Глава 4. Гарде

      Утро в Москве паршивое — серое, липкое. Саша идет к газетному киоску, поеживаясь от пронизывающего ветра, который так и норовит залезть под дубленку.       — «Новая Москва» поступила уже? — Саша скрючивается, заглядывая в узкое окошко. Внутри сидит тетка с начесом, как у дикобраза.       — Да, час назад привезли, — бурчит она, даже не глядя на него. Короткие пальцы с облупившимся лаком выуживают газету из стопки. — Берете?       — Давайте, — Белов кидает смятую купюру, не дожидаясь сдачи. Нахер ему сдалась эта мелочь.       Он подхватывает бумажный сверток, который еще пахнет свежей типографской краской. Быстрым шагом возвращается к обочине, где, поблескивая отполированным боком, стоит «мерин».       Саша прыгает на пассажирское сиденье, дверца хлопает. Валера сидит за рулем, лениво пуская кольца дыма.       — Ну че там? Родила царица в ночь? — хрипло спрашивает Фил, стряхивая пепел через приоткрытое окно.       — Сейчас глянем, че журналисточка там наплела, — Саша разворачивает газету.       Вот оно. Прямо по центру, на всю полосу, жирным черным шрифтом:       

«ЗИМОЙ И ЛЕТОМ ОДНИМ ЦВЕТОМ — САША БЕЛЫЙ»

      Белов замирает на секунду, вчитываясь в заголовок. Сука, ну красиво же. Дерзко, по-хамски, прямо в лоб. Это уже не просто имя — это бренд, блять.       — Глянь, Валер, — он тычет газетой в лицо другу. — Аллочка-то… талантище, бля! Ну какая сука, а? Ай да молодец. Давай в контору, — командует, и машина сразу же трогается с места.       Белый статью полностью решает прочесть. За что уплочено, должно быть проглочено. Даже текст.       «Алла Лыкова.       Он появился из ниоткуда и стал всем. Пока одни перепродают польские вещи в «Лужниках», а другие строчат доносы в кабинеты на Петровке, этот человек строит свою империю. Александр Николаевич Белов. Для друзей — Саша Белый. Для врагов — приговор. Рассказываем, почему фамилия «Белов» сегодня звучит громче, чем фамилии некоторых министров.       1989г. Сержант, который не хотел убивать.       История Александра Николаевича Белова началась не в подворотнях, а на передовой. Сержант пограничных войск КГБ СССР, Белов проходил срочную службу на одном из самых опасных участков — границе с Афганистаном. В 1989 году, уволившись в запас, отличник службы вернулся в Москву. Казалось, впереди — мирная жизнь и диплом горного института. Но столица конца восьмидесятых готовила пограничнику иную «службу».       Буквально через несколько недель после возвращения Белов стал главным фигурантом дела об убийстве. Жертвой стал Сергей Мухин, известный в узких кругах районный авторитет по кличке Муха. Этот инцидент стал точкой невозврата.       Кульминацией преследования стала спецоперация ОМОНа. Силовики блокировали дачу, в которой укрывался Белов. Белов наотрез отказался сдаваться. Началась стрельба.       Вскоре, благодаря вмешательству определенных влиятельных связей, уголовное дело в отношении Белова было закрыто при весьма туманных обстоятельствах. На несколько лет Александр Белов исчез с радаров столичного ГУВД, покинув город.       1991г. Эпоха «Курс-Инвеста» и методы рэкета.       Возвращение Белова в 1991 году ознаменовало начало новой эры. За два года он и его ближайшее окружение прошли путь от мелкого уличного криминала до системного рэкета. Одной из самых громких операций «бригады» Белова стало давление на крупную торговую компанию «Курс-Инвест».       Несмотря на жесткое сопротивление генерального директора компании, господина Лапшина, Белов сумел навязать свои условия. В результате сложной «дипломатии» и силового давления, один из ближайших соратников Белова — Виктор Пчёлкин — официально вошел в состав учредителей «Курс-Инвеста».       К началу 1992 года Александр Белов подошел в статусе игрока, с которым невозможно не считаться. Белый — это уже не просто фамилия. Это цвет новой власти в Москве. Власти, которая не боится крови».       Саня влетает в приемную, как сквозняк в открытую форточку — резкий, взвинченный, пахнущий дорогим парфюмом. В голове набатом бьют строчки из этой гребаной статьи. Поэтично, сука, базара — зеро. Умеет Лыкова словом, как заточкой, под ребро залезть. И все-то она знает: и про афганскую границу, и про Муху, и про «Курс-Инвест».       Белова это цепляет, и цепляет по-черному. Алла сидит в мозгу, как заноза, которую и вытащить больно, и оставить нельзя — загноится. Есть в ней какая-то породистая стервозность, которая Белова и бесит, и манит одновременно. Но сейчас не до лирики. Статья — это бомба замедленного действия под его и без того шатким положением. Зорин за такой «пиар» его не то, что по головке не погладит — он его с потрохами сожрет и не поперхнется.       — Александр Николаевич! — Люда подскакивает со стула так, будто ей под задницу электрошокер подставили.       Она начинает суетиться, роняет папку, тут же кидается к кофеварке.       — Люда, отвали, — бросает он на ходу, даже не глядя в ее сторону. — Никакого кофе.       Он заходит в кабинет, швыряет свежий выпуск «Новой Москвы» на стол. Газета ложится заголовком вверх, и Белый косится на свою фамилию, набранную жирным шрифтом.       «Зимой и летом одним цветом…».       Ну-ну, сука.       В этот момент тишину кабинета разрезает звонок. Саня замирает на секунду. Он уже знает, кто это. Медленно садится в кресло, которое предательски скрипит, и прижимает трубку к уху.       — Да, — коротко роняет Белов.       — Александр, приветствую, — голос Зорина звучит сдержанно. Так говорят прокуроры, когда папка с делом окончательно сшита.       Саше не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять: Виктор Петрович сейчас начнет медленно и со вкусом ебать ему мозги. Каждое слово Зорина — как капля воды на темя в камере пыток. И Белый понимает: за этот перфоманс Лыковой отвечать придется ему. По полной программе.       — Александр, ты газеты по утрам читаешь?       Белов зажмуривается до цветных пятен перед глазами. Свободной рукой он так сжимает кулак, что костяшки белеют и хрустят. Внутри все клокочет.       Начинается, блять.       — Виктор Петрович, ну я же все понимаю…       Зорин не дает договорить.       — Ни хера ты не понимаешь, видимо! Мне казалось, Александр, что тебе важна твоя репутация. Твое имя уже вторую неделю на первой полосе какой-то вонючей газетенки. Ты что, в шоу-бизнес подался? Решил стать звездой криминальных хроник?       Саня косится на газету, лежащую на столе. Будь его воля, он бы эту контору прикрыл в один день: пацанов заслал, типографию к чертям спалил, а редактору бы популярно объяснил, чьи имена упоминать не стоит. И жил бы себе спокойно, и документы по фонду уже давно бы в папке лежали с гербовой печатью.       Но, сука, эта Лыкова… Она же не просто писака. Если ее сейчас «закрыть» или припугнуть по-старинке, она же такой шум поднимет — мама не горюй! Весь город на ушах стоять будет. Она умная, стерва, и знает, куда бить. И это «знание» Белова бесит больше всего.       — Я пытаюсь решить все мирно, Виктор Петрович, — цедит Саша. — Без лишнего шума. Женщина там… специфическая. К ней подход нужен.       — А-а… Подход, значит? Решай, Саш. Решай свой «женский вопрос». Но учти: пока эта вонь в прессе не утихнет, документы твои лежат в долгом ящике. До лучших времен.       И тишина. Короткие гудки бьют по ушам, как пощечины. Сбросил, сука. Ушел по-английски, блять, даже «до свидания» не сказал.       Саня медленно отнимает трубку от уха и кладет на базу.       Белов берет газету со стола, сминает в огромный ком и с силой швыряет в угол.       — Сука! — вылетает у него из груди.       

***

      Можно ли ненавидеть собственного мужа? Оказывается, да. И не просто ненавидеть, а так, чтоб до зубного скрипа. Оля раньше про такое только в слезливых романах читала, а теперь вот она — суровая реальность.       В кружке — «Изабелла». Оля уже опустошила больше половины бутылки, но нихера ей не весело. Никакого там «фруктового послевкусия» — просто кисляк, бьющий в голову, и жгучее желание напиться так, чтобы мысли о муже наконец выветрились из головы.       Катя сидит напротив, вальяжно закинув ногу на ногу. Выпускает тонкую струйку дыма, щурится на свет лампы. Может, и Оле закурить? Чтоб Саша наконец заметил, что рядом с ним живая женщина, а не предмет мебели?       Оля делает еще один глоток.       — Кать, ну вот что ему надо, а? — бормочет она, глядя в кружку. — Работа, работа, работа… А я где в этом списке? Сын?       Сашиной мамы не стало, когда той еще пятидесяти не было. Сердце не выдержало. И Оля сейчас, разглядывая свои пальцы, думает: а не ждет ли ее такая же участь? Только у Оленьки все может закончиться гораздо прозаичнее. Какая-нибудь пуля снайпера, когда она будет выходить из магазина, или бомба в машине, когда повезет Ванечку в садик.       От мысли о сыне внутри все леденеет. Она старается гнать этот ужас подальше.       — Ванечка… — шепчет она. — Он же ни в чем не виноват. Он не выбирал себе папу-бандита.       Катя стучит по сигарете над пепельницей.       Оля все ближе к тому, чтобы просто встать, собрать чемоданы и уйти. Прямо с Ванечкой под мышкой. Уехать туда, где не стреляют, где не надо вздрагивать от каждого телефонного звонка и где фамилия «Белов» — это не приговор.       — Ты права, Оль, — Катя кивает.       Оля цепляется в кружку. Костяшки пальцев белеют. Она делает глубокий вдох, глядя куда-то в пол, на дорогой ламинат, и выдает на одном выдохе:       — Я заявление на развод подать хочу.       Голос у нее при этом какой-то бесцветный, мертвый. Катя аж давится дымом, резко выпрямляется.       — Глупость какая! — фыркает она. — Ты что, Оль?       Ольга мгновенно взвивается. Ее подбрасывает с табуретки, как на пружине. Все, что копилось внутри неделями, месяцами вырывается наружу.       — Глупость? Я живу с ним четыре года. Мы познакомились, когда его милиция по всей Москве ловила. В день свадьбы я чуть не наступила на гранату у собственного порога! Это нормально? Романтика!       Оля начинает мерить кухню шагами, ее штормит — то ли от вина, то ли от ярости.       — Когда я рожала, где он был? В тюрьме он сидел! Мне потом Томка Филатова все вывалила. Он же клялся мне, Кать! Клялся на коленях: «Все, любимая, соскакиваю, завязываю, все для сына». И что в итоге?       — Оль, тише ты, — Катя пытается схватить ее за руку, оглядывается на дверь. — Успокойся, ты Ваньку сейчас разбудишь.       — А как мне реагировать? — Ольгу уже не остановить. — Я что тебе, Джейн Эйр? У нас не дом! Повсюду холодное оружие, сабли эти дебильные, томагавки… Я вчера в комнату захожу, а у меня ребенок сидит на ковре и оптическим прицелом играет!       Оля резко останавливается и тычет пальцем себе в грудь, в глаза наворачиваются слезы — злые, горькие.       — Я — баба, Катя! Живой человек! А не боевой конь! Я консерваторию закончила, у меня, сука, богатая внутренняя жизнь была! А теперь вся моя жизнь — это гадать, вернется он сегодня живым или в закрытом гробу приедет!       Она падает обратно на стул, закрывает лицо руками и начинает мелко дрожать. Слезы льют из глаз. И остановить их девушка не в силах.       Катя тяжело вздыхает и трет виски.       — Я не знаю, Оль, что тебе сказать. Все это так, да… — задумчиво тянет она. — Но с другой стороны… Он твой муж, Оль. Он отец твоего ребенка. С ним ты реально как за каменной стеной. В наше время это дорогого стоит.       — Кать… — Оля пытается вставить слово, но Катя рубит ладонью воздух.       — Что «Кать»?! Ты послушай меня, Олька, и не перебивай! Мужик он тяжелый, понятно. Но он тебя любит. А это в жизни не последнее дело, ты уж поверь мне, я на своем веку всякого дерьма навидалась.       Оля замирает. В голове пульсирует одна-единственная мысль, которая травит ее уже несколько дней, как медленный яд. Горло перехватывает спазмом.       — Я думаю, Саша мне изменяет, — выдает она на одном выдохе.       Это уже, блять, серьезно.       — С чего ты это взяла? — весь Катин боевой запал куда-то испаряется. — Оль, ты только не гони лошадей. Какие измены? Когда ему?       — Да нашел бы когда! — Оля нервно усмехается. — Я же не дура. От него несет другой бабой.       Оля хватает кружку и допивает остатки вина одним глотком, морщась от кислятины.       — Не горячись ты, Оль, — просит Катя негромко. — Слышишь? Все может быть вообще не так, как тебе кажется. Саня же парень прямой. Если б завел кого, он бы, наверно, и скрывать-то особо не стал, просто поставил бы перед фактом.       Но Оля ее почти не слышит. Она уверена, что ей не кажется. Хрена с два ей кажется! У женщин же на это дело — на других баб — чуйка. Одна женщина всегда чует другую.       

***

      Саша сидит в тачке уже хрен знает сколько, час — так точно. Салон «Мерседеса» пропах отчаянием. Он просто пялится в одну точку, на окна панельной многоэтажки. На третьем этаже свет сначала горел — тускло так, по-сиротски, а потом погас.       А Саша не может. Взрослый мужик, блять, сидит и цепляется пальцами за кожаный руль. Подняться наверх? Зайти в пустую квартиру, где двадцать лет прожил с мамочкой? Да ни в жизнь. Ноги будто свинцом залили. Браво, Александр Николаевич, всех победил, а перед дверью собственной квартиры пасуешь как пацан сопливый.       Похоронить единственного родного человека — это не просто больно. Это как будто тебе позвоночник выдирают без наркоза. Мама для него была всем миром, единственным местом, где его не считали ни бандитом, ни героем, а просто Сашей.       Белов откидывается на сиденье и закрывает глаза. В голове всплывают картинки из того времени, когда жизнь была проще. Пока пацаны из полных семей хвастались новыми великами и жрали шоколад, Саня сосал копеечные карамельки «Барбарис», которые мама всегда совала ему в карман перед школой.       Она работала на износ, чтобы Саша не чувствовал себя хуже других. Он получал бесплатные путевки в подмосковные лагеря. Другие на море ездили, в Гагры или Анапу, а он — в лесу, под дождем, зато с маминым письмом в тумбочке.       Саня достает пачку сигарет, щелкает зажигалкой. Огонек на мгновение освещает его лицо — жесткое, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Он затягивается так сильно, что легкие обжигает.       Бабок — жопой жуй, а маме уже ничего не купить. Даже сраный «Барбарис» ей теперь не нужен.       Саша смотрит на ключи, лежащие на соседнем сиденье. Брелок тихонько позвякивает от вибрации, проезжающей мимо машины. Надо идти. Как-то осознать, что в этой квартире его больше никто не ждет с горячим чаем и вопросом: «Сашенька, ты обедал?».       — Сука, — хрипло шепчет он и бьет ладонью по рулю.       Саня открывает дверь, и в салон врывается холодный ночной воздух. Он выходит, хлопает дверью и стоит пару минут, глядя на темный подъезд. Недокуренная сигарета, брошенная в сугроб у подъезда, мокнет.       Старый замок лязгает. Саша переступает порог, и на него сразу обрушивается этот запах — запах родного дома, в котором больше нет жизни. Пахнет книгами, лекарствами и чем-то теплым.       Белов замирает в прихожей. Он поворачивает голову и натыкается на зеркало. Оно занавешено черным тюлем. Саша осторожно кончиками пальцев проводит по ткани. Под ней — его собственное отражение, которое он сейчас видеть не хочет.       — Здравствуй, мамочка… — бормочет он.       Ему здесь хреново, но дома, с Ольгой, еще хуже. Оля вернулась всего неделю назад, а у него уже ощущение, что он на нарах на пожизненном. Она ведет себя как та самая капризная телка, у которой постоянно болит голова. Мозг ему жрет чайной ложкой.       Пришел поздно? Скандал: «Где ты шлялся, ты о семье не думаешь!».       Пришел рано? Снова не слава Богу: «Я еще ничего не успела, ты мне под ногами мешаешься!».       Спросил, как дела — «Ты меня допрашиваешь!».       Не спросил — «Тебе на меня плевать!».       А с Ванечкой вообще караул. Поиграл с малым подольше — «Ты его балуешь, ему спать пора, у ребенка режим!».       Не поиграл — «Отец года, блять, родного сына не видишь!».       Его эта канитель заебала так, что хочется просто выйти в окно. А здесь… здесь тишина. Никто не пилит, не требует чего-то и не глядит с упреком.       Он медленно бредет по коридору. Заглядывает на кухню. На столе — пустая чашка, сахарница прикрыта салфеткой. В его бывшей комнате тоже все по-прежнему: какие-то старые плакаты, полки с книгами. Все на своих местах.       — Я в гости к тебе… — продолжает он, заходя в мамину спальню. — Устал очень, мам. Просто пиздец как устал.       Он тяжело вздыхает, плечи опускаются. Глаза привыкают к полумраку. На спинке стула у окна висит мамино платье. Саша надевает его на плечики. Открывает шкаф — дверца тихонько ноет — и вешает вовнутрь, к остальным вещам. Закрывает шкаф и просто прислоняется к нему лбом. Холодное дерево остужает разгоряченную голову.       Чудится, что он снова тот пацан в подмосковном лагере, который ждет родительский день.       Только никто уже не приедет.       — Я не жалуюсь, ты ж меня знаешь, — Саша хрипит это в пустоту. — Просто… Чет не вяжется ни хера у меня, мам. Ни с Олькой, ни с делами. Все как-то через жопу.       Он тяжело опускается на диван. Тот привычно прогибается под его весом, тихо поскрипывая. На столе, перед глазами, россыпь фотографий в рамках. Раньше они на стене висели, а теперь просто лежат. Саша берет самый крайний снимок. Мама. Молодая еще, улыбается светло.       У Белова горло перехватывает. В носу начинает щипать, а на глаза наворачиваются слезы — злые, горячие. Он их не смахивает, просто смотрит на фото, и все плывет.       — Тяжело… — выдыхает он, чувствуя, как грудную клетку сдавливает невидимый обруч. — Дышать у тебя тут будто нечем. Стены эти… давят.       Он зажмуривается, пытаясь запихать эмоции поглубже, туда, где им самое место. Ну нахер. Если он сейчас здесь расклеится, то точно с ума сойдет. Уходить надо. Бежать.       Саша резко встает. Он почти вылетает в прихожую. Замок щелкает — два оборота, точка. Финита ла комедия. Он спускается по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, лишь бы быстрее оказаться на улице, на морозе. Снаружи ночной воздух бьет в лицо, немного отрезвляет. Саша запрыгивает в «Мерседес», захлопывает дверь и просто сидит минуту, глядя на приборную панель.       Чуть не сдох.       Тишину взрывает резкий, противный звонок мобилы. Мужчина морщится. Достает трубку, вытягивает тонкую антенку.       Саня цедит «Слушаю», прижимая трубку к уху так сильно, что пластик едва не трещит. В салоне «Мерса» прохладно, клубочки серого дыма вырываются изо рта. За окном — черная московская ночь, которая не обещает ничего хорошего. В прочем, как обычно.       — Белов, вечер добрый, — раздается из динамика знакомый хриплый голос.       Введенский. У Саши внутри все встает дыбом. Этот тон, эта манера говорить сверху вниз, будто он не с человеком общается, а с насекомым под микроскопом, бесит до зуда в кулаках.       Саша криво усмехается, глядя на свои пальцы, которые нервно барабанят по рулю. Дробь получается рваная, как его собственное дыхание.       — И вам, Игорь Леонидович, — хмыкает он, пытаясь выдержать тон «все под контролем», хотя в висках уже начинает стучать. — А я уж, грешным делом, подумал, что вы про меня забыли. Ни слуху, ни духу.       — Ну, вы размечтались, конечно, Белов, — Введенский на том конце провода явно скалится. — Читал вот свежий материал про вас. Ну, что сказать... Алла Филипповна — способная девушка. А главное, ни строчки мимо, все правда.       Саша сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Сука. Урод, нахуй. Эта фээсбэшная крыса знает, куда давить. Введенский не угрожает. Он смакует этот момент. И это бесит Белова больше всего — осознание, что его просчитывают, как пацана.       — Изучал, — ровно выдает Саша. — Талантливая девушка, бесспорно. С огоньком пишет.       — То ли она еще может написать, если нам это будет нужно, — голос Введенского становится холодным. — Белов, вы подумайте еще раз над моими словами. И выводы сделайте правильные, конечно. А то свет увидит еще не одну статью про вас. А девочка хваткая, материал капает быстро. Знает нужные источники, понимаете?       По затылку ползет холодный пот. Его обкладывают со всех сторон, медленно и методично.       — Я вам, блять, уже сказал, чт... — Саша срывается.       В голове — каша. Хочется выйти из машины, разнести какую-нибудь витрину в щепки или, блять, просто нажраться в хлам. А лучше всего — трахаться. Долго, жестко, чтобы выплеснуть все это дерьмо, чтобы мозги хоть на полчаса отключились. Его колотит, как шлюху на морозе, адреналин хреначит по венам, а выхода нет.       Он заперт в консервной банке со своими проблемами.       — Доброго вечера, Александр Николаевич, — сухим, деловым тоном обрывает Введенский.       Короткие гудки. «Ту-ту-ту».       Саша швыряет телефон на соседнее сиденье. Сука, как же все это заебало.       Сидит, уставившись в лобовуху. Внутри все натурально бурлит, как в сраном котле.       Лыкова — дрянь, это факт. Редкостная сука. С виду — хороша собой, глаз не оторвать, и, надо отдать ей должное, иногда умеет вовремя прикусить язык. Но то, что она сейчас про него строчит… Саня скрежещет зубами. Каждая строчка — как плевок в рожу, только отмыться сложнее.       Почему он-то, блять? По Москве столько всяких шишек гуляет, столько важных херов в костюмах от «Бриони» и с охраной в три кольца… Но нет, эта сука вцепилась именно в него, как клещ в яйца. И все из-за самого Зорина. Доигрался, нахуй, в теннис. Саша со злостью бьет ладонью по рулю. Хотел по-красивому в высшее общество зайти через парадный вход, а в итоге вляпался в такое дерьмо, что вонь на всю округу стоит.       Белов резко дергает ручку бардачка. Тот вываливается с сухим стуком, обнажая всякий хлам: какие-то чеки, страховку, пачку «Мальборо». Среди всего нащупывает пальцами небольшой, помятый клочок бумаги.       Саша разворачивает бумажку. Почерк быстрый, размашистый.       «Лаврушинский переулок, 17. Подъезд 1, кв. 24».       

***

      Алла плетется к подъезду, едва переставляя ноги после рабочего дня. Пальцы нещадно режет тонкая пластиковая ручка пакета — внутри мерно и как-то траурно позвякивают две бутылки «Кагора».       «Дзынь-дзынь».       Фунтик впереди семенит, хвостом машет, что-то вынюхивает в сугробе у тротуара. Ему заебись. У него жизнь простая: пожрать, посрать, и чтобы хозяйка за ухом почесала. Счастливый, гаденыш.       Алла на грани. Внутри все как-то не так. Сердечко ноет, сука, тягуче так, противно. Устала. Просто пиздец как вымоталась. И дело даже не в этих сраных статьях про Белова, не в бесконечной беготне за сенсациями. Дело в тишине, которая ждет ее в квартире.       Что такое одиночество? Раньше Алла думала, что это когда тебе не с кем в кино сходить. Хрен там. Одиночество — это когда ты понимаешь, что, если ты завтра сдохнешь в своей ванной, тебя найдут только по запаху. Или, когда Фунтик начнет выть от голода. И это осознание прошибает до холодного пота.       С подругами у нее никогда не ладилось. Либо завистливые суки, которые только и ждали, когда она споткнется, либо тупые курицы, с которыми кроме диет и мужиков и обсудить-то нечего. Родня? Где-то там, на периферии памяти, маячат какие-то тетки-дядьки, которым до нее дела нет, пока у них крыша не потечет или денег в долг не приспичит попросить.       Она одна. Совсем. И эта пустота внутри выедает почище любой язвы. Она пишет дерзкие тексты, выводит на чистую воду крутых пацанов, держит лицо, строит из себя железную леди… А вечером покупает несколько бутылок алкоголя.       Одиночество — это когда ты сама себе и опора, и враг, и собутыльник. Это когда ты привыкаешь разговаривать с собакой, а звук собственного голоса в пустой комнате начинает пугать.       Алла вздыхает, перехватывает поудобнее пакет. Фунтик оборачивается, смотрит на нее глазами-бусинками и преданно виляет задом.       — Ну чего ты, морда? — шепчет она, и голос звучит как-то надломлено. — Пошли давай. Домой.       Единственный живой комок шерсти, которому на нее не насрать. И она этому, сука, искренне рада.       Алла не успевает сделать и десяти шагов до двери подъезда, как тишину двора разрывает визг тормозов. Черный «мерин» влетает на тротуар, перекрывая ей путь так бесцеремонно, будто Белов этот асфальт лично укладывал. Из-под колес летит слякоть.       Саша глушит мотор. Секунда тишины, и он выходит из машины — вальяжно, не торопясь, поправляя пальто. На губах играет эта его фирменная ухмылка, от которой поджилки трясутся и трусы намокают. Алле, сука, эта ухмылка тоже нравится, хоть она и готова за это себя по лицу отхлестать.       — Аллочка, а я как раз к вам, — бросает он.       Алла замирает. Рука, перетянутая пластиковыми ручками тяжелого пакета, уже почти не чувствует пальцев. Она медленно приподнимает бровь.       — В самом деле? — голос звучит ровно, почти скучающе. — И по какому такому поводу, Александр Николаевич?       — Такой материал выпустили новый, — Саша цокает языком и качает головой, делая шаг к ней. — Я прям польщен, честное слово. Столько внимания моей скромной персоне. Вы меня прям в святые скоро запишете, или в главные злодеи страны, я еще не разобрался.       Алла чувствует, как в ней закипает привычное раздражение, смешанное с какой-то дикой усталостью. Ей не хочется сейчас играть в эти кошки-мышки, не хочется фехтовать словами.       — Я вам, Александр Николаевич, уже один раз сказала, — рубит она, глядя ему прямо в глаза. — Буду писать то, что считаю нужным. Хотите — читайте, хотите — в сортире вешайте. А теперь катитесь отсюда нахрен, я подачки не принимаю и время на пустые базары тратить не собираюсь. У меня вечер занят.       Она уже дергается в сторону, чтобы обойти его, но Белов не двигается. Он смотрит на пакет, из которого доносится отчетливое «дзынь».       — Так я ничего и не предлагаю, — спокойно замечает он. — Я ж вижу — у дамы намечается культурная программа. В пакете бутылочки звенят? Уж не вино ли?       Лыкова замирает. Она смотрит на этого наглого, зажравшегося, но такого чертовски привлекательного мужика перед собой, потом на Фунтика, который уже вовсю обнюхивает туфли Белова. Одиночество, которое только что душило в горле, вдруг на секунду отступает, сменяясь каким-то дурным азартом.       А, к черту все.       — Кагор, — хмыкает она, дернув уголком губ. — Будешь?       Саша на мгновение удивляется — явно не ожидал такой простоты, — но тут же расплывается в еще более широкой улыбке.       — Не откажусь. Тем более, в такой компании, — он наклоняется и неожиданно ласково треплет Фунтика по голове.       Пес, маленький предатель, заходит в экстазе, крутя хвостом так, что того и гляди взлетит. Лижет Саше ладонь. Алла только глаза закатывает.       — Ну пошли, — бросает она через плечо и направляется к подъезду.       Белов перехватывает у Аллы пакет. Пальцы девушки наконец-то чувствуют облегчение. Саша придерживает дверь подъезда, пропуская ее вперед. Джентльмен, сукин сын, аж зубы сводит от этой его манеры играть в правильного.       В квартире Алла щелкает выключателем. В прихожей вспыхивает теплый свет, отражаясь в зеркале. Белов делает пару шагов внутрь и тут же выдает короткий, оценивающий свист. Квадратные метры в самом центре Москвы — это вам не хрущевка в Бирюлево. Потолки под три метра, лепнина, дубовый паркет, который еще Сталина, небось, помнит. Да, так живут далеко не все московские журналюги, но Аллочке подфартило — наследство оказалось единственным стоящим приобретением в жизни.       Верхняя одежда оказывается на вешалке.       — Ого, — Белов обводит взглядом коридор. — Нехило ты пристроилась, Аллочка. А я-то думал, журналисты иначе живут.       — Меньше думай, — огрызается она, но без злобы. Скорее, по привычке.       Они проходят на кухню. Там уютно, по-бабски захламлено, но чисто. Алла первым делом тянется к радиоприемнику. Пару секунд и по комнате разливается бархатный, чуть хрипловатый голос Анатолия Бондаренко. «А я нашел другую…» — затягивает он.       Пока Саша возится с пакетом, Алла начинает «соображать» закуску. Колбаса, ломтики сыра. Она замечает на полке единственное яблоко — быстро режет его на дольки, вырезая сердцевину, и выкладывает на блюдце. Скромно, конечно, но для импровизированного банкета сойдет.       Белов тем временем присаживается за стол. Стул под его весом жалобно поскрипывает. Слышится сочный хлопок — пробка из бутылки «Кагора» вылетает с первой попытки. Саша уверенно разливает вино бокалам.       Компания получается — закачаешься. Криминальный авторитет и журналистка, которая копает под него так резво, что земля летит. И вот они снова вместе.       — Ну, — Белов поднимает бокал, глядя на Аллу. — Выпьем. За тебя, Аллочка. За то, что ты такая... колючая.       Алла ловит мужской взгляд, и на губах появляется та самая дерзкая ухмылка.       — За статью, Александр Николаевич, — парирует она, чокаясь своим бокалом о его.       Вино идет тяжело — приторное, липкое, как патока. Алла делает пару глотков, чувствуя, как сахар оседает на зубах, а Белов херачит до дна, даже не поморщившись. Закидывает в рот кусок колбасы, жует лениво. Лыкова внимательно следит за ним поверх стекла.       Ни одной ей сегодня паршиво, ох, не одной.       Она видит это в его глазах — там, за наглой ширмой «короля», плещется такая глубокая, серая муть, что хоть ведрами черпай. Саша строит из себя крутого, важного, и, надо признать, получается у него это на твердую пятерку. Но если присмотреться, если хоть на секунду сбавить темп, весь этот глянцевый образ ужасного бандита начинает сыпаться мелкой штукатуркой.       Алла смотрит на часы. Стрелки неумолимо ползут к двенадцати.       — В такое время порядочные мужья уже дома, — замечает она, специально вбрасывая эту шпильку. — Чай пьют. С женами. Постели греют.       — Ну, значит, я нихера не порядочный, — Белов коротко фыркает. Он тянется к бутылке, снова наполняет свой бокал и, не спрашивая, подливает Алле. У нее в голове всплывает мысль, что с таким темпом она напьется пиздец как быстро. Но рука сама тянется к ножке бокала. — Давай только не о жене, а? — Саша морщится. — Нахер тебе это надо?       — Ну как «нахер»? — Алла наигранно хмурится, подпирая щеку кулаком. — Я же журналистка. Профессиональная деформация, Саш. Сейчас как узнаю, что у великого и ужасного Белого в семье коса на камень нашла, как начну теории строить... Может, ты поэтому в «Жар-птице» вечера коротишь?       Белов вдруг сдержанно, как-то по-доброму смеется.       — Рулетку люблю, грешен, — признается он. — Пятьдесят косарей баксами проебал в последний раз. Вжух — и нету.       — Да ты азартный мужчина, Белов, — Алла криво улыбается.       Пятьдесят кусков зелени... Для кого-то это цена жизни, а он их за вечер в трубу спустил.       Красиво жить не запретишь, хуле.       Саша вдруг подается вперед, опираясь локтями о стол. Пространство кухни сужается до расстояния вытянутой руки. Запах его парфюма теперь мешается с ароматом колбасы и чертового «Кагора».       — Аллочка, давай на чистоту, — голос у него становится тихим, вкрадчивым. — Что тебе Каверин успел разболтать?       Лыкова внутренне подбирается. Ага, вот и подошли к главному блюду. Сексуальный, харизматичный мужик напротив — это, конечно, приятно для глаз и прочих мест, но работа — это святое. Она никогда не сольет информацию только потому, что у собеседника взгляд сногсшибательный.       — Твой разговор с ним оказался для меня в разы информативнее, чем все его нытье, — хмыкает она, отправляя в рот дольку яблока. — Нихера он мне не сказал по делу. Все в «Савой» затащить пытался, там обещал всю правду-матку выдать. Ты же в курсе. Или не веришь?       Белов медленно мотает головой, не сводя с нее глаз.       — Не-а, — выдыхает он, и в этом его «не-а» правды больше, чем во всех вечерних новостях. — С чего бы мне тебе верить, Аллочка? Ты же как лиса — хвостиком махнешь и ищи-свищи.       И ведь не поспорить. Саша прав на все сто. Если он поверит на слово, это будет самая феерическая и тупорылая ошибка в его карьере. В их мире верить можно только в то, что завтра солнце взойдет, да и то с оговорками.       Но Лыкова не была бы собой, если бы не умела мастерски переобуваться в воздухе.       Она резко меняет тон, отбрасывая журналистскую колючесть, и подмигивает ему, чуть склонив голову набок.       — Потому что я красотка, Саш, — выдает она с такой обезоруживающей наглостью, что даже у Белова на секунду брови лезут вверх.       Алла знает себе цену. Она не слепая: каждое утро в зеркале видит «породистую» красоту, от которой у мужиков на улице шеи сворачивает. И ей это, блять, нравится. Это ее броня.       — Этого не отнять, Аллочка. Что есть, то есть, — Белов усмехается. — За это и выпьем. За редкое сочетание ума и… фасада.       Они чокаются. Алла прикладывается к бокалу и высаживает сразу половину. Вино теплой волной проваливается внутрь, и — о чудо! — дышать становится легче. Саша расслабляется, откидывается на спинку стула. Его взгляд блуждает по кухне и внезапно цепляется за стопку книг на подоконнике.       — Транквилл? — он кивает на потрепанный томик. — Серьезно? «Жизнь двенадцати цезарей»?       Алла фыркает, вытирая губы тыльной стороной ладони.       — А что, думал, я только сплетни в колонки строчу? Люблю читать про то, как великие империи катились в пизду из-за человеческой жадности и тупости. Ничего не меняется, Саш. Раньше мечами махали, сейчас — макаровыми.       Белов вдруг меняется в лице. В глазах мелькает неподдельный интерес.       Белов окончательно ловит волну и заводится, когда речь заходит о его «уральских каникулах». Он жестикулирует свободной рукой, в которой зажата очередная сигарета, и вещает про Древний Рим так, будто сам там центурионом служил.       — Понимаешь, Аллочка, там все честно было, — он щурится от дыма. — Структура, железная дисциплина... и никакой, блять, пощады к крысам. Предал — на пики. Все. Никаких соплей и адвокатов. Я там, в ссылке, эти книжки до дыр затирал, чтоб с ума не сойти от тоски зеленой.       Алла слушает, подперев подбородок ладонью. Алкоголь уже не просто расслабляет, он мягко обволакивает мозг, делая все вокруг ярче и значимее. Она смотрит на мужские губы, которые растягиваются в довольной улыбке. Харизма у Белова такая, что хоть ведрами черпай — захлебнешься.       Они пьют, смеются над какими-то тупыми шутками, а из старого приемника на всю катушку херачит ДДТ. Когда затягивают «Что такое осень», они начинают орать слова в два голоса, перекрывая хриплые динамики.       — «Что такое осень — это ве-е-етер!» — завывает Алла, фальшивя на самых высоких нотах.       Белов подхватывает, и, надо признать, голос у него приятный — глубокий, с приятной хрипотцой, от которой у Лыковой по спине пробегает вполне отчетливый табун мурашек. Слушать его — одно удовольствие, даже когда он просто материт погоду или правительство.       Вторая бутылка «Кагора» пустеет незаметно, оставляя после себя приторный след на губах и приятную тяжесть в конечностях. Алла, пошатываясь, уходит в гостиную и триумфально возвращается с шахматами после того, как Саша запинается о том, что нехило рубит пешки.       — Ну что, гроссмейстер недоделанный, — бросает она доску на стол, — проверим твой цугцванг?       Хмельная голова Аллы соображает, как в замедленной съемке. Она пытается выстроить какую-то хитрую комбинацию, но в итоге сама не замечает, как подставляет ферзя.       — Шах и мат, Аллочка, — Белов двигает ладью с таким видом, будто только что выиграл миллион в казино. — Сама себя в угол загнала.       — Бандит-интеллектуал... — Лыкова заливается смехом, запрокидывая голову назад. — Пиздец, Саш. Если я это напишу, мне ж никто не поверит. Скажут, Лыкова окончательно с катушек съехала, романтизирует криминал.       А она понимает, что у них общего — вагон и маленькая тележка. Оба — адреналиновые наркоманы. Оба обожают риск, когда все на кону. Оба зачитываются историей и ненавидят дешевую фальшь. Играют в одну игру, просто фигуры у них разного цвета.       В приемнике музыка сменяется. Хриплый голос Юрия Хоя разливается по кухне, затягивая про «приятную дрожь с головы до ног». Атмосфера моментально меняется — из бесшабашно-пьяной она становится густой, почти осязаемой.       Белов встает, медленно, не сводя с Аллы тяжелого, серьезного взгляда. Он делает шаг к ней, сокращая и без того крошечное расстояние. Протягивает руку — ладонью вверх.       — Потанцуем? — спрашивает негромко. У Аллы внутри все переворачивается.       Она смотрит на его руку, потом в его глаза, где сейчас нет ни тени шутки.       — Потанцуем, — выдыхает она, вкладывая свою ладонь в его.       Они движутся по центру кухни осторожно, будто идут по тонкому льду. Шаги слегка залипают, немного качаются из стороны в сторону и вдруг замирают. Алла кладет руку на его грудь, пальцы ищут опору, и тепло его тела тут же подогревает ее. Глаза встречаются — она читает в нем ту же жесткую смесь уверенности и голодной любопытной тревоги, которую уже давно не чувствовала ни с кем другим. Его рука скользит по ее талии, и она ловит этот короткий, почти шепчущий ритм касания.       Они приближаются друг к другу, головы на мгновение касаются, и их дыхание сливается в общий, прерывистый ритм. Поцелуй получается сумбурный, влажный, но живой — как бы случайно найденный, но совершенно неотложный. Языки встречаются на секунду и разъединяются, потом снова сходятся сильнее, словно оба решают, что не хотят отпускать эту нить, пока не станет до конца понятно, чем все кончится. Губы слипаются, разъезжаются. Алкоголь начинает работать быстрее: сердце в груди галопом стучит, в висках появляются искры. Алла чувствует, как тело отвечает на каждое мужское движение — легкий жар внутри и какая-то тяжелая волна, поднимающаяся из живота к груди.       Белов хватает Аллу за ягодицы и стон срывается с губ. Все, конечная.       Она сама тащит Сашу в спальню, попутно стягивая с него рубашку. Женский свитер срывается с плеч, летит на пол, следом исчезают и остальная одежда. Белов нависает сверху, и Алла забывает дышать. Кровать под их весом скрипит.       Она пытается снять с него брюки; руки движутся неровно, нервно, но уверенно — как у человека, который точно знает, чего хочет, и не смещает курс. Саша смеется. Алла не спешит и не торопит его; наоборот, позволяет Белову вести.       Для мужчин ведь это так важно…       Если бы можно было затрахать до смерти, то Алла уже была бы мертва.       Белов, сука, оказывается охеренно хорош. Если все бандосы, что крутятся в Москве, так мастерски управляют своими херами и чувствуют девушек, то Алла готова познакомиться с каждым. Нет, она не шлюха, просто холодные ночи хочет проводить в ласковой компании мужчин. Ей нравится, когда состоятельные джентльмены, уже устроившие свою жизнь, смотрят на нее, пожирают глазами. Когда не просто угощают бокалом шампусика, а закрывают счет за весь стол. Когда покупают у цветочника на входе в клуб не три розочки, а целую корзину. Когда говорят твердо, уверенно, зная суть. И если Алла встречает такого человека, то тает, будто шоколадка на солнце.       Уж слишком она падка на подобное.       И Саша Белый точно такой, какой надо: в черном пиджачке, с «Ролексами» на запястье, с толстым кошельком и щедрой душой. Он смотрит на Лыкову так, как смотрят хищники на добычу перед нападением — с предвкушением и завораживающей силой. Его взгляд обжигает. Он гладит Аллу по волосам, целует руки, шею и каждое его прикосновение пробуждает в ней дикое желание.       Лыковой это пиздец как нравится.       Алла в спине прогибается, волосы откидывает в сторону, когда получает мокрый поцелуй куда-то за ушко. Ощущение приятной истомы разливается по телу, до мурашек. Сильная хватка на талии, тяжелое, сбившееся дыхание, пот, стекающий по всему телу. Этот мужчина прикладывает максимум усилий, желание в каждом движении. А Алла и рада выжать из него все соки, чтоб упал без сил и даже моргать было сложно. Ее тело размякло, ноги подрагивают от удовольствия. Кончила странно и совсем не по киношному.       — Боже, да-а, — стонет Алла, когда Саша хватает ее за волосы и тянет к себе. Дышать вмиг становится труднее.       Он меняет их положение. Поднимается на ноги и Лыкову дергает за собой. Его соленые от пота губы врезаются в ее.       Девушка позволяет Белову вести себя, тело податливо и послушно, и через несколько секунд уже прижимается горячей грудью к холодному стеклу балконной двери. Он проводит ладонью от коленного сгиба вверх, к ягодицам, мягко. Затем, слегка надавив Аллочке на спину, заставляет изогнуться. Он входит резко, с напором, не оставляя места для сомнений. Она настолько возбуждена, что тело само отвечает на каждое движение, не нуждаясь в долгих ласках. Резкий, неожиданный хлопок по заднице, и она слышит собственное «Еще». Следом прилетают еще два удара, оставляя на ягодицах, в чем она уверена, смачные красные следы.       Лыкова прикрывает глаза, когда Белов вдруг замедляется. Его движения становятся настолько медленными, что кажется, можно уснуть. Он начинает выкладывать дорожку из поцелуев вдоль ее позвоночника. Грудь сжимает шершавой ладонью, соски твердо стоят, отзываясь на каждое его прикосновение. Алла уже успела получить свой оргазм ранее, а вот у джентльмена с этим проблемы. И ясно почему — Белов нехило так увлекся «Кагором».       Алла осторожно соскальзывает с него, заставляя мужика нахмуриться. Улыбается, как кошка. Хитро щурит глаза, словно лиса.       — Че так?.. — не успевает он договорить, как с его губ слетает протяжный стон: — О-ох, ебать.       Лыкова опускается перед ним на колени, обхватывает член рукой и раскрывает рот как можно шире. Он горячий, обильно смазанный ею же.       Аллочка проводит языком по всей длине, заставляя Сашу схватиться рукой за косяк, чтобы удержаться. Сосет она, конечно, не профессионально, до уровня девочек с площади Трех Вокзалов ей далеко. Но по его прикрытым глазам, распахнутому рту и дрожащим ресницам она догадывается, что справляется вполне неплохо. Белый тоже вытянул золотой билет — Алла делает минет далеко не всем.       Она двигает губами вслед за рукой, придерживаясь темпа, слюни стекают по уголкам рта. Глаза поднимает вверх и встречается с его холодными. Он любуется ею. А Аллочку это только больше заводит. Старается лучше, принимает глубже, двигается быстрее. Голову сносит. Такое с Лыковой бывает редко, но пиздец как метко.       Возможно, завтра она об этом пожалеет… Хотя нет, это не в ее стиле.