Глава 3. Взятие на проходе

      Снег валит стеной. Крупные, влажные хлопья липнут к ресницам, забиваются за воротник и тают на лице колючими каплями. Видимость паршивая. Алла посильнее натягивает меховые варежки. Грубый брезентовый поводок натягивается струной. Фунтик роет носом сугроб. Он забавно фыркает, выбрасывая из-под лап снежную пыль, и периодически замирает.       Холод уже пробирается под куртку, кусая за локти. Лыкова мечтает о кровати и кружке ягодного чая. Но Фунтику нужно закрыть план по супер важным собачьи делам.       Они сворачивают в узкий проход между серыми пятиэтажками, где ветер свистит особенно надрывно, завывая в пустых металлических качелях на детской площадке. Аллу догоняет шум шагов — четкий, размеренный хруст под подошвой ботинок.       Справа равняется мужчина. Серый кашемир сливается с вечерней темнотой, а идеальная осанка выдает человека, привыкшего носить форму. Он не смотрит на нее — взгляд устремлен куда-то в бесконечную белизну впереди.       — Алла Филипповна, погода, конечно, совсем не прогулочная, — без единой интонации сочувствия.       — Вы кто? — Алла замирает, дергая поводок на себя. Фунтик недовольно оборачивается, морда облеплена снегом.       Подворотня, темнота, глухая собака и человек в сером — идеальные декорации для финала. Белов? Неужели Саша все-таки решил, что пуля будет эффективнее?       — Меня зовут Игорь Леонидович. Федеральная служба безопасности.       — Ого, — выдыхает Алла, и облачко пара изо рта тут же растворяется. — Это что же я такого сделала, что сразу ФСБ?       Фунтик навостряет уши, глядя на Игоря Леонидовича своими «пуговками», но тут же теряет интерес. Размашисто виляя хвостом, он подходит к углу бетонной многоэтажки, и, задрав лапу, оставляет «подпись» на ледяной корке.       — Вы сделали достаточно, Алла Филипповна. Ваша статья про Зорина и Белова… как брошенный в воду камень. Круги ушли слишком далеко. И теперь нам нужно обсудить, куда они приведут. Вас и Александра Николаевича.       У Лыковой внутри все сжимается. Правило у нее одно, железное: не играет ни на чьей стороне. Ни за белых, ни за черных, ни за бандитов, ни за ментов. Только за себя. Потому что стоит один раз под кого-то лечь — и все, суши весла. Предать себя — это самое последнее, после этого уже не отмыться.       — Не вижу в этом смысла, Игорь Леонидович, — говорит она, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода (или от нервов, хрен его разберет). — Я не выступаю на чьей-то стороне. Только сама по себе. Всегда, — добавляет, чтобы фээсбэшник в голове точно зафиксировал.       Игорь Леонидович едва заметно кивает. Вежливый такой, аж тошно.       — Конечно. Я об этом и не прошу, Алла Филипповна. Просто сейчас мы… — он делает паузу, — нуждаемся в ваших статьях про Белова. Уверен, у вас еще достаточно материала на него, хватит не на один номер.       В башке щелкает счетчик. ФСБ хочет, чтобы она сливала Белова? Хотят сделать из нее инструмент. Ну-ну. Страх никуда не уходит, он сидит где-то в районе желудка холодным комком, но любопытство и жажда наживы (информационной, конечно) перевешивают. Лыкова же азартная, пиздец просто. Если уж играть, то по-крупному.       — А если нет? — она смотрит Игорю Леонидовичу в глаза. Идет ва-банк, хер ли терять. — Поделитесь инфой? Или так, чисто на моем энтузиазме выехать хотите?       Если этот чекист сейчас улыбнется — значит, зацепила. Если пристрелит — по крайней мере, не придется завтра снова тащиться в эту метель.       Этот тип ухмыляется. Несильно так, краешком рта, но у Лыковой внутри все так и подпрыгивает от злости. Ему смешно? Оборжаться, блин.       Нашел, видимо, клоуна в юбке.       Мороз щиплет щеки, а пар вырывается изо рта. Алла прячет выбившуюся прядь волос под шапку.       Стоит и ждет. Соскакивать с собственных слов — это вообще не про нее. Если уж пришлось ляпнуть, то и стоять нужно до конца. Иначе такого журналиста быстренько сожрут и не поперхнутся. Фээсбэшник, судя по всему, соображает быстро. Улыбочка его тухнет, сменяясь привычной маской «государственного человека».       — Я слышал, журналисты работают на уровне, — выдает он. — Думаю, информации у вас и так достаточно.       Алла хмыкает. Громко так, с издевкой.       Ну зашибись!       Схема старая как мир: нашли себе удобную собачку и думают, что приручат. Поманят куском колбасы — в данном случае каким-нибудь «эксклюзивом» из архивов Лубянки — и Аллочка тут же побежит батрачить на ФСБ, радостно повиливая хвостиком.       Хрен вам по морде, господа чекисты.       Алла, скорее, кошка, которая гуляет сама по себе и иногда кусает кормящую руку. Из принципа.       — Знаете что, Игорь Леонидович? Я буду публиковать только то, что сама посчитаю нужным. Вот захочу — напишу про Белова, и вам повезет. Но делать что-то по вашей указке я не собираюсь.       Разворачивается на пятках, едва не поскользнувшись.       — До свидания, — бросает через плечо.       Уходит, не оборачиваясь. Лыковой его ответ вообще в жопу не уперся. Разговор вышел паршивый. Внутри — мерзкое чувство, будто вляпывается Аллочка в какое-то дерьмо. И отмываться придется долго.       Дергает поводок — Фунтик, зараза, засматривается на какую-то ворону.       — Пошли, герой, — ворчит Алла под нос, ускоряя шаг. — Домой хочу. Чаю и чтобы никто не трогал.       Лыкова физически чувствует взгляд Игоря Леонидовича между лопаток. Но оборачиваться нельзя. Главное — не оборачиваться.       

***

      Алла сдает пальто в гардероб «Жар-птицы». Взамен получает деревянный номерок. Все, назад пути нет. С порога в нос шибает густой запах «богатой жизни»: смесь дорогого парфюма, табачного дыма и чего-то еще приторно-сладкого. Жратвы, наверное. Или кокса. Лыкова этому совсем не удивится.       Внутри — натуральный паноптикум. Весь жир московского общества в одном флаконе: серьезные пацаны в малиновых пиджаках (а те, кто поумнее, уже в приличных костюмах), политики, товарищи из органов и всякая богема, косящая под интеллигенцию. Алла в эту тусовку не вписывается от слова совсем. Но выглядит она сегодня — просто пиздец как круто. Грех не признать.       Платье короткое облегает все, что надо, а ноги в нем кажутся бесконечными. Божественный вид, реально. Собственно, на это и расчет. Приманивать Каверина на цитаты из классиков — дохлый номер, а вот на такие «аргументы» мужики ведутся всегда, будь они хоть трижды женаты. Информация сама себя из Каверина не вытрясет, надо подмасливать.       Лыкова проходит мимо столов. Народу — тьма. Кто-то режется в покер, у кого-то карты, а кто-то просто вливает в себя литры вискаря, закусывая морепродуктами. Алла глядит на столы и офигевает: креветки размером с кулак, крабы, какие-то лобстеры... Люди жрут это так, будто завтра наступит дефицит всего на свете. Обожраться же можно! Это же какая степень зажратости должна быть?       Каверина Аллочка находит быстро. Лицо знакомо по сводкам и фоткам. Сидит за покерным столом, надутый, как индюк. Делает ставку — полторы сотни баксов. Видимо, бабла у него куры не клюют.       Платье слегка приподнимается при ходьбе. Пусть смотрит, Алле не жалко, лишь бы заговорил.       — Владимир Евгеньевич, — произносит она. Приподнимает уголки губ.       — Алла Филипповна! — тут же восторженно взрывается Каверин. Ох, как официально. Любопытно, сколько это продлится. — Сейчас закончится партия, и я весь ваш! Шампусика? — Каверин даже не ждет ответа, просто вскидывает руку вверх. — Официант, шампанского даме!       И все, блять, процесс запущен.       Не успевает Аллочка и глазом моргнуть, как в руке оказывается ледяной бокал с пузырьками. Стоит, пригубляет игристое и наблюдает, как этот индюк за следующие пять минут сливает еще шестьсот баксов. Идиот, честное слово. С такой тактикой ему только в «Дурака» на раздевание играть, и успешно пролетит.       — Не мой день, — бросает он, когда наконец вылезает из-за стола.       Оправдывается он, ага. Как будто Алле не по барабану.       Они перемещаются подальше от центра. У бара потише, и шансов, что их подслушает какой-нибудь хмырь, на порядок меньше. Паренек-официант в отутюженной форме «Жар-птицы», завидев Каверина, несется так, будто у него моторчик в заднице. По первому щелчку приносит поднос с бутербродами. Икра, естественно. Красная, черная — жирно, дорого, богато.       Раз уж Алла пришла, будет потчевать. Впивается зубами в бутерброд, чувствуя, как икринки лопаются на языке.       Каверин тем временем заказывает себе виски и опрокидывает бокал, даже не поморщившись. Заливает горючее в горло, как в бензобак.       — Алла Филипповна, — он придвигается чуть ближе, и Лыкова чувствует запах его парфюма вперемешку с алкоголем. — Не могу не спросить… Как вам вообще хватило смелости? Опубликовать такую статью, порочащую имя нашего драгоценного Сашеньки Белова?       Глаза у него масляные, хитрые. Он явно пытается прощупать почву. Это вообще не его ума дело.       — Это моя работа, Владимир Евгеньевич, — равнодушно пожимает плечами Алла, стараясь выглядеть максимально отстраненно. — Кто-то же должен писать правду.       А сама косится на сумочку. Там диктофон работает уже хрен знает сколько времени, а пока ничего полезного так и не звучит. Если этот хрен не перейдет к делу в ближайшие десять минут, батарейка просто сдохнет, и Алла останется без сенсации.       — Работа, значит... — Каверин усмехается. — Ну-ну.       — Владимир Евгеньевич, я бы хотела про восемьдесят девятый год узнать, — говорит Алла, делая максимально вальяжный глоток шампанского. Пузырьки бьют в нос, но она держит лицо. — На Белова тогда уголовку завели, и дело-то вы вели. С какого перепуга все вдруг заглохло?       Каверина аж передергивает. Прямо физически заметно: плечо дергается, рожа кривится, будто лимон целиком зажевал. Алле его жалко так же, как преступников. Она сюда не сопли ему вытирать пришла, а факты из глотки выдирать.       — Ну, связи у этого сукина сына уже тогда были ломовые, — Каверин зло так цокает зубом и вливает в себя остатки вискаря. — Подсуетились за него, а нам сверху по шапке прилетело: «Закрыть нахер и забыть». Там такие люди вещали, что спорить — себе дороже, в асфальт бы закатали и фамилию не спросили. В итоге вернулся в Москву уже Саша Белый.       — И что это за люди были? — Лыкова продолжает допрос, подаваясь вперед.       — Те, о ком сейчас в приличном обществе вслух не заикаются. Выше они ушли, Аллочка, — он кривится в какой-то полуухмылке. — Рядом с самим Дедом теперь сидят.       Он замолкает на секунду, а потом придвигается так близко, что Алла чувствует его перегар вперемешку с сигаретами.       — Только это все — пыль, дела минувших дней, — шепчет он, и глаза у него становятся какими-то нехорошими, фанатичными. — Куда любопытнее другое: Белов сейчас подписывается на такую хрень, что мало не покажется. Оружие он будет гнать, Аллочка. В Чечню.       И тут девушка ловит тройной приход. Просто, сука, комбо.       Во-первых, это его «Аллочка» — звучит отвратительно мерзко.       Во-вторых, инфа про оружие в Чечню — это же не просто статья, это, блять, ядерный взрыв. Если это правда, Белого живьем закопают.       Ну и в-третьих… Алла наблюдает за тем, как мужская тяжелая горячая ладонь по-хозяйски ложится ей прямо на коленку.       Вот же пострел! Везде поспел: и Белова слил, и лапы свои распустил. Лыкова от такой наглости в шоке, мягко говоря, и пытается сообразить: Каверина сейчас бокалом по лысине огреть или все-таки дослушать?       — Я информацию без доказательств в работу не пускаю, — отрезает Алла и демонстративно закидывает ногу на ногу, скидывая потную ладонь со своего колена.       Каверин хмыкает, и в этом звуке столько неприкрытого недовольства. Урод. Он явно привык, что бабы перед ним в штабеля укладываются, стоит ему только пальцем поманить. А тут — облом.       — Понимаю-понимаю, — он кивает. — Это и правильно. Доказать мне это сейчас нечем. Но позже вы сами во всем убедитесь. И тогда, Аллочка, вы будете о-очень разочарованы, что упустили такой материал.       — В самом деле? — девушка вскидывает бровь. Чечня, оружие, Белый — если это хоть на десять процентов правда, это ж какой скандал будет.       — Естественно. А еще… — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, и откидывается на спинку кресла. Вид у Каверина такой, будто он только что сорвал джекпот, а Аллочка — его главная фишка. — Я знаю, кто стоит над Беловым. Кто его «крыша» на самом верху. Но это уже, как вы, журналисты, говорите — эксклюзив. И за него нужно платить.       Ну вот, началось.       Великий комбинатор. Вовчику бы на рынке семечками торговать с такой деловой хваткой, а он тут бабки в «Жар-птице» просирает.       — И каков же прайс? — спрашивает Алла шампанское, которое на вкус уже кажется какой-то кислятиной.       — Отличного вечера будет достаточно, — выдает он и лыбится.       Ценник, прямо сказать, копеечный. Лыкову это даже задевает. Она-то думала, он сейчас потребует что-то невозможно… Мелкий похотливый гаденыш.       — И что включено в этот пакет? — ядовито интересуется она, глядя Каверину в глаза. — Отсосать в туалете между партиями в покер?       Каверин заходится в сухом, ядовитом смешке.       — Зачем же в туалете? — он наклоняется к Лыковой. — Я достаточно зарабатываю, чтобы позволить себе снять отличный номер в «Савой». Там и кровати есть, и сервис… деликатнее.       — Ох, Владимир Евгеньевич. Очень опрометчиво с вашей стороны предлагать такое без доказательств ваших слов, — Алла в упор глядит на него. — Знай я хоть часть, то еще подумала бы, а тут… Попахивает надувательством и дешевым шантажом.       — Достаточно сказать, что у Белова есть куратор. И все, что делает Сашенька — это по указке сверху. Он не бандит уже, а проект. Понимаете?       У Аллы внутри все холодеет. Куратор… Жопой чует, что она на правильном пути. Если ФСБ ею заинтересовалось после статьи про Александра Николаевича, значит, она копает там, где зарыта не просто собака, а целый слон.       — А зовут куратора Игорь Леонидович, верно? — Лыкова валит ва-банк, бросая имя фээсбэшника Каверину в лицо, как козырный туз.       Вытянутая рожа мужика в этот момент — шедевр. Если бы Алла могла это сфотографировать, она бы повесила этот снимок над кроватью. Он замирает с открытым ртом, и вся его спесь слетает, как шелуха. Попала. В самую десятку.       — Вот это я понимаю — оперативная работа, — с каким-то болезненным восхищением выдыхает Вовчик, нервно облизывая губы.       — Да, я тоже так считаю… — раздается за спиной знакомый голос, от которого у Алла внутри что-то дрожать начинает. — Сейчас вот только в бар зайдем…       Лыкова оборачивается и едва не роняет бокал. По залу вальяжной походкой идет Александр Белов. Вид у него… соответствующий. Костюм сидит идеально, а в глазах — тот самый мутный блеск, который бывает после доброго количества хорошего виски.       — Сань, если в бар — то только чай или кофе! — доносится сзади голос кого-то из его свиты.       — Точно! Чай или кофе! — Белов энергично кивает, едва не теряя равновесие, и на ходу сигналит бармену поднятым пальцем: — Пятьдесят виски!       — Принесла нелегкая… — тихо, сквозь зубы, стонет Каверин.       Ну, вот и все.       Собрались трое в яме: немец, русский и Алла — между ними, как сапер на минном поле. Если Белый сейчас сфокусирует взгляд и увидит здесь Каверина — а тем более Лыкову с ним — никакой «Савой» не понадобится. Каверина прихлопнут на месте.       Белов виски залпом вкидывает в себя и тут же глаза на Аллочке фокусирует. Ухмылка тут же расцветает на лице. И уже через несколько секунду он оказывается за столом.       — Вот это встреча на Эльбе! — хохочет Александр, и этот смех звучит как раскат грома в душной комнате. Весело ему, а у Аллы внутри все сжимается.       Каверин моментально нацепляет маску радушия. Разводит руками, скалится:       — Какие люди! Одними дорожками ходим, Саша!       Но Белов не подкупается. Взгляд — тяжелый, свинцовый, из-под нависших бровей — пригвождает Каверина к креслу. Саше сейчас не до светских бесед, он ломать комедию не намерен.       Официантка в короткой юбке бесшумно выставляет на стол ведерко с шампанским и два стакана виски. Белый хватает свой, не дожидаясь, пока она отойдет, и одним махом опрокидывает в себя.       — Повтори сразу, а? — бросает он ей, даже не глядя.       Каверин, чувствуя, что нужно держать марку, тоже залпом выпивает свой виски.       — И еще одну! — выкрикивает он вслед девушке.       Алла сидит между ними, стараясь дышать через раз. Поединок на выживание. Лыкова смотрит на них и становится ясно: сейчас польется правда. Та самая, за которую убивают быстрее, чем за деньги.       Белый наваливается на стол, сокращая дистанцию до минимума. От него пахнет дорогим парфюмом и хорошим табаком.       — Ну че, поговорим за жизнь, Владимир Евгеньич?       Каверин сглатывает. На виске пульсирует жилка.       — Так, я тут с дамой. К чему ей наша болтовня? — выдает он.       Вот же гандон! Прикрывается бабой, как живым щитом. Ну, настоящий мужик, хули тут скажешь — тактика трусливой крысы в действии.       Белов медленно переводит взгляд на девушку. И вот тут у Лыковой внутри все предательски плывет. Он сейчас чертовски хорош.        — Да Аллочка, — Саша криво усмехается, — про меня знает больше, чем законная супруга. Уверен, ты ей уже фактов в папочку накидал, а, Володь?       — Не успел, — вклинивается Аллочка. — В «Савой» звал, обещал там все выложить.       Белов вскидывает брови. На лице — смесь удивления и какого-то азартного интереса.        — Так вот че? — он наклоняется к Лыковой так близко, что она чувствует жар от его тела. — А если я тебя сам в «Савой» свожу? Может, тогда писать про меня гадости перестанешь?       Он смотрит в упор. Зараза. У Аллы секса нет месяца три, работа жрет все личное время, а тут этот засранец так манит. Но она держит фасад. Работа прежде всего.       — Александр Николаевич, вам это не поможет, — чеканит журналистка.       — Стерва, — хмыкает Саша с какой-то даже нежностью в голосе.       Еще какая, Сашенька.       Но атмосфера мгновенно меняется. Шутки в сторону. Белов наваливается на стол, и его лицо становится каменным. Пьяная расслабленность слетает, как шелуха.       — Ты почему, нахуй, в тему с Чечней лезешь? — вопрос бьет под дых. — Своих мочить нравится?       Все-таки правда. Но по тому, как у Белова желваки ходят, ясно — эта тема ему костью в горле. А еще понятно, что у Саши по пьяни язык без костей. То, что Алла сейчас слышит — это не просто эксклюзив, это гребаный джекпот. Каверин на фоне этого откровения со своей «информацией» выглядит как школьник с гербарием.       — А тебе зачем это знать? — Каверин кривит губы в усмешке.       — Я понять хочу. Тревожусь, когда чего-то не понимаю, — голос Белова звучит глухо.       — Ну, милый, ты еще столько не понимаешь! — Каверин буквально сочится издевкой.       Белый скрипит зубами. Но он сдерживается. Не взрывается, не машет волыной. Просто выдыхает:       — А ты просвети.       Володя затыкается на секунду. Опускает голову, и свет ламп бликует на его обширной лысине. Тишина за столом становится такой плотной, что ее можно резать ножом. Потом Каверин поднимает глаза.       — Ну ладно… Как говорится, стволы под стол, карты на стол, — выдает Володя без тени улыбки. Шутка заходит как ржавый гвоздь в доску — тупо и больно. — В восемьдесят девятом пистолет тебе подложили по моей наводке.       Бах!       У Лыковой в голове будто вспышка срабатывает. Она смотрит на Сашу. Тот даже не шевелится, только глаза сужаются до щелочек.       — Во как! — выдыхает Саша. — То есть получается — ты знал, что это не я братца твоего Муху завалил?       Каверин медленно кивает.       — А кто ж тогда? — Белов подается вперед.       — Понятия не имею, — Володя равнодушно ведет плечом.       — А что же ты это дело на меня-то повесил? — голос Саши падает до шепота.       Каверин вскидывает голову. На невозмутимого Белова смотрит с такой ледяной, концентрированной яростью.       — Потому что ты наглый сучий потрох! — чеканит он, выплевывая каждое слово, как пулю. — Который думает, что он круче всех на свете, и на всех остальных кладет с прибором.       Лыкова сидит, затаив дыхание. Вот она, изнанка большой игры. Не интересы государства, не законы, а просто личная, бабья какая-то обида бывшего мусора на фартового пацана.       Белый медленно качает головой, и на его лице появляется кривая, горькая ухмылка. Он тычет в собеседника пальцем.       — Нет, Володенька… Сучий потрох — это ты! Теперь понятно, почему тебя из органов поперли к едрене фене.       О-о-о, попал. Это удар ниже пояса.       Каверин краснеет так, что его залысины становятся багровыми. От злости он с маху припечатывает кулаком по собственному колену: звук получается глухой и какой-то отчаянный.       — А вот это вообще больная тема! Я же лучшим сыскарем был! Я пахал как папа Карло, гнида ты такая! Сейчас бы я уже полканом был — не меньше! Но ты, сучонок, встал у меня на дороге, как бревно! Как шлагбаум, сука!       Он захлебывается собственной желчью.       Кажется, тормоза у мужика отказали окончательно. Злоба, которую он годами копил и бережно утрамбовывал внутри, сейчас прет наружу, как дерьмо из прорванной трубы.       Каверин подается вперед, едва не ложась грудью на стол. Он брызжет слюной прямо в лицо Саше, и одна капля повисает на лацкане беловского пиджака. Фу, блять, мерзость какая.       — Это из-за тебя, щенок, я все просрал! — голос срывается на фальцет. — Из-за тебя я теперь вынужден тереться среди этого отребья, которое я ненавижу! — Каверин делает короткую паузу, чтобы глотнуть воздуха. — Но зато сейчас… сейчас ты, такой весь из себя крутой и умный, работаешь на меня! Понял, сука? На меня! И будешь пахать, как миленький, как паинька, блять! Будешь хвостом вилять, пока я не скажу мясникам: «Фас! Порвите эту гниду!» И никуда ты, Сашенька, не дернешься. Потому что за моей спиной теперь — государство. Контора. Спецслужбы. Я понятно излагаю, нет?!       Алла ни жива ни мертва. В ушах звенит. Каверин похож на беса, который дорвался до микрофона.       На скулах Саши гуляют желваки. Он молчит. Глаза Саши — два пустых черных колодца.       Белов начинает медленно озираться по сторонам. Его внимание внезапно цепляется за ведерко со льдом, стоящее на краю стола.       В голове Лыковой щелкает. Сейчас начнется.       Бутылка шампанского крайне звонко разбивается о голову Каверина.       — Александр Николаевич! — к Белову тут же подскакивает какой-то шкет из администрации. Пиджачок на нем сидит криво. — Вы наш постоянный клиент, мы вас всегда, ну вы же знаете… Но сегодня… в связи со случившимся… Поймите меня правильно, ну, так неловко…       Саша на него даже не смотрит. Белый сейчас на таком адреналине, что одно неосторожное движение — и он этого администратора прямо тут, в ковролин закатает.       — Пошли, Фил, — бросает он через плечо. А потом поворачивается к Алле, и взгляд его моментально меняется — из колючего льда превращается в нечто более-менее человеческое. — Аллочка, пойдемте. Подвезем вас. Перетереть надо, а то вышло как-то по-дебильному.       Они идут к гардеробу. Фил шагает чуть впереди. У самых дверей какой-то рослый детина в форме охранника решает вставить свои пять копеек. Голос у него обиженный, басовитый:       — Александр Николаич, ну елки-палки... Мы же со всеми перетирали: казино — зона мирная, без предъяв и разборок…       Белов тормозит на секунду, поправляет манжеты и усмехается так, что у охранника кадык дергается.       — Не учи ученого. Считай, что я Саддам Хусейн.       — Слышь, халдей, — Фил вклинивается между ними, забирая у гардеробщицы вещи. — Конкретно с тобой никто ни о чем не договаривался.       Фил протягивает Саше его пальто, но Белый делает жест рукой — мол, погоди. Он забирает из рук перепуганной гардеробщицы пальто Аллы. Действует на удивление плавно, без обычной резкости. Подходит к девушке со спины, аккуратно расправляет воротник и помогает ей продеть руки в рукава. Джентльмен, блять.       Затем он так же быстро впрыгивает в свое пальто и, легонько коснувшись ладонью локтя Аллы, направляет ее к выходу. На улице — темень и колючий московский ветер. У входа «Мерседес». Начищен аж до блеска.       Саша сам открывает перед Аллой дверь. Обходит машину сзади и присаживается рядом. Фил запрыгивает на переднее сиденье, и машина плавно трогается, растворяясь в огнях ночной Красной Пресны.       — И на сколько статей я сегодня наговорил? — спрашивает Белов, на Аллочку смотря.       Алла тяжело вздыхает. Огоньки еще украшенной гирляндами Москвы превращаются в длинные золотистые полосы на стекле «Мерседеса». В голове — каша. Она ведь понимает, что сейчас у нее есть такая «лимонка», что, если дернуть — пол-Москвы на куски разнесет. Опубликовать это? Да ее имя впишут в историю журналистики… или на гранитную плиту Ваганьковского. Скорее, второе.       — Достаточно, — бросает она.       Саша, развалившийся на сиденье рядом, коротко хмыкает.       — Алл, ну че ты такая язва, а? — он поворачивает к ней голову. — Вот тебе прям обосраться как надо про меня свои статьи строчить? Что, в Москве мало других шакалов, про которых людям почитать охота? Че ты в меня-то вцепилась?       Алла молчит пару секунд, а потом решает, что в этой машине скрытность уже никого не спасет. Пора вскрывать карты, пока их всех не накрыло общим брезентом.       — Ко мне Игорь Леонидович приходил, — говорит она негромко. — И прямым текстом сказал: твое имя, Сашенька, из газет исчезать не должно.       Фил, который до этого расслабленно пялился в лобовое, резко оборачивается.       — Сань, эт че еще за хер? — в голосе Фила лязгает металл. — О ком это она?       Ох, Аллочка, ляпнула... Она понимает по глазам Белова, что завела тему не в нужный момент. Саша не дергается, просто смотрит перед собой.       — Валер, тормозни где-нибудь и сходи за кофе, а? А то я щас прямо тут засну.       Валера кивает и плавно прижимает «мерин» к обочине возле какой-то круглосуточной забегаловки. Саша и Алла остаются вдвоем. Белов поворачивается к Алле. Теперь он совсем близко.       — Он сказал, нахер ему это надо? — спрашивает он.       — Нет, — коротко отвечает Алла.       Саша усмехается, но глаза остаются холодными.       — Охуительно.       — То, что произошло… — Алла делает глубокий вдох. — Считай, что я ничего не слышала. Про Чечню, про все эти ваши терки… Мне лишние проблемы с фээсбэшниками нахер не сдались, понимаешь?       Алла же не дурочка и прекрасно сечет, что, если эта информация выплывет с ее подачи, Лыкову сотрут.       — У тебя их и не будет. Ты здесь вообще никаким боком, Аллочка.       — Не в моем стиле — очковать, — Алла дерзко ухмыляется и резким жестом откидывает мешающую прядь волос с лица. — Слушай, у меня там тачка у казино осталась.       Саша наконец переводит на нее взгляд. Проблемку он решает мгновенно.       — С утра будет возле твоего дома. Я знаю, где ты живешь.       Алла на секунду замирает. В груди что-то неприятно екает.       — Мне стоит уже начать переживать? Ну, раз ты такой осведомленный.       Белов тихо смеется — звук получается сухой и короткий.       — Думал, это не в твоем стиле.       И он прав, сука.       Алла отворачивается к окну. Ей и страшно, и дико азартно одновременно.       Она точно вляпалась в историю, которая пахнет большими деньгами и кровью, и соскочить уже вряд ли получится.       

***

      Саша вваливается в прихожую как мешок с картошкой, едва не растянувшись на паркете. Мать его, чьи это говнодавы тут валяются прямо на проходе? Он чертыхается сквозь зубы, пытаясь удержать равновесие. Кофе, который он влил в себя, уже вовсю долбит по вискам, но толку нет: в голове все равно какой-то кисель, а в теле такая тяжесть, будто он не в «Мерседесе» ехал, а на себе пер его через всю Москву.       В глубине квартиры щелкает выключатель. Резкий свет бьет по глазам, заставляя Сашу зажмуриться и мысленно послать все к чертям. На пороге комнаты материализуется Оля. Вид у нее — краше в гроб кладут: руки на груди крестом, лицо каменное, а в глазах столько «любви», что можно прямо здесь, у вешалки, и кончиться.       — Почти три часа, Белов, — чеканит она, и голос у нее такой тонкий и острый, что у Саши зубы сводит. Прямо не жена, а кобра на охоте, честное слово.       Саша возится с пальто, никак не попадая петлей на крючок. Сука, ну что за день. Он прекрасно знает, сколько на часах, и еще лучше знает, что возвращаться сюда ему хотелось меньше всего на свете. Дома стены давят, потолок низкий, а уж этот Олин взгляд — как приговор на народном суде. На работе, в тачке, даже в кабинете у какого-нибудь очередного утырка ему дышится легче, чем здесь, в «семейном гнездышке».       — Переговоры, — бубнит он под нос, наконец-то раздевшись.       Он делает осторожный шаг в Олину сторону, как сапер по минному полю — знает же, что рванет, но идти-то надо. Пытается приобнять, тянется к щеке, чтобы хоть как-то сгладить углы, но женщина дергается в сторону. Нос морщит так, будто ее сейчас стошнит.       — Переговоры, я так понимаю, велись с какой-то очень важной женщиной? — выдает она, и в этом столько яда, что хватит на небольшой химзавод.       — Че это? — Саша врубает «дурачка» на полную мощность. — Оль, ну какие бабы, ты че? Устал как собака, еле ноги приволок…       А сам понимает — палево. От него за версту несет теми самыми терпкими духами Лыковой. Журналистка, зараза, оставила на нем свой след, даже не прикасаясь. Женщина-то действительно важная, а уж какая эффектная — Саше на секунду даже обидно становится, что приходится это отрицать.       — Даже не потрудился нас встретить! — Оля срывается на полноценный визг. В тишине квартиры режет уши похлеще циркулярной пилы.       Белов морщится. Голова и так раскалывается, а тут еще этот ультразвук. Он выкидывает вперед руку и пользуется коронным приемом: ставит «щит» из отцовских чувств.       — Тише ты, — рычит он вполголоса. — Сына разбудишь, дура.       — Не смей мне рот затыкать! — Оля ни хрена не успокаивается — наоборот, ее несет еще больше. Она делает шаг к нему, и в глазах — натуральный пожар. — И не вздумай мной командовать, не имеешь права! Не ты его сегодня укладывал, не ты его из садика забирал, не ты с ним над гребаными рисунками сидел!       Саша стоит, покачиваясь, и едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Сука, ну началось. Опять этот вечный распил мозгов тупой ножовкой. Он уже и забыть успел, как это бывает — когда тебя дома ждет не нормальная баба с горячим ужином, а прокурор в ночнушке. Кажется, Оле это мозгоебство реально какой-то кайф доставляет.       — Маленькая моя, ну че ты опять начинаешь? — голос делает мягким, обволакивающим, хотя внутри все клокочет. — Я с Филом был, вопросы решали. Хочешь — прямо сейчас ему набери, он подтвердит.       — Да нахер мне твой Фил сдался? Он тебе и алиби на убийство Кеннеди состряпает. Я разве о чем-то запредельном прошу, Саш? Ну хоть иногда, хоть разок приди домой как человек. Ванька уже скоро спрашивать начнет, что это за дядя на фотографиях. Он же тебя не видит ни черта!       — Оль, не собирай хуйню, пожалуйста, — Саша трет лицо ладонями, пытаясь не сорваться на крик. — Я же не в бирюльки играю. Я вкалываю, чтоб у вас все было. Чтоб ты в золоте ходила, чтоб сын ни в чем не нуждался. Все ради вас, блять!       Оля усмехается — горько так, зло. Она смотрит на Сашу так, будто перед ней не муж, а какое-то досадное недоразумение, которое пора бы уже вынести на помойку.       — Я думала, мы понимаем друг друга, — почти шепотом выдыхает она. — Я думала, в тебе еще что-то человеческое осталось. Но нет. Твоя мама… она была бы очень в тебе разочарована, Саша.       И вот тут у Белова просто срывает чеку.       Он в два счета преодолевает расстояние между ними, так быстро, что Оля даже пикнуть не успевает. Хватает женщину за руку чуть выше локтя, сжимает так, что кости едва не трещат. Лицо к лицу — он видит, как ее зрачки расширяются от мгновенного, животного страха.       Оля может поливать его дерьмом сколько влезет. Может орать, бить посуду, поливать говном — он стерпит. Но мать — это святое. Это та зона, куда вход заказан всем, даже законной жене. И Оля, сука такая, прекрасно знает, куда надо ударить, чтобы было максимально больно. Для Саши это кровоточащая рана, в которую она сейчас смачно плюнула.       — Не смей… говорить… про мать, Оленька, — выплевывает он слова ей прямо в губы. — Думаешь, я женщин не бью? Тебе пока просто крайне везет, что я себя в руках держу. Еще раз пасть откроешь в эту сторону — пеняй на себя. Поняла меня?       Саша видит, как у Оли по лицу ползет мертвенная бледность. Она пытается дернуть рукой, но Белов держит намертво.       — Пусти… — хрипит она.       Но ярость никуда не уходит, она просто сворачивается тяжелым, ядовитым узлом где-то в районе солнечного сплетения. В голове пульсирует одна и та же мысль: «Сука, ну зачем ты туда полезла? Зачем ты это сказала?». Мать для него — это не просто память, это последний кусок чистого неба, который у него остался в этом дерьме, в которое он залез по самые уши. И когда Оля вытирает об это ноги, у Саши реально едет крыша.       — Что, страшно? — Саша скалится. — Правильно, бойся. Потому что ты берега попутала, Оля.       Он рывком притягивает ее еще ближе, так что их носы почти соприкасаются. От нее пахнет какими-то цветочными духами и слезами, а от него — проблемами и гарью. Он смотрит на дрожащие женские губы и понимает, что еще секунда — и он либо ее ударит, либо сам взвоет от того, во что превратилась их жизнь.       Оля вдруг замирает. Она перестает дергаться, обмякает в его руках, и только слезы начинают катиться по щекам — беззвучно, быстро, обжигая ему пальцы.       — Бей, — шепчет она. — Давай, Саша. Бей, если тебе так проще! Ты же теперь у нас крутой!       Хватка сама собой слабеет. Он разжимает пальцы, и Оля едва не падает, ухватившись за край комода. На белой, нежной коже уже начинают проступать багровые пятна. Вид этих синяков отрезвляет лучше холодного душа.       — Блять… — он с силой хлопает ладонью по стене. — Да за что мне это все, а?       Он отворачивается, запускает пятерню в волосы и сжимает их так, что кожа на черепе натягивается. Его трясет. Сердце колотит в ребра, как бешеное. В прихожей повисает тяжелая, густая тишина.       Оля стоит, прижимая пострадавшую руку к груди, и мелко подрагивает всем телом.       — Ты стал чужим, Саш, — Оля говорит это уже без крика, совершенно бесцветным голосом. — Ты приходишь в наш дом, в дом своего сына, и угрожаешь мне… Господи, за кого я вышла замуж?