себя монарха, Огненный Кулак публично признавал возвращение своего маршала, а сын передавал отцу оружие, которое ещё недавно мог унаследовать после его смерти. Красиво. Даже слишком. Пирс застегнула на плечах герцога массивную золотую цепь. Хранитель канцелярии вложил в его ладонь печать, после чего Уилл подал отцу меч. Их пальцы на миг соприкоснулись на рукояти; Рейвенгард что-то тихо сказал сыну, но шум площади поглотил слова. Уилл ответил коротким кивком и отступил на прежнее место.   Рейвенгард поднял меч. Постепенно смолкли первые ряды, затем дальние, и площадь затихла.   — Я принимаю власть, возвращённую мне городом, — низким голосом произнёс он. — И клянусь, что ни страх перед Абсолют, ни угроза Стальной стражи, ни воля одного человека больше не заставят Врата Балдура отказаться от закона.   Астарион слушал с края возвышения. Фраза была правильной, красивой и достаточно торжественной, чтобы через неделю появиться на памятных листках, а через месяц — на каменной плите. Когда-то он и сам любил подобные формулировки. Наверняка произносил их перед слушателями с тем же уверенным выражением, а затем подписывал приговор, не дочитав чужого прошения. Пальцы сами коснулись виска. Нет. Только не сейчас. Он заставил руку опуститься и сосредоточился на Рейвенгарде. Герцог хотя бы понимал цену обещания или выглядел так, будто понимал. После Горташа даже это казалось достижением.   Рейвенгард опустил меч и повернулся к отряду.   — Сегодня город обязан свободой не только Огненному Кулаку.   О боги. Астарион сразу понял, к чему всё идёт, и едва успел расправить плечи, прежде чем Рейвенгард назвал Элис. Затем прозвучали имена Уилла, Карлах, Шэдоухарт, Гейла, Лаэзель, Минтары, Даммона и, наконец, самого Астариона. Толпа приветствовала каждого. На имени Минтары площадь на миг растерялась: видимо, публично восхвалять дроу многие ещё не научились. Карлах решила проблему, вскинула кулак и заорала так громко, что ближайшие стражники вздрогнули. Люди подхватили следом. Когда Рейвенгард произнёс имя Астариона, губы сами сложились в знакомую улыбку. Чуть приподнять подбородок, смягчить взгляд, позволить толпе увидеть ровно то, что она хочет: обворожительного героя с безупречными волосами и загадочным прошлым. Двести лет подобная маска спасала его чаще кинжала.   Заметив то, с какой теплотой смотрела на него Элис, его улыбка изменилась прежде, чем он успел её удержать. Всего на миг стала его собственной. Художник у подножия возвышения немедленно склонился над листом и провёл углём несколько линий. Проклятье. Вот почему рядом с людьми искусства нельзя позволять себе искренность: они тут же превращают её в достояние общественности.   Как только Рейвенгард закончил речь, над площадью снова поднялись крики. Оркестр Огненного Кулака грянул торжественный марш; первые ряды подхватили имя верховного герцога, а люди на дальнем краю площади, не расслышав слов, закричали вместе со всеми. Астарион успел заметить, как слуги открывают двери Высокого зала и уносят церемониальные подставки. На смену чиновникам уже шли повара с подносами, музыканты настраивали инструменты, а из внутреннего двора выкатывали бочки. Город не собирался ограничиваться одной церемонией. Впрочем, после пяти дней ожидания никто, видимо, уже не помнил, как праздновать умеренно.  

🦇🦇🦇

  К началу пира Высокий зал изменился до неузнаваемости. Судейский стол скрыли за тяжёлыми драпировками, скамьи отодвинули к стенам, освободив середину для танцев. Во внутреннем дворе появились бочки с элем и вином, корзины хлеба, жареное мясо, пироги и целые блюда сладостей. За длинными столами разместили офицеров, городских чиновников, представителей знати и свидетелей, которых ещё утром допрашивали под присягой.   Музыкантов пригласили с явным избытком. В одном конце зала играли флейты и лютни, во втором гремели барабаны Огненного Кулака, а со двора доносилась очередная песня о падении Горташа. Порой все три мелодии сходились на середине и начинали бороться за право первой добить слух гостей.   Перед пиром Астарион успел снять камзол и оставить его в одной из отведённых им комнат. Для танцев хватало белой шёлковой рубашки с высоким жабо; узкие чёрные брюки были заправлены в высокие сапоги — те самые, которые капитан Пирс едва не конфисковала вместе с оружием. Кинжалы вернули сразу после заседания. Астарион проверил баланс каждого, провёл пальцем по лезвиям и осмотрел драгоценные вставки на рукоятях, хотя стражники едва ли успели бы что-то испортить. Подаренный Элис нож тоже вернулся в её сумочку. Всё снова оказалось на своих местах: клинки, одежда. Элис оставалась неподалёку. Вечер уже выглядел терпимее.   Карлах первой потащила Даммона танцевать. Кузнец сопротивлялся ровно до тех пор, пока она не схватила его за обе руки и не потянула в середину зала. Двигался он с осторожностью, следя за тем, чтобы не задеть её раскалённые участки кожи, но Карлах сама сократила расстояние и обняла его за плечи.   — Расслабься, красавчик! — крикнула она, перекрывая музыку. — Если наступишь мне на ногу, я даже не почувствую!   Даммон покосился на её сапоги с толстенной подошвой.   — Меня больше беспокоит, что будет, если наступишь ты.   Карлах сверкнула улыбкой и нежно поцеловала его в губы.   — Тогда почувствуешь всё! — сказала она, оторвавшись от Даммона.   Она расхохоталась и увлекла его в поворот. Даммон качнулся, выставил ногу и удержался, хотя в первый раз это получилось скорее случайно. При следующем развороте он уже поймал ритм и подхватил Карлах под талию. К третьему кругу кузнец улыбался, а она нарочно усложняла движения, проверяя, успеет ли он подхватить её после очередного наклона. Даммон успевал всякий раз. Астарион наблюдал за ними с невольным одобрением. Кузнец хотя бы понимал, что Карлах не требовался надзиратель, который станет придерживать её за локоть при каждом шаге. Ей нужен был тот, кто позволит разогнаться и подставит руки, когда она сама решит в них упасть.   Гейл тем временем попался двум гондийским инженерам. Они совершили ошибку, спросив, как именно заклинание повлияло на управляющий контур Стальной стражи, и теперь расплачивались за любознательность. Ответ уже охватил нетерийскую резонансную частоту, инфернальную обратную связь и три разновидности магических узлов. Один инженер ещё храбро кивал, пытаясь следить за ходом мысли волшебника, а вот второй оглядывался по сторонам, явно надеясь, что очередная городская катастрофа даст ему законный повод уйти.   Шэдоухарт, появившаяся возле Гейла, вложила ему в руку кубок с вином и безмятежно сообщила:   — Тебя ждут у музыкантов. — Она указала на свободное место среди танцующих. — Вон там, где люди развлекаются, и никто пока не произносит слово «резонанс».   Гейл проследил за её жестом, затем озадаченно моргнул.   — Меня? Судя по отсутствию человека, который якобы меня ждёт, приглашение исходит от тебя.   — Наконец-то твоя наблюдательность принесла практическую пользу. — Шэдоухарт взяла его под локоть и потянула прочь от инженеров. — Идём, пока они не повесились от твоей болтовни.   — Эм… — Он почесал затылок. — Я как раз собирался перейти к практической части.   Они уже отошли на несколько шагов, когда Шэдоухарт обернулась к спасённым инженерам. Оба поспешно подняли кубки, изображая глубокую занятость вином.   — Именно этого они и испугались, — заметила она.   — Уверяю тебя, практическая демонстрация заняла бы не больше четверти часа.   — Гейл.   Он повернулся к ней, уже готовый продолжить объяснение. Шэдоухарт поднялась на цыпочки и приложила палец к его губам. Гейл перехватил её запястье, отвёл руку от своего лица и поцеловал кончики пальцев. Шэдоухарт на секунду зависла; затем прищурилась, стараясь сохранить прежнее невозмутимое выражение лица.   — Вот так лучше? — полюбопытствовал он, улыбнувшись.   — Пока терпимо. Посмотрим, насколько тебя хватит.   Через несколько минут они уже танцевали. К удивлению Астариона, Гейл оказался неплохим танцором: держал ритм, уверенно вёл и лишь дважды попытался что-то объяснить во время поворота. Во второй раз Шэдоухарт заставила его замолчать поцелуем. Гейл наконец перестал болтать, раскрасневшись. Чудеса всё-таки существовали.   Уилл долго оставался у главного стола подле отца, но в конце концов поднялся и подошёл к Пирс. Капитан разговаривала с двумя офицерами, но оборвала фразу, когда Клинок Фронтира остановился перед ней и поклонился, придерживаясь свободной рукой за набалдашник.   — Капитан, позволите пригласить вас на танец?   Пирс посмотрела на протянутую ладонь, затем на его трость. С таким же недоверием она утром изучала потайные ножны Астариона.   — Я не танцую, — сообщила она, поправив чуть съехавший ремешок мундира.    — Сегодня половина города совершает поступки, которых прежде от себя не ожидала. Вы можете внести вклад в общее безрассудство.   — Вы едва держитесь на ногах. Уилл улыбнулся с тем обаянием, которое наверняка приносило ему гораздо больше побед, чем его собственная рапира.   — Значит, медленный танец не позволит мне нарушить предписания лекаря. Шэд будет довольна, а это редкая возможность.   Пирс перевела глаза на жрицу. Та как раз кружилась с Гейлом и ничего не замечала.   — Она не выглядит довольной.   — Это её счастливое лицо, уверяю вас.   Капитан, фыркнув, ещё несколько секунд изучала лицо Уилла. Затем сняла перчатку и вложила пальцы в его ладонь. Первую половину танца она двигалась с идеальной прямой спиной и крайне сосредоточенно. Уилл что-то шепнул ей, Пирс закатила глаза, но плечи понемногу расслабились. Трость пришлось оставить у ближайшей колонны; вместо неё Уилл опирался на её руку.   Астарион проследил за ними до следующего поворота, потом поймал себя на том, что снова смотрит на Рейвенгарда. Герцог тоже наблюдал за сыном. Уголки его губ немного приподнялись. Ну, конечно. Прекрасный семейный вечер, полный гордости, второго шанса и всего того, чего Астариону никогда…   — Ты собираешься весь вечер наблюдать за тем, как танцуют другие? — Голос Элис возник рядом как раз вовремя, прервав мысль прежде, чем та успела окончательно испортить настроение.   Астарион повернулся к ней. Она протягивала руку, стараясь выглядеть уверенно. Выдавали пальцы, которые то разгибались, то снова прижимались к ладони, а затем и вовсе замерли в ожидании.   — Я собирался спасти тебя от публичного унижения, — произнёс он, осмотрев её с притворной строгостью. — Это, между прочим, чрезвычайно благородная жертва.   — Хм… Моего унижения или твоего?   — Репутация у нас общая, любовь моя. В отличие от некоторых, я отношусь к ней со всей ответственностью.   Элис немного приподняла руку, которую он всё ещё не принял.   — Значит, ты боишься со мной танцевать. Всё с тобой понятно. Астарион вскинул светлую бровь.   — Я пережил Касадора, Аверно и досмотр на входе. Последнее, замечу, оказалось особенно унизительным. Меня не испугает какой-то танец.   Он вложил пальцы в её ладонь и вывел Элис в середину зала. Первый шаг она выполнила правильно. На втором каблук опустился ему на носок сапога.   Астарион застыл и посмотрел вниз. Элис поспешно отступила, едва не столкнувшись со спиной другого танцующего.   — Ты решила начать с нападения?   — Ой, прости, пожалуйста. Я случайно, правда.   Щёки у неё порозовели. Она попыталась поправить край платья, хотя с ним ничего не произошло, а затем виновато посмотрела на его ноги.   — Конечно-конечно. Случайно. Угу, — протянул Астарион и притянул её обратно, пока она не наступила на ноги кому-нибудь ещё. — Твои многомесячные издевательства надо мной не имеют к этому никакого отношения.   — Эй! Я не издевалась над тобой! — возмутилась она.   — Теперь ещё и лжёшь. Как низко ты пала.   Элис закусила губу, пряча улыбку. Астарион положил её ладонь себе на плечо, другой рукой обхватил за талию и повёл медленнее, подстраивая шаг под её движения.   — Не смотри вниз. Смотри на меня.   — Если я перестану следить за ногами, снова наступлю на тебя.   — Ты наступишь на меня именно потому, что смотришь вниз. Доверься мне хотя бы там, где моя квалификация безупречна.   Элис подняла голову. На следующем шаге всё равно сбилась, однако Астарион успел изменить движение: перенёс вес, направил её руку вверх и увёл ошибку в поворот.   Она вернулась к нему, глядя удивлённо.   — Ты только что сделал вид, что я не ошиблась? — Я превратил надвигающуюся катастрофу в изящный элемент танца. Пожалуйста, постарайся оценить масштаб моего таланта.   — У тебя ужасно высокая самооценка.   — Пф-ф. — Он сдул со лба серебристую прядь, лезшую в глаза. — Она заслужена.   Элис улыбалась. Напряжение в пальцах немного ослабло; она перестала цепляться за плечо, позволив ему вести.   — Где ты вообще научился так танцевать?   Астарион посмотрел поверх её плеча на музыкантов и несколько мгновений следил за движением смычка по струнам.   — Вероятно, ещё до Касадора. Потом — у него. — Пальцы на талии Элис сильнее сжали ткань платья. Он заметил и ослабил хватку. — Красивый танец располагал гостей к доверию. А доверчивое существо было гораздо проще увести из освещённого зала туда, где никто не услышит крика.   Элис замедлилась.   — Прости. Я… я не хотела напоминать…   — Не извиняйся. — Астарион мягко подтолкнул её вперёд, возвращая в ритм. — Этот навык всё ещё принадлежит мне. Касадор и без того присвоил достаточно; я не собираюсь дарить ему каждый шаг, который освоил под его крышей. Тем более сейчас танец служит куда более достойной цели.   — Какой?   — Сохранить мои ноги целыми и убедить окружающих, что ты умеешь двигаться без посоха.   — Ах ты наглец.   — Зато обаятельный.   Она фыркнула, перестав смотреть вниз. Через несколько кругов Элис уже не считала шаги шёпотом, а при поворотах следовала движению его руки, хотя иногда чуть запаздывала. Астарион дождался подходящего места в мелодии, поднял их сцепленные руки и раскрутил её под своей ладонью. Тёмно-зелёная ткань платья расправилась вокруг ног. Когда Элис вернулась к нему, он перехватил её за талию, сделал шаг вперёд и опустил в глубокий наклон, поддерживая на согнутой руке.   Она вскрикнула, вцепившись ему в плечо обеими руками.   Астарион рассмеялся.   — Боги, ты видела своё лицо?   — Подними меня, живо! И хватит надо мной смеяться. Это совсем не смешно!   — Я держу. Ты не падаешь.   — Астарион!   Он оставил её в наклоне ещё одно мгновение, затем вернул на ноги. Элис прижалась к нему ближе, пережидая лёгкое головокружение, и только потом ударила ладонью по плечу.   — Предупреждать надо.   — Так неинтересно. Тогда исчезает весь эффект.   — Ещё раз так сделаешь — превращу тебя в летучую мышь и запру в шкафу.   — Ты не сможешь превратить меня в летучую мышь.   Элис подняла подбородок. Дыхание у неё участилось, несколько каштановых прядей выбились из заколки и прилипли к виску.   — Ещё как смогу. Отец научил меня этому заклинанию. Ах, если летучая мышь тебе не подходит, могу предложить осла.   — Осла?   — Угу. Упрямого. Чтобы соответствовал характеру.   Астарион замедлил шаг и всмотрелся в её лицо, пытаясь понять, шутит она или действительно бережёт столь опасное заклинание.   — Беру свои слова обратно. Ты чудовищно талантлива, любовь моя. И почему до сих пор не упомянула об этом прекрасном семейном даре?   — Ждала подходящего случая.   — Угрозы во время танца. М-м-м… романтика.   К концу мелодии Элис почти перестала допускать ошибки в движениях. Астарион провёл её через последний поворот и удержал возле себя подольше.   — Видишь? Ни одной сломанной ноги. Моё мастерство снова спасло нас обоих.   Элис всё ещё пыталась отдышаться. Она убрала прядь со лба и положила ладонь ему на плечо, удерживая равновесие.   — Я наступила на тебя четыре раза.   — Три. Четвёртый удар я предотвратил. Не присваивай себе заслуги, которые по праву принадлежат мне.   Она сделала ещё один глубокий вдох. Румянец на щеках стал ярче, а улыбка шире. В изумрудных глазах заплясали озорные искорки.   — Потанцуем ещё?   Астарион демонстративно опустил глаза на сапоги и пошевелил пальцами ног, проверяя их сохранность.   — После того как я удостоверюсь, что обувь пережила первый. Я слишком дорожу этими сапогами и слишком мало доверяю твоему чувству ритма.   Элис щёлкнула его пальцем по носу.   — Самый невыносимый эльф во Вратах Балдура.   — Но танцевать хочешь именно со мной.   Она покачала головой и ушла в сторону напитков. Астарион проводил её взглядом, убедившись, что толпа не унесла Элис в противоположную часть зала, и направился к боковому коридору. Ему требовалась минута без тостов, музыки и людей, стремившихся пожать руку. Заодно можно было поправить ножны: один из возвращённых стилетов неприятно давил на голень. За поворотом послышался приглушённый стон. Астарион остановился. Всё веселье испарилось; рука скользнула к сапогу, и уже через секунду стилет оказался в ладони. Он бесшумно двинулся вдоль стены и выглянул за угол. Минтара прижимала Лаэзель спиной к стеллажу с книгами. Одна рука дроу лежала у неё на горле, один палец медленно проходил под линией челюсти. Вторая исчезала за поясом расстёгнутых брюк гитьянки. Запястье Минтары двигалось между их телами, и при каждом движении дыхание Лаэзель сбивалось. Гитьянка стиснула зубы, но новый выдох превратился в стон. Она запрокинула голову и ухватила Минтару за пояс, притягивая ближе. Нападения не происходило. Во всяком случае, ни одна из них не нуждалась в спасении.   Астарион убрал стилет остриём вниз и кашлянул.   — Кхм-кхм. Дамы, прошу простить вторжение. Я услышал подозрительный звук и решил, что кому-то угрожает опасность.   Лаэзель резко повернула голову. Зрачки были расширены, губы приоткрыты, а дыхание всё ещё не выровнялось.   — Уходи, вампир.   Минтара не отступила и не торопилась вынимать руку из её брюк. Только повернула лицо к Астариону, сохраняя невозмутимость.   — Если собираешься подглядывать, постарайся хотя бы не выдавать себя кашлем.   Астарион прижал свободную ладонь к груди.   — Подглядывать? Какая низкая клевета. Я явился спасать Лаэзель, но, как вижу, она уже в надёжных… очумелых ручках.    Пальцы Лаэзель сжались на поясе Минтары.   — Я сказала: уйди.   — Ухожу-ухожу. — Астарион отступил. — Не стану отвлекать вас от важных дипломатических переговоров. Продолжайте укреплять межрасовые отношения.   — Астарион, — предупреждающе произнесла Минтара. Угроза в её голосе прозвучала на удивление ласково. Только вот от этого она не стала менее убедительной.   — Ни слова больше. Моё присутствие здесь и без того стало неприлично долгим.   Он скрылся за углом. Вслед донеслось, судя по интонации Лаэзель, ругательство на языке гитьянки, а затем низкий, совершенно бесстыдный смех Минтары.   Через несколько минут Астарион вернулся в зал, продолжая ухмыляться. Элис ждала его возле колонны с двумя бокалами. Увидев его лицо, она протянула один, но не сразу отпустила ножку.   — Что случилось? Нашёл какую-то особенно ценную сплетню? Судя по твоей ехидной мордашке — да.    Он взял один бокал и оглянулся на коридор.   — Я только что стал свидетелем весьма интересного союза между Подземьем и Астральным планом.   Элис замерла с бокалом у губ и чуть погодя медленно опустила его.   — Минтара и Лаэзель?   Астарион перестал улыбаться ровно настолько, чтобы изобразить оскорблённое удивление.   — Ты знала и не рассказала мне?   — Ничего я не знала. — Элис оглянулась на коридор. — Но вчера Лаэзель спрашивала, означает ли приглашение выпить наедине интерес к поединку или к спариванию. Когда я уточнила, кто её пригласил, она велела не вмешиваться.   — И ты позволила мне войти в этот коридор совершенно неподготовленным?   — Так откуда мне было знать, что это произойдёт здесь. К тому же, ты выглядишь не особенно-то и травмированным.   — Я потрясён. Очень. — Астарион отпил вина и снова посмотрел в сторону коридора. — Хотя должен признать: они разрешили вопрос с поразительной ясностью.   Элис прищурилась.   — Что именно ты увидел?   Он задержал кубок возле губ и многозначительно поднял брови. До Элис, по всей видимости, дошло не сразу. Но затем щёки её вспыхнули.   — О-о-ох.   — Именно этот звук и привлёк моё внимание.   Она поперхнулась вином. Астарион забрал у неё бокал, похлопывая по спине.   — Осторожнее, любовь моя. Было бы крайне неловко пережить Горташа и погибнуть от удачной сплетни.   Элис откашлялась и вытерла пальцами выступившие слёзы.   — Только скажи, что ты молча ушёл.   Астарион выдержал паузу.   — Не могу. Мы ведь решили быть честными друг с другом.   Она закрыла лицо ладонью.   — Боги, и что ты им сказал?   — Всего несколько слов о дипломатических отношениях. Исключительно деликатно и со всем уважением к межрасовому сотрудничеству.   — Лаэ тебя прибьёт.   — Как видишь, я всё ещё жив. Или не жив — учитывая моё состояние. Но чтобы меня убить, Лаэзель придётся объяснить остальным, зачем она это сделала. Полагаю, это пока удерживает меня от немедленной смерти.   — А Минтара?   Астарион призадумался, уставившись в полупустой бокал.   — Вот Минтара просто убьёт. И, что особенно неприятно, даже не станет тратить время на объяснения.   Элис отняла у него свой кубок.   — Неужели я слышу обещание молчать?   — Ты слышишь обещание тщательно оценить риски перед каждой репликой. Большего от меня требовать жестоко.   Их разговор прервал молодой паж в форме Огненного Кулака. Он остановился перед Элис, поклонился сначала ей, а после Астариону.   — Верховный герцог просит вас и ваших спутников пройти в малую гостиную. Он желает поговорить без посторонних.   Астарион допил вино и вернул пустой кубок проходившему слуге.   — Вот и закончилась приятная часть вечера. Пойдём, пока Лаэзель не появилась раньше нас и не успела выдвинуть обвинение.   Элис взяла его под руку.   — Если промолчишь, я подтвержу, что ты всё время танцевал со мной.   — Прекрасно. Моё оправдание построено на женщине, которая едва не искалечила меня в первом же танце.   — Я могу передумать, — буркнула она.   — Уже молчу.  

🦇🦇🦇

 

Когда отряд собрался в малой гостиной, Лаэзель и Минтара уже находились там. Очевидно, воспользовались другим коридором. На лице гитьянки никаких следов смущения не обнаружилось — желтовато-зелёная кожа скрывала возможный румянец куда надёжнее эльфийской или человеческой. Выдавало её другое: обычно безупречно затянутый пояс был застёгнут на соседнюю пряжку, а одна косичка расплелась у виска. У Минтары недоставало застёжки на высоком воротнике. Астарион задержал взгляд на пустой петле, затем перевёл его на пояс Лаэзель. Гитьянка заметила. Разумеется. Глаза сузились и были готовы метать молнии. А он лишь лучезарно улыбнулся.   Рейвенгард стоял у камина, держа кубок в руке. Парадный меч и золотую цепь он успел снять; без них усталость стала заметнее. Он дождался, пока дверь закроется.   — Сегодня я благодарил вас от имени города, — начал герцог. — Однако публичная речь позволяет назвать имена, но почти не оставляет места для того, что действительно следует сказать.   Астарион вальяжно устроился в кресле и закинул ногу на ногу.   — Если вы собираетесь перейти к вознаграждению, мне вполне хватит земельного надела. Желательно с приличным особняком, слугами и винным погребом. Видите, я умею быть скромным.   Уилл приложил руку к щеке.   — Он шутит, отец. По крайней мере, я надеюсь, что шутит.   — Нисколько, — уточнил Астарион, разглядывая свои ногти. — Однако готов обсуждать размеры погреба.   Рейвенгард усмехнулся.    — Вернёмся к землям, когда город перестанет стоять на краю гибели.   — Я запомню. У меня превосходная память на обещания, связанные с недвижимостью и вином.   Сначала герцог обратился к Шэдоухарт.   — Вы сохранили мне жизнь в тюрьме и спасли моего сына. Я не забуду ни того, ни другого.   Шэдоухарт покрутила бокал за ножку. Её глаза скользнули к Уиллу, который уже собирался возразить.   — Тогда проследите, чтобы он хотя бы неделю не бросался под магические копья. У меня заканчивается терпение, а бинты во дворце уже кончились.   Уилл выпрямился, тут же поморщился и осторожнее опустился на спинку кресла.   — Неделю? Ты собиралась запретить мне покидать комнату целый месяц.   — Я пошла на уступку. — Она вздёрнула подбородок. — Цени моё великодушие, пока я не передумала.   — Это шантаж.   — Наконец-то ты начал понимать.   Уголок рта Рейвенгарда дрогнул. Затем он обратился к Даммону:   — Без ваших расчётов Стальные стражи убили бы гораздо больше моих людей. Вы нашли слабые места механизмов, которые мои солдаты прежде считали неуязвимыми.   Кузнец потёр шею.   — Я лишь показал, куда наносить удар. Остальные сделали тяжёлую часть работы.   Карлах хлопнула его по плечу. Вино качнулось у края кубка, и Даммон поспешно выровнял руку.   — Вы посмотрите на него. Как всегда скромничает. Красавчик врезал одной железяке прямо в привод, и рука у неё отлетела через половину комнаты.   Даммон повернулся к ней. В его лице появилось знакомое мягкое выражение, которое он, похоже, совершенно не умел скрывать.   — Я помню, Карлах. Я стоял достаточно близко, чтобы эта рука едва не прилетела мне в голову.   — Зато какой был удар!   Затем Рейвенгард поблагодарил Лаэзель за защиту входа. Она приняла слова с коротким кивком и сообщила, что оборона крепости всё ещё была организована, мягко говоря, неудовлетворительно. Гейлу герцог пообещал предоставить доступ к уцелевшим записям о Стальной страже, отчего волшебник сразу оживился и начал задавать уточняющие вопросы.   На имени Минтары Рейвенгард задержался. Астарион почти видел, как герцог перебирает подходящие формулировки для дроу, которая помогла ему вернуть город, а затем за один вечер запугала нескольких аристократов до необычайной щедрости.   — Ваш план позволил занять лестницы и перекрыть подкрепления Горташа, — наконец сказал Рейвенгард. — А переговоры с представителями знати обеспечили продовольствие для нижних кварталов.   Минтара спокойно пригубила вино.   — Их требовалось лишь убедить, что голодная толпа обойдётся им дороже нескольких мешков зерна.    — Боюсь спросить, каким именно способом ты их убеждала. Зная твои методы… — сказала Элис, скрещивая руки на груди.   — Я всего лишь указала на вероятные последствия. Достаточно подробно.    — Она не угрожала, — вмешался Астарион. — Просто описала будущее с таким удовольствием, что они решили его избежать.    Минтара наградила его долгим взглядом. Стоящая рядом Лаэзель усмехнулась.   Карлах Рейвенгард оставил почти напоследок.   — Приговор не исправит того, что сделал с вами Горташ, — произнёс он. — Суд не вернёт вам потерянные годы и прежнее сердце. Но все договоры, записи и имена его сообщников будут найдены. Тифлингов и других пленников, которых он продал или использовал для опытов, станут искать столько, сколько потребуется. Если кто-то ещё жив, город не прекратит поиски.   — Спасибо, — ответила она непривычно тихим и спокойным голосом после долгой паузы. — Для меня это много значит, солдат.   Рейвенгард принял её слова кивком и повернулся к Астариону.   — Вы вытащили Уилла из-под клинка Стального стража, а затем удерживали рану, пока Шэдоухарт проводила лечение.   Астарион опустил глаза на рукав. Белоснежная рубашка сидела идеально. На мгновение поверх ткани проступила алая кровь. Он моргнул, и рукав снова стал чистым.   — Не хотелось объяснять Элис, почему я вернулся без него, — вздохнул Астарион. — К тому же Уилл залил кровью превосходный дублет. Это создало между нами финансовые обязательства.   Уилл поднял кубок и улыбнулся.   — Я куплю тебе новый. После того как убедишь меня, что прежний действительно нельзя отстирать.   — Вот теперь мы разговариваем предметно. У тебя всё-таки есть задатки порядочного человека.   Рейвенгард не поддержал шутку. Он смотрел на Астариона слишком внимательно.   — Мой сын жив благодаря вам. Я сердечно благодарю вас за это.   Астарион поднёс кубок к губам и сделал глоток, выигрывая несколько секунд. Вино оказалось терпким и тёплым. Прекрасно. Можно было сосредоточиться на вкусе, на огне в камине, на чём угодно, лишь бы не на простом факте: отец благодарил его за спасение сына.   — Постарайтесь, чтобы он не растратил спасённую жизнь на первую благородную глупость, — произнёс Астарион, опуская кубок.   Рейвенгард посмотрел на Уилла.   — Боюсь, это потребует совместных усилий.   — Я вообще-то сижу рядом, — напомнил Уилл, глядя то на отца, то на Астариона.   — Именно поэтому мы говорим достаточно громко, — ответил герцог.   Карлах расхохоталась первой. За ней улыбнулась Шэдоухарт, Гейл поднял кубок, а Уилл покачал головой, безуспешно пытаясь скрыть собственную улыбку.   Наконец Рейвенгард подошёл к Элис.   — Вы вернули мне свободу, имя и возможность исправить то, что произошло с городом. Я представляю, какой ценой вашему отряду далась эта победа.   Элис поправила серебряную заколку, хотя та по-прежнему сидела именно так, как оставил её Астарион. Он уже знал этот жест. Элис всегда находила занятие для рук, когда её хвалили: поправляла волосы, проверяла ремень сумки, разглаживала рукав.    — М-мы сделали это вместе, — сказала она. — Если бы ребята не вытаскивали меня из ловушек, не спорили с каждым вторым решением и не останавливали перед особенно выдающимися ошибками, я бы не дошла даже до Лунных Башен.   — Поэтому я благодарю каждого из них, — ответил Рейвенгард. — Но направление выбирали вы. И они решили доверить вам свои жизни.   Пальцы Элис сильнее сжали край рукава. Астарион знал, что сейчас она начнёт объяснять, сколько раз ошибалась, кому обязана каждым успехом и почему хвалить следовало кого угодно другого, но только не её.   Она уже открыла рот.   — Да… Иногда им просто нужен был кто-то, кто скажет, куда идти. А когда я ошибалась, они помогали всё исправить. Наверное, поэтому я и не понимаю, за что именно меня хвалить.   — Это говорит в пользу их верности и вашей способности их слушать. Для правителя второе качество бывает полезнее уверенности в собственной непогрешимости.   Герцог поднял кубок.   — За тех, кто спас Врата Балдура от тирана, и за тех, кто не позволил им стать похожими на него.   Остальные последовали его примеру. Астарион посмотрел на Элис поверх кубка. Она встретила его взгляд и улыбнулась, немного смущённо, зато больше не пыталась спрятать руки в складках одежды. Он ответил ей лёгким движением брови и сделал глоток. Потом в большом зале снова заиграла музыка. К барабанам присоединились флейта и лютни, гости начали возвращаться к танцам, а Рейвенгарда окружили офицеры и представители городской знати. Пир продолжался ещё несколько часов, постепенно теряя торжественность: речи становились короче, смех — громче, а кубки всё реже успевали опустеть до того, как их наполняли заново. Ближе к полуночи усталость всё-таки взяла своё.  

🦇🦇🦇

  К полуночи Элис с трудом чувствовала ноги. Музыка доносилась уже издалека, приглушённая стенами гостевого крыла Высокого зала. Большинство приглашённых разошлись, оставив слуг собирать пустые кубки, залитые вином скатерти и опрокинутые стулья. Уилл ушёл одним из первых: временная трость, которую ему выдал лекарь после ранения, к концу вечера всё чаще принимала на себя его вес. Шэдоухарт проводила его в комнату и пообещала отобрать её, если он ещё раз вздумает размахивать ею во время спора, изображая маршальский жезл. Карлах и Даммон задержались во внутреннем дворе. Гейл увёл опьяневшего писаря обсуждать нетерийские руны, хотя по выражению лица писаря Элис так и не поняла, было ли это добровольное научное сотрудничество или особенно изощрённое похищение. Минтара и Лаэзель исчезли вместе ещё до последнего тоста. После рассказа Астариона Элис предпочла не выяснять, в какой именно части Высокого зала они продолжили укреплять отношения между Подземьем и Астральным планом.   Рейвенгард предложил всему отряду остаться до утра в гостевом крыле. Возвращаться ночью в таверну через переполненные улицы не имело смысла, к тому же Горташ всё ещё сохранял сторонников в городе. Элис согласилась. Наверное, ей следовало почувствовать себя в безопасности.    Астарион проводил её до комнаты. У двери Элис положила ладонь на ручку, но не нажимая, обернулась к нему.   — Ты придёшь?   Вопрос прозвучал слишком торопливо. Неужели после утреннего разговора она правда решила, что он станет держаться от неё подальше? Глупость. Астарион весь вечер находил её в толпе, касался поясницы, проходя мимо, приносил воду вместо очередного кубка вина и однажды молча поправил заколку, когда та начала сползать. И всё же Элис ждала ответа, следя за его лицом.   — Через несколько минут, — пообещал он. — Хочу убедиться, что Гейл не пообещал от имени всего отряда принять участие в каком-нибудь научном эксперименте. Или жениться на Шэдоухарт. С ним никогда нельзя быть уверенным до конца.   — Он почти трезв.   — Именно это меня и беспокоит, — произнёс Астарион. — Пьяный Гейл хотя бы читает только половину сносок.   Элис коснулась его предплечья.    — Постарайся не задерживаться. Я вряд ли продержусь в трансе долго, но… — Она запнулась, не зная, как объяснить внезапное нежелание оставаться одной. — Просто приходи.   Насмешка в его глазах смягчилась. Астарион накрыл её пальцы своей ладонью и на миг сжал.   — Любовь моя, я никогда не предпочту тебе пьяного волшебника. Даже если он предложит показать особенно редкий фолиант.   — Судебную газету ты мне уже предпочёл.   — Там была великолепная карикатура Горташа. У каждого из нас есть слабости.   Улыбка появилась сама, несмотря на усталость. Элис провела большим пальцем по его рукаву и наконец открыла дверь.   — Я буду ждать.   — Очень благоразумно. Кто-то должен проследить, чтобы я вернулся до рассвета.   Она вошла в комнату и закрыла дверь, всё ещё чувствуя на пальцах прохладу его кожи. Оставшись одна, Элис остановилась посреди спальни. После целого дня криков, музыки и разговоров тут было непривычно тихо. За дверью прошли двое Огненных Кулаков; один тихо сказал что-то другому, доспехи звякнули и снова наступила тишина.   Элис сняла плащ, положила серебряную заколку возле зеркала. Рядом лежал футляр с тремя нетерийскими камнями. Она начала расстёгивать платье. Пальцы плохо слушались: одну пуговицу пришлось расстегнуть дважды, другая выскользнула и запуталась в петле. Рёбра немного поднывали после боя с Горташем, а объятия Карлах наверняка добавили парочку синяков.   Она взглянула на камни. Фух. Все на месте. Гейл предлагал оставить камни в городском хранилище под охраной и несколькими слоями магической защиты. Элис отказалась. За последние месяцы ей довелось увидеть слишком много неприступных крепостей, запечатанных хранилищ и нерушимых договоров, чтобы продолжать верить подобным словам. Камни оставались при ней, заключённые в отдельные ячейки и окружённые рунами. Она коснулась замка. Металл оказался прохладным, защёлка не поддалась. Никто не мог пройти через гостевое крыло, миновать караулы Огненного Кулака и открыть футляр без шума. Здесь им ничего не угрожало. Хотя бы до утра.   Под рёбрами, казалось, шевельнулось чьё-то невидимое присутствие. Элис отдёрнула руку. Эйдос Рафаила отзывался на мысли о хозяине уже не впервые. Иногда возникало тепло, иногда — короткое давление за грудиной, будто там разворачивалось нечто слишком большое для эльфийского тела. Элис так и не поняла, способен ли Рафаил чувствовать её в ответ. Возможно, сейчас он знал, что она думает о нём. А возможно, её фантазия вновь бурно разыгралась. Она задёрнула шторы. Хватит. Только одна ночь без Горташа, Старшего Мозга, Рафаила и чужой воли в голове. Разве она слишком многого просит?   Оставшись в тоненькой сорочке, Элис легла поверх покрывала и сложила ладони на животе. Транс не приходил. За закрытыми глазами продолжали всплывать судейский стол, цепи на руках Горташа, Астарион на балконе и его слова о гурах. Архивы могли сохраниться. Они найдут документы, а вместе с ними, вероятно, и подробности, которые Астарион предпочёл бы не знать. Элис не могла пообещать ему, что прошлое окажется безобидным. Не могла заранее оправдать решение, которое едва понимала. Можно было остаться рядом, когда он всё-таки прочтёт дело. Не говорить ему, что он ошибается, если воспоминания окажутся хуже, чем он думает. Не оправдывать его поступок. Просто не позволить ему решить, что один жестокий выбор перечёркивает всё остальное. А потом мысли её снова понеслись со скоростью света. Что, если в архивах найдутся другие документы и решения? Очередные существа, которым он когда-то причинил вред и о которых даже не помнил? А если это воспоминание было только первым? И дальше будет только хуже? Элис зажмурилась. Довольно. Она уже слишком устала, чтобы снова перебирать худшие варианты один за другим. От этого ничего не изменится.   Она заставила себя отпустить эти мысли и сосредоточилась на памяти о своих родителях. Она выбрала тот день у реки.   Лес. Солнечные блики дрожат на папоротниках, между корнями лежат золотистые лучики солнца, а в просветах между деревьями мерцает вода. Река здесь широкая и спокойная; течение перекатывается через гладкие камни, разбивая отражение неба на подвижные голубые осколки. На берегу расстелен светлый клетчатый плед. Мама стоит на коленях и разбирает корзину с едой. Она достаёт завёрнутые в ткань пирожки, и повсюду разносится запах корицы с печёными яблоками. Элис ещё издалека узнаёт эти пирожки. Мама всегда делает края тонкими, а начинки кладёт столько, что сладкий сок просачивается сквозь тесто и остаётся на пальцах.   — Даже не думай брать до обеда, — предупреждает мама, не поднимая головы.   Элис замирает с протянутой рукой.   — Я… я только хотела проверить, не остыли ли они. — Она хмурится.   — Да-да-да, моя хитрая пташка, — ласково отвечает мама.   Мама наконец смотрит на неё. В её изумрудных глазах уже видно улыбку, и сердиться она совершенно не умеет, во всяком случае, на Элис. Ветер выбивает из каштановой косы тонкую прядь и укладывает поперёк щеки. Элис убирает её маме за ухо, а потом, не удержавшись, обнимает. Мама смеётся, прижимая дочь к себе и целуя в висок. Можно остаться так навсегда. Уткнуться лицом ей в плечо, слушать знакомый смех и никуда больше не идти. Рядом тяжело вздыхает отец. Он уже успел стянуть сапоги и устроиться на пледе, вытянув длинные ноги к солнцу. Один сапог лежит у корзины, второй каким-то образом оказался возле корней дерева. Отец подпирает щёку кулаком и смотрит на них с преувеличенно скорбным видом.   — Лианна, я начинаю тебе завидовать. Наша дочь тебя обожает, а собственного отца, судя по всему, еле терпит.   Мама не выпускает Элис из объятий и качает головой.   — Ты сам виноват, Адриан. Нужно было встать в пять утра, сделать тесто, начинку и испечь пирожки, а не читать до рассвета.   — Вот, значит, как покупается детская любовь. И почему мне никто не сказал раньше?   — Ты бы всё равно испортил тесто, — замечает Элис, выглядывая из-за маминого плеча.   Отец прижимает ладонь к груди.   — Дочка! И как только у тебя язык повернулся такое сказать? Я посвятил этой семье лучшие годы, а меня обвиняют в неумении готовить. И вообще, в тот раз я сам замариновал мясо и пожарил его на костре. И тогда я не слышал никаких претензий в свой адрес. Только довольное чавканье, причём от обеих.   Элис хихикает, высвобождает одну руку и тянется к нему.   — Иди сюда, раз уж тебе так одиноко.   — Ну вот теперь меня приглашают из жалости…   Он ворчит, но сразу подаётся к ним. Элис обхватывает отца за шею и притягивает ближе; Адриан заключает обеих в объятия, чуть не опрокинув корзинку. Лианна возмущённо просит не раздавить пирожки, отец уверяет, что держит ситуацию под полным контролем, а его локоть в этот самый миг задевает свёрток с хлебом.   Они смеются втроём. Элис оказывается зажата между ними, щекой прижимаясь к маминому плечу, а затылком — к груди отца. Его подбородок упирается ей в макушку.   Адриан первым ослабляет руки.   — Если мы продолжим, твоя мать обвинит меня в порче обеда.   — Потому что ты действительно на нём лежишь, — говорит Лианна.   Отец заглядывает себе за спину и обнаруживает под краем плаща смятую салфетку.   — Никаких доказательств.   Пока родители спорят, Элис выскальзывает из объятий, вскакивает и бежит к реке. Трава щекочет босые ступни. Первый шаг в воду обжигает холодом, но она всё равно идёт дальше, пока течение не обхватывает лодыжки.   — Элис! — Мамин голос звучит строго ровно до того мгновения, когда в нём появляется смех. — Вода ещё холодная. Вылезай, иначе простудишься.   — Я только ножки намочу!   Она делает ещё два шага. Вода уже доходит почти до колен.   — Адриан, забери оттуда свою бесстрашную дочь, пока она не посинела.   Отец с тяжёлым вздохом поднимается с пледа.   — Когда она крадёт пирожки, то твоя дочь. Стоит ей полезть в ледяную реку — и она сразу моя.   — Именно так.   Адриан закатывает штаны до колен и входит в воду, шипя от холода. Элис пятится, стараясь не рассмеяться слишком громко.   — Юная леди, вы слышали свою мать. Немедленно на берег.   — Ты сначала поймай меня.   Она зачерпывает воду обеими ладонями и выплёскивает ему прямо в грудь. Адриан замирает. С мокрой рубашки стекают тонкие струйки. Отец медленно опускает глаза на расплывающееся пятно, затем смотрит на Элис. В его лице появляется такое оскорблённое изумление, что она уже не может сдержаться и хохочет.   — Ах ты маленькая проказница, — произносит он, нагибаясь к воде. — Ну, держись. Сейчас ты у меня получишь.   — Адриан, даже не думай! — предупреждает мама с берега.   Отец взмахивает обеими руками, поднимая целый веер брызг. Холодная вода обрушивается на Элис с головы до ног. Она визжит, заслоняется ладонями и тут же бросается в ответную атаку. Через несколько мгновений они оба промокают насквозь. Адриан громко смеётся, распугивая птиц, сидящих на ближайших ветвях. Лианна стоит на берегу, уперев руки в бока и изо всех сил пытаясь сохранить строгое лицо.   Элис зачерпывает новую горсть воды, но отец успевает перехватить её за талию и поднять над рекой.   — Попалась!   — Отпусти! Мама, скажи ему!   — Я предупреждала вас обоих, — отвечает Лианна, смеясь. — Теперь будете сохнуть на солнце и не получите пирожков, пока не переоденетесь и не согреетесь.   Адриан несёт Элис к берегу, а она обхватывает его за шею, всё ещё смеясь и пытаясь стряхнуть воду с волос ему за ворот. Мама встречает их у пледа с большим полотенцем. Сначала укутывает Элис, растирает ей плечи и целует в мокрый лобик, затем набрасывает край ткани на Адриана.   Отец наклоняется, чтобы под полотенцем хватило места всем троим. Мамины руки обнимают Элис за плечи, отец прижимается щекой к её макушке и жалуется, что стал жертвой сразу двух бессердечных эльфиек. Элис знает, что через минуту мама всё равно даст ей пирожок. Самый большой, с запечённым яблочным соком на краю.   Лианна тянется к корзине.   — Ладно, один можно. Только…   Её голос искажается. Элис не сразу понимает, что изменилось. Смех отца всё ещё звучит над головой, мамины руки всё ещё лежат на плечах, солнце греет мокрую ткань. Потом она смотрит на реку. Вода темнеет от дальнего берега. Чернота движется против течения, пожирая солнечные блики и отражения деревьев. Там, где она проходит, поверхность делается гладкой и неподвижной, похожей на полированный обсидиан.   — Мама?..   Лианна продолжает говорить, но слова растягиваются, становятся низкими и неразборчивыми. Её ладони на плечах Элис тяжелеют. Адриан что-то произносит, только его голос доносится уже издалека. Элис моргает. Лес исчезает. Под ногами простирается полированный обсидиан; в его глубине движутся багровые прожилки, будто глубоко внизу текла раскалённая лава. А вокруг красноватая тьма, уходившая во все стороны.   Транс. Она всё ещё лежала на покрывале в гостевом крыле Высокого зала. За дверью дежурили Огненные Кулаки. Астарион скоро вернётся. Нужно просто открыть глаза. Элис попыталась позвать тело, как привыкла делать, выходя из транса: пошевелить пальцами, почувствовать ткань под спиной, открыть по-настоящему глаза. Ничего. Она отступила. Каблук стукнул по обсидиану, и эхо ушло в темноту, возвращаясь со всех сторон.   — Астарион?   Пустота поглотила имя. Впереди открылась вертикальная трещина, полная багрового пламени. Из неё вышел Мефистофель. Архидьявол остановился в нескольких шагах.    — Что вы… как… — Голос её срывался. — Как вы здесь оказались? Где Рафаил?    Мефистофель не ответил. Лишь отступил на полшага в сторону, освобождая проход. Из пламени появился Рафаил. Элис поначалу не узнала его. Он ссутулился. Кожа приобрела сероватую бледность и обтянула скулы; щёки впали, возле рта пролегли резкие складки. Колени его дрожали, он качнулся, и Мефистофель поймал сына за плечо прежде, чем тот осел на обсидиан. Затем притянул к себе. Рафаил дёрнулся. Его пальцы слабо впились в предплечье отца — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли цепляясь за единственное, что позволяло ему стоять.   — Ты, — шёпотом произнёс Рафаил.   Одно слово отняло у него много сил. Губы побелели, дыхание сбилось, пальцы крепче сжались на рукаве Мефистофеля. Под рёбрами Элис чужая сущность отозвалась толчком, будто узнала своего владельца и рванулась ему навстречу.   Она прижала ладонь к груди.   — Я ничего у тебя не брала.   Рафаил попытался шагнуть к ней, но Мефистофель перехватил его поперёк груди и удержал. На миг лицо Рафаила исказилось; затем он снова собрал его в знакомую презрительную маску.   — Моё, — прохрипел он. — Ты… отдай… моё.   За спиной Элис возникло ещё одно присутствие. Жар коснулся затылка и медленно прошёл вдоль позвоночника. Мышцы окаменели, не позволив Элис ни повернуться, ни отступить. Даже пальцы остались прижатыми к груди.   Мефистофель отвёл от неё глаза и склонил голову.   — Владыка Асмодей.   Внутри всё сжалось. Элис никогда не видела правителя Девяти Преисподних. Она знала о нём по книгам, молитвам и историям, которыми Адриан пугал её в детстве, пока Лианна не запрещала рассказывать подобное перед сном. Сейчас разум отказывался удерживать облик Асмодея целиком. Стоило попытаться рассмотреть стоявшего за спиной, как детали распадались в багровом свете: край алой одежды, чёрный посох, две пары рогов, рука с пугающе человеческими пальцами.   — Верни эйдос, — глубоким голосом велел Асмодей.   Рафаил напрягся в руках отца. Элис ожидала, что он снова попытается идти сам, но Мефистофель не дал ему такой возможности. Архидьявол обхватил сына за талию и повёл вперёд. Шаг. Ещё один. Носок сапога Рафаила задел обсидиан. Он споткнулся, пальцы судорожно вцепились в рукав отца, однако взгляд остался прикован к груди Элис.   — П-подождите. — Она попыталась поднять руки, но невидимая сила удерживала их возле тела. — Я отдам. Слышите? Заберите Эйдос, если он вам так нужен. Я… я не стану сопротивляться.   Никто не ответил. Элис дёрнулась, проверяя невидимые путы. Мышцы отозвались болью, но руки не сдвинулись ни на дюйм. Рафаил был уже совсем близко, и теперь она видела, насколько тяжело ему даётся каждый вдох. Кожа возле висков казалась почти прозрачной, ожоги на шее растрескались, а по лбу выступила испарина. Только глаза становились всё ярче.    — Только меня не трогайте, — затараторила Элис. — Заберите своё и уходите. Не касайтесь моей души, моих воспоминаний или… чего бы там ни было. Вам нужен эйдос — получите его. Остальное принадлежит мне.   Мефистофель чуть наклонил голову, разглядывая её с любопытством.   — Ты полагаешь, что здесь обсуждают условия?   К горлу подкатила тошнота. Элис заставила себя встретить его взгляд.   — Я полагаю, что имею право знать, что вы собираетесь со мной сделать.   Конец посоха Асмодея ударил об обсидиан. Багровые прожилки под ногами вспыхнули. Невидимая хватка до боли выпрямила спину Элис, отвела руки от груди и запрокинула ей голову. Она попыталась закричать, но смогла лишь втянуть воздух сквозь сжатое горло.   — Твоё право здесь ничего не значит, — произнёс Асмодей.   Мефистофель остановил Рафаила перед ней, удерживая одной рукой за талию. Вблизи сходство между ними проступало особенно ясно, однако рядом с отцом Рафаил казался истончённой, неудачной копией самого себя. Он поднял правую руку. Пальцы дрожали настолько сильно, что не смогли удержаться на нужной высоте. Кисть опустилась, бессильно задев собственную грудь.  Мефистофель наблюдал за ним пару секунд, а затем перехватил запястье сына и поднял его руку.   Рафаил попытался вырваться.   — Я могу… сам, — процедил он, однако голос сорвался на последнем слове.   — Тогда сделай, — спокойно ответил Мефистофель, ослабляя хватку.   Рука Рафаила тут же опустилась.    — Рафаил, — позвала Элис. Ей не удалось скрыть дрожь в голосе. — Забери Эйдос. Только его. Прошу тебя.   Рафаил молчал. Мефистофель встал за его плечом. Одной рукой продолжал удерживать сына, другой сомкнул пальцы поверх его кисти. Рафаил стиснул зубы. Их руки двинулись к Элис вместе.    Она ощутила прикосновение. Кто-то тряс её за плечи.   — Элис!   Она вскочила с криком. Смятые простыни. Приоткрытая дверь. Полоса света на полу. Чьё-то лицо, находящееся слишком близко. Элис ударила. Ногти прошлись по щеке. Голова Астариона мотнулась в сторону, на бледной коже проступили четыре красные полосы. Он отпустил её мгновенно и отступил от кровати, подняв обе руки.   — Тихо. Это я. Ты в комнате.   Элис не сразу поняла слова. Она всё ещё видела перед собой лицо Рафаила, чувствовала прикосновение его пальцев и не могла отделить его руку от рук Астариона. Элис схватилась за сорочку и порвала её. Потом провела ладонью по груди, ожидая обнаружить кровь, ожог или разорванную кожу. Ничего не было.   — Они… они б-были здесь, — выговорила она. — Только что. Они…   Астарион быстро осмотрел комнату: окно, приоткрытую дверь, пространство возле шкафа. Рука опустилась к голенищу, в котором лежал кинжал.   — Кто?   — Мефистофель. Р-Рафаил был с ним. И… Асмодей.   Пальцы Астариона остановились. Он некоторое время смотрел на неё.    — Асмодей, — повторил он тише. — Владыка Девяти Преисподних лично явился в твой транс вместе с Мефистофелем и его полудохлым отпрыском?   Элис быстро кивнула. Всё вокруг закружилось, а в глазах потемнело. Она попыталась спустить ноги с кровати, чтобы убедиться, что снова управляет телом. Ступни коснулись пола. Колени не удержали. Астарион подался вперёд и подхватил её под руки.   — Не трогай меня! — выкрикнула она, отстраняясь.   Он отпустил. Элис пошатнулась, и сама вцепилась в его запястье, чтобы не упасть. Под пальцами оказалась знакомая прохладная кожа. Не когти. Не Рафаил.   — Нет… подожди. Прости. Я не хотела. Просто он… они хотели коснуться меня, а потом ты, и я…   Она не знала, что произошло между этими прикосновениями. В памяти оставался провал, и от попытки заглянуть в него начинало мутить. Астарион медленно опустился перед ней на одно колено. Обе руки он держал на виду; ту, за которую держалась Элис, даже не пытался высвободить.   — Посмотри на меня, — спокойно сказал он. — Не на дверь. Не на окно. Только на меня.   Элис заставила себя сосредоточиться на его лице. Серебристые волосы растрепались. Ворот рубашки был расстёгнут, на щеке четыре алые полоски от её ногтей. Рубиновые глаза внимательно следили за каждым её движением, а между бровей залегла знакомая складка. Астарион. Гостевая спальня Высокого зала. Горташ в тюрьме. Пир закончился. Она дома — нет, не дома. Но здесь. В своём теле.   — Я тебя поранила, — прошептала Элис и подняла свободную руку к его лицу, но остановила пальцы, не дотронувшись.   — Моё несравненное лицо переживёт четыре царапинки. К тому же вампирская регенерация их быстро затянет, не оставив и следа. — Астарион попытался улыбнуться. — Сосредоточься лучше на себе. Ты можешь вдохнуть?   Элис попробовала. Первый вдох получился коротким и рваным.   — Медленнее, — сказал он и поднял ладонь, показывая ритм. — Не нужно глубоко. Просто вдохни. — Она повторила. На этот раз лёгкие подчинились. — Теперь выпусти воздух. И ещё раз.    Она проделала это упражнение несколько раз до того момента, пока комната не перестала кружиться.   — Что они сделали? — спросил Астарион, когда её дыхание немного выровнялось.   Элис закрыла глаза, пытаясь восстановить последовательность. Лес. Мама. Папа. Река. Чёрный обсидиан. Мефистофель. Ослабевший Рафаил. Голос Асмодея. Рука над сердцем. Дальше — ничего.   — Не знаю. — Она сильнее вцепилась в его запястье. — Они пришли за эйдосом. Асмодей приказал Рафаилу вернуть его, а Рафаил подошёл ко мне. Я сказала, что отдам, если они не тронут остальное. Он коснулся меня… потом ты меня разбудил. Я не понимаю, почему они пришли втроём…   Астарион нахмурился.   — То есть ты не помнишь, как он его забрал?   Она пожала плечами.   — Я даже не знаю, забрал ли.   Элис прислушалась к себе. Личинка по-прежнему пряталась где-то за глазом. На столе лежал футляр с нетерийскими камнями; их присутствие ощущалось тем же смутным давлением, что и прежде. Сердце билось быстро, но ровно. Руки слушались, память оставалась на месте: мама смеётся у реки, отец несёт её на берег, Астарион смотрит на неё через зал. Никакой пустоты. Никакой боли. Вообще ничего непривычного.   Элис провела ладонью по груди ещё раз и натянула на неё остатки ткани, прикрывая.   — Всё осталось как прежде, — заверила она.   — Это должно меня успокоить?   — Не знаю. Меня не успокаивает.   Астарион поднялся не сразу. Сначала осторожно развернул запястье в её пальцах и накрыл её руку своей ладонью, оставляя ей возможность отстраниться. Элис не отняла руку.   — Проверь воспоминания, — сказал он. — Что-нибудь важное. То, что принадлежит только тебе.   — Я помню родителей. Пикник, реку, пирожки с яблоками. Отец окатил меня водой, мама смеялась.   — А меня?   Элис открыла глаза.   — Тебя тоже помню.   — Восхитительно. Значит, твоя память не лишилась самого ценного содержимого.   Элис видела, как он следит за её лицом, ожидая заминки или неправильного ответа. Она переплела их пальцы.   — Недавно ты купил мне масло для волос и сделал вид, что это исключительно ради собственного эстетического комфорта. Первая наша встреча с тобой была незабываемой, очень романтичной: ты приставил кинжал к моему горлу. А спустя какое-то время, тайком залез ко мне в палатку, пока я была в трансе, и собирался тихонечко испить моей крови. Только я тогда вскочила и чуть не запульнула в тебя огненный шар. А, ну и потом ты меня чуть не осушил. После убийства Касадора ты плакал, а потом пригрозил убить любого, кто осмелится об этом заговорить. Сегодня утром ты сказал, что любишь меня, и сразу пожаловался на собственную сентиментальность. Вроде бы ничего не забыла.   Астарион моргнул.   — Достаточно, — торопливо произнёс он. — Память в полном порядке. Даже прискорбно хорошем.   — Я ничего не чувствую. Ни эйдоса, ни его отсутствия. До этого он не отзывался или отзывался. Не знаю почудилось ли мне это. И я понятия не имею, как проверить, забрали его или просто заставили замолчать.   — Тогда это проверит Шэдоухарт. И Гейл, если пообещает не превратить осмотр в лекцию на три часа.   — Сейчас?   — Нет, через неделю. Дадим Асмодею достаточно времени вернуться и оставить письменную расписку об изъятии.   Элис устало посмотрела на него. Астарион поднял руку.   — Да, знаю. Не смешно. Я живу в исключительно тяжёлых условиях.   Она потянулась к царапинам на его щеке, нежно проводя пальцами рядом, не касаясь повреждённой кожи.   — Прости меня.   — Ты очнулась после визита трёх дьяволов, один из которых прежде пытался забрать твою душу и мою в придачу, а другой правит всеми Преисподними. Думаю, мне придётся проявить редкое великодушие.   — Кстати, Рафаил выглядел ужасно. Ещё хуже, чем тогда в Доме Надежды.   — Какая трагедия.   — Астарион.   — Я понимаю, — перебил он, и насмешка сразу исчезла. — Ты пытаешься сказать, что он был настолько слаб, что Мефистофелю пришлось привести его к тебе. Эйдос мог забрать только сам владелец.   Элис кивнула.   — Он едва стоял, но, когда подошёл, я почувствовала… не знаю. Будто что-то внутри узнало его.   — И после этого провал.   — Да.   Астарион посмотрел на футляр с камнями, затем на дверь.   — Прекрасно. Разбудим Шэдоухарт, Гейла и, возможно, половину местного духовенства. Не каждый день Владыка Ада лично вмешивается в чужой транс.   Он поднялся и сел рядом, оставив между ними немного пространства. Элис сама придвинулась и положила голову ему на плечо. Астарион медленно приобнял её, не смыкая рук до конца. Элис закрыла глаза и позволила себе просто посидеть рядом.   — Тебе точно не больно? — обеспокоенно спросил Астарион.   Элис проверила ещё раз. Грудь, голова, руки, личинка. Всё ощущалось привычно.   — Нет. Только страшно из-за того, что я не всё помню.   — С этим я, к сожалению, знаком.   Его ладонь медленно прошлась между её лопаток.    — Мы выясним, что сделали эти черти.   В дверь постучали. Три удара заставили их одновременно повернуть головы. Астарион вскочил. В ладони тут же появился кинжал.   — Кто?   — Открой, дитя ночи, — раздался сухой голос. — Время твоих страхов ещё не настало. Иные уже стоят у порога.   Астарион скривился.   — Боги... Костяной, а я уже начал надеяться, что вечер исчерпал запас неприятных визитов.   Он посмотрел на Элис, дождался её кивка и открыл дверь, не убирая оружия. Иссохший стоял в коридоре, опираясь обеими руками на посох. Свет настенных свечей дрожал за его спиной, углубляя тени на лице.   — Если ты явился с очередной загадкой, выбери другую ночь, — сказал Астарион. — Эта уже переполнена архидьяволами и семейными драмами.   — Ночь избрала вас прежде, чем вы избрали её.   — Прелестно. Как я мог надеяться на понятный ответ?   Элис встала с кровати и на дрожащих ногах подошла поближе.   — Что случилось?   Иссохший взглянул на неё.   — Цепи разорваны. Пока город пил за падение тирана, Старший Мозг сделал первый шаг к свободе.   С нижнего этажа донёсся крик. Он оборвался на высокой ноте, а спустя мгновение с площади ответил другой. Где-то ударил тревожный колокол. Астарион бросился к окну и рванул штору в сторону. Элис поспешила следом и вцепилась пальцами в край подоконника. Горожане бежали от ворот Высокого зала. Огненные Кулаки пытались выстроиться поперёк площади, оттесняя толпу от лестницы. Возле фонтана мужчина упал на колени и схватился за голову. Его спина выгнулась. Кожа на лице задвигалась, натягиваясь изнутри, затем череп раскрылся и среди крови показались влажные щупальца. У Элис свело желудок. Второй эльф рухнул возле лестницы. Бежавшая рядом женщина схватила его за плечи, пытаясь поднять, но стражник оттащил её прежде, чем превращение завершилось. Потом упал третий. Тревожные колокола зазвонили по всему городу. Остатки праздничной музыки оборвались один за другим; над площадью остались крики, звон металла и команды Огненных Кулаков. Элис стиснула край подоконника. Слова Горташа вернулись с отвратительной точностью: когда ваши соседи начнут рвать собственные лица и превращаться в иллитидов, вспомните не меня. Вспомните этот суд.   Неужели он знал что-то или же на это и рассчитывал? Чёрт. Элис оттолкнулась от подоконника.    — Нужно разбудить остальных, — сказала она. Первые слова прозвучали глухо, зато продолжение уже обрело привычную твёрдость. — Позвать Рейвенгарда, Пирс и командиров городского караула. Если превращения начались в других районах, нам нужны сообщения со всех постов.