Часть 4.

      Первые недели работы у Бехрама Сайяфа были похожи на непрерывный стресс-тест, когда ты находишься в центре его внимания, пока он целенаправленно повышает нагрузку, чтобы увидеть, где ты сломаешься, и как быстро восстановишься, чтобы соответствовать его нечеловеческим стандартам.       Понедельник новой рабочей недели начался с того, что господин Сайяф вызвал её в кабинет ровно в девять. Молча, словно фокусник, достающий из шляпы не кролика, а гильотину, он выложил перед ней внушительную стопку документов. – Это нужно отсортировать по датам, клиентам и суммам контрактов. И внести в реестр. К обеду.       Лаура, конечно, не пересчитывала листы, но по весу стопка напоминала небольшую Библию. Только вместо заповедей здесь были контракты, а вместо спасения – перспектива неминуемого провала. – К обеду? – переспросила она. – У вас проблемы со слухом? – его голос был ровным, как кардиограмма мертвеца. – Нет. – Тогда за работу.       Она вернулась за свой стол в коридоре и принялась за дело.       К часу дня она обработала три четверти стопки. В нормальном мире это считалось бы трудовым подвигом, но в мире Бехрама Сайяфа это было просто ещё одним способом облажаться.       Он вышел из кабинета ровно в 13:00. Для человека, у которого время было не абстрактной концепцией, а законом физики, нарушение которого каралось если не смертью, то чем-то близким, точность была религией. – Закончили? – спросил он, неспешно подойдя к её столу. – Ещё немного. – «Немного» – это сколько? – Минут двадцать.       Мужчина посмотрел на неё так, как Дарвин мог бы посмотреть на вид, который не прошёл естественный отбор и теперь жалко пытается оправдать своё вымирание. – Я сказал «к обеду». Обед – это час дня.       Лаура сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. – Я доделаю за двадцать минут. Мне осталось всего... – Это уже не имеет значения. Вы не выполнили указание в срок.       Господин Сайяф протянул руку к клавиатуре её ноутбука и, прежде чем Лаура успела среагировать, нажал несколько клавиш, после чего файл с реестром, над которым она корпела последние четыре часа, исчез. – Переделаете завтра. С нуля.       Мужчина развернулся и ушёл, а Лаура осталась сидеть, глядя на пустую таблицу. Четыре часа работы. Жертва обедом, походом в туалет и глотком воды. И всё зря. Потому что она не уложилась в указанное время. Потому что в его вселенной не существовало понятия «почти», только «идеально» или «провал», а между ними зияла пропасть, в которую она только что упала.       Вторник оказался хуже понедельника: опыт предыдущего дня ничему не научил, а лишь добавил усталости.       Среда оказалась ещё невыносимее, словно кто-то решил, что недостаточно просто сломать человека – нужно ещё и перемолоть его кости в муку.       Четверг стал той точкой, где слово «хуже» потеряло смысл, как валюта в стране, охваченной гиперинфляцией. Господин Сайяф придирался ко всему. Как средневековый инквизитор к ведьмам: с методичностью, энтузиазмом и полной уверенностью, что копает в правильном направлении. К каждой мелочи, к каждому слову, к каждому движению её тела, которое, судя по всему, существовало в его пространстве неправильно. – Почему вы так ходите? – его голос настиг её посреди коридора.       Лаура обернулась, не понимая вопроса. – Что? – Вы шаркаете ногами. Это раздражает. Ходите нормально.       Она попыталась идти «нормально», но даже не знала, что это значит. Поднимать ноги выше, как солдат на параде? Ступать тише, как ниндзя? Левитировать? Он не объяснил. Просто бросил фразу, и она должна была сама догадаться, как правильно перемещаться в пространстве, потому что её естественная походка оказалась ещё одной ошибкой. Но походка была меньшей из бед. Настоящий хаос начинался, когда дело доходило до работы и общения. – Ваш голос слишком тихий. Говорите громче. Я не должен напрягать слух, чтобы понять, что вы там бормочете себе под нос.       Через час: – Ваш голос слишком громкий. Вы не на рынке, и мы не торгуем рыбой. Говорите тише. – Вы слишком медленно печатаете. – Вы слишком быстро отвечаете. Думайте, прежде чем говорить.       Каждое замечание в отдельности звучало почти разумно, как звучат разумно отдельные ингредиенты – мука, яйца, сахар. Но когда господин Сайяф смешивал их вместе, получался не торт, а отравленное варево из невыполнимых требований, где правильного ответа не существовало в принципе. Как не существует правильного ответа на вопрос «Когда вы перестали бить свою собаку?».       Что бы Лаура ни делала, это было неправильно. Говорила громко – кричит. Тихо – шепчет. Быстро – торопится. Медленно – тормозит. Она существовала в состоянии перманентной ошибки. Как кот Шрёдингера. Только вместо квантовой неопределённости у неё была суперпозиция провала: она была одновременно мертва и жива, одновременно права и неправа, вот только здесь коробка никогда не открывалась, чтобы прояснить ситуацию.       Лаура начала сомневаться в каждом своём движении, в каждом вдохе. Может, она и правда делает всё не так? Может, она настолько бездарна, что не может даже нормально ходить? А вдруг её родители вырастили дефектный экземпляр человека, который только выглядит как функционирующий взрослый, но на самом деле является ходячей коллекцией изъянов?       Она начала спать по четыре часа в сутки. Впрочем, это был не сон, а краткосрочная потеря сознания – как у боксёра, пропустившего хук в челюсть. И не потому, что работы было слишком много, а потому, что она просто не могла отключиться, прокручивая в голове каждое его слово, каждый взгляд, каждую паузу, которая длилась на секунду дольше, чем было комфортно. Девушка пыталась понять, где ошиблась. Где была та критическая точка, в которой она свернула не туда? Может, она неправильно открыла дверь? Не так поздоровалась?       Лаура начала физически ощущать его присутствие, даже когда его не было в офисе. Господин Сайяф мог уехать на встречу, но его тяжёлое присутствие, как удушливый смог над Парижем в августе, оставалось висеть в кабинете. Воздух становился плотнее, когда он входил в помещение. Так бывает перед грозой, когда падает атмосферное давление и животные начинают нервничать. И Лаура постепенно стала этим животным. Она чувствовала его приближение за минуту до того, как он появлялся в дверях. Тело реагировало раньше мозга: плечи напрягались, дыхание становилось поверхностным, пальцы замирали над клавиатурой. Его голос засел в голове, как заноза под ногтем. Она слышала его, даже когда он молчал. Даже когда его не было рядом. Даже ночью, когда единственными звуками были музыка за стеной и крики на арабском этажом выше. Его голос звучал в каждой мысли, комментируя, критикуя, находя изъяны, словно въедливый редактор, выискивающий опечатки в рукописи: «Вы слишком медленная». «Вы слишком неуверенная». «Вы недостаточно компетентны». «Вы неправильно ходите». «Вы слишком громко дышите».       Кем она была до встречи с ним? Лаура пыталась вспомнить – и не могла. Та Лаура, которая училась в Сорбонне, которая мечтала стать переводчиком, которая верила, что образование и усилия приведут к успеху медленно стёрлась, как карандашный набросок, который трут ластиком снова и снова, пока на бумаге не остаётся ничего, кроме грязного пятна.       Пятница началась с того, что она принесла ему отчёт, над которым работала три дня. Три дня, проведённых в режиме средневекового монаха-переписчика, склонившегося над манускриптом. Она перепроверила всё трижды. Перечитывала текст вслух, чтобы поймать малейшую стилистическую шероховатость. Сверяла цифры с первоисточниками до сотых долей. Это был идеальный отчёт. Во всяком случае, настолько идеальный, насколько что-то может быть таковым в мире, где перфекционизм – это не достижение, а минимальная стартовая планка. – Отчёт готов. – Лаура положила папку на его стол с тем благоговением, с каким верующий кладёт подношение на алтарь гневного божества.       Господин Сайяф поднял глаза от ноутбука, посмотрел на папку, потом на неё. В этом взгляде было столько безразличия, что можно было подумать, будто она принесла ему не результат трёхдневной работы, а просроченный купон на скидку в супермаркете. Он открыл папку и начал медленно листать. Так медленно, что Лаура успевала за эти секунды прожить несколько жизней. Она стояла рядом, сжав руки перед собой так, что костяшки побелели, и ждала. Он читал, иногда останавливаясь, иногда возвращаясь на предыдущую страницу, словно проверяя, не исчезло ли что-то за время, пока он смотрел в другое место. Девушка видела, как его глаза скользят по строчкам, как он хмурится, как пальцы его правой руки постукивают по столешнице, отсчитывая удары её сердца. Пока он не дошёл до тридцать второй страницы и не замер. – Здесь ошибка.       Два слова прозвучали как диагноз неизлечимой болезни. Лаура шагнула вперёд, заглядывая через его плечо и вдыхая древесный, подавляющий запах его одеколона. – Где?       Он ткнул пальцем в строчку. – Здесь. «Контракт был подписан 12 октября». Контракт был подписан 12 ноября. Октябрь – это десятый месяц. Ноябрь – одиннадцатый. Вы перепутали.       Лаура всмотрелась. Октябрь. Она написала «октябрь» вместо «ноября». Один месяц. Одна ничтожная опечатка на тридцать второй странице из пятидесяти. Будь ошибки материальны, эта была бы размером с атом. Но для господина Сайяфа она была размером с Эйфелеву башню. – Я... я исправлю, – её голос прозвучал жалко, как у ребёнка, который разбил вазу и надеется, что если попросить прощения достаточно тихо, наказание будет мягче. – Нет. – Он закрыл папку и протянул её обратно. – Вы перепечатаете весь отчёт. С нуля. Прямо сейчас. Здесь. – Весь отчёт? – Весь. – Но это... это пятьдесят страниц. Там всего лишь одна ошибка. Я могу просто исправить эту страницу и… – Я сказал: весь отчёт.       Его голос не изменился, оставаясь ровным и холодным, как снег в январе. – Если в документе есть ошибка, он становится недействительным. А недействительный документ не исправляется точечно. Он переделывается полностью. Это принцип. Вы понимаете слово «принцип»? – Да, но… – Принесите свой ноутбук и сядьте вон там.       Он кивнул на небольшой столик у окна в углу кабинета. Лаура стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь понять, не снится ли ей это. Может, она всё ещё в своём спальном мешке, и это кошмар? Может, сейчас она проснётся, и всё окажется галлюцинацией, вызванной недоеданием и стрессом? Но он выжидающе смотрел на неё, и этот взгляд был слишком реальным. – Сейчас? – У вас есть проблемы со словом «сейчас»?       Лаура вышла, чувствуя, как подкашиваются ноги. Взяла ноутбук со своего стола, вернулась в кабинет, села на неудобный стул без спинки и открыла новый пустой файл.       Пятьдесят страниц текста. Она должна была перепечатать всё это заново. Вручную. Символ за символом. Из-за одной опечатки. Одной. Октябрь вместо ноября. Господин Сайяф продолжал сидеть за своим столом, просматривая документы, как будто её присутствие было лишь досадной деталью его идеально отлаженного интерьера. Вот только она чувствовала его всем телом. Чувствовала его взгляд, даже когда он не смотрел. Слышала его запах.       Первый час прошёл в тишине, нарушаемой только стуком её пальцев по клавишам и редким шумом с коридора. Глаза следили за текстом оригинала, а мозг автоматически конвертировал буквы в движения пальцев. Спина начала затекать почти сразу – стул был спроектирован так, что сидеть на нём было удобно примерно минут пять, после чего начинала болеть поясница от перенапряжения. – Вы горбитесь.       Его голос прорезал тишину так внезапно, что Лаура вздрогнула. Пальцы соскользнули с клавиш, выдав на экран строку абракадабры. – Что? – Вы горбитесь. Выпрямите спину. А то сидите как вопросительный знак.       Она мгновенно выпрямилась, словно её ударили током. Плечи напряглись ещё сильнее, лопатки свело, будто между ними зажали раскалённую монету.       Второй час. Пальцы начинали побаливать. Каждый сустав ныл, как больной зуб. Она печатала быстро, стараясь не допускать опечаток, потому что каждая ошибка означала необходимость вернуться и исправить, а это отнимало драгоценные секунды. Спина горела. Мышцы протестовали против неестественного положения, посылая в мозг отчаянные сигналы: «Мы не созданы для этого. Остановись. Пожалуйста». Но Лаура не останавливалась. – Вы снова горбитесь.       Девушка выпрямилась, прикусив губу до крови, чтобы не застонать.       Третий час. Глаза начали слезиться от яркого экрана. Буквы расплывались, накладываясь друг на друга, как на испорченной фотографии. Лаура моргала, пытаясь сфокусировать зрение, но это помогало лишь на мгновение. Ей пришлось остановиться и с силой потереть веки костяшками пальцев. – Почему вы остановились?       Теперь его голос прозвучал прямо за спиной. Близко. Слишком близко. Она даже не слышала, как он подошёл. – Глаза устали, – ответила она, не оборачиваясь. – Это не моя проблема. Продолжайте.       Четвёртый час. Боль в спине превратилась в самостоятельную сущность, которая поселилась между позвонками и посылала импульсы, похожие на электрические разряды. В редкие секунды пауз Лаура сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до полукруглых отметин, которые завтра превратятся в синяки. Пальцы дрожали. Шея затекла так, что малейший поворот головы отдавался хрустом. Она печатала и думала: «Он хочет, чтобы я попросила остановиться. Он ждёт, что я сдамся. Он хочет увидеть, как я сломаюсь». Но она старалась не подавать виду. Строчка за строчкой, страница за страницей. Через боль, через тошноту, через дикое желание встать, швырнуть ноутбук в стену и уйти отсюда к чертям собачьим.       Пятый час. Отчёт был почти готов. Последние пять страниц. Лаура чувствовала, как её тело медленно отключается. Руки тряслись так сильно, что она всё чаще промахивалась мимо клавиш. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые шторы. Она допечатала последнюю точку, сохранила файл и подняла голову. Шея хрустнула так громко, что ей показалось это могли услышать даже на улице. Господин Сайяф сидел за своим столом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Не на ноутбук. Не в окно. Он сидел и оценивающе смотрел на неё, как на лабораторную крысу, прошедшую через лабиринт с током. – Закончили?       Лаура кивнула, не доверяя своему голосу. – Отправьте мне файл.        Лаура сидела, не в силах пошевелиться, и ждала. Каждая секунда растягивалась в вечность. Она хотела встать, размяться, выпить воды, сходить в туалет. Но не смела. Ведь любое лишнее движение могло перечеркнуть эти пять часов ада.       Он проверял минут десять. Листал страницы, иногда останавливаясь, иногда возвращаясь назад. Лаура смотрела на его лицо, пытаясь угадать мысли, но это было всё равно что пытаться прочитать мысли статуи.       Наконец он закрыл файл, посмотрел на неё и коротко кивнул. – Можете идти. Завтра с утра распечатаете и принесёте мне три копии в твёрдом переплёте.       Никакого «спасибо». Никакого «хорошая работа». Никакого «извините, что заставил вас перепечатывать пятьдесят страниц из-за одной опечатки». Ничего. Просто «можете идти», как будто она провела это время не в преисподней, а на прогулке в парке. Лаура встала. Ноги резко подкосились, из-за чего ей пришлось схватиться за край столика, чтобы не упасть. – Что-то не так? – Нет. Всё в порядке, – выдавила она, выпрямляясь. – Тогда идите.       Она забрала ноутбук и вышла из кабинета, едва переставляя ноги. Рухнув за свой стол, Лаура положила голову на скрещенные руки и закрыла глаза. Внутри кипела ненависть, злость, унижение и обида. Но вместе с этим примешивалось что-то ещё. Странное, болезненное, извращённое облегчение. Он принял работу. Она справилась. Она выдержала. Она не сломалась. И это чувство облегчения пугало её больше, чем вся пережитая боль.       На следующей неделе господин Сайяф решил, что её внешний вид – это ещё одна часть её жизни, требующая его личного вмешательства. Видимо, контролировать её работу, время и сон было недостаточно. Нужно было контролировать ещё и то, во что она одевается и как причёсывается. Полный пакет тоталитаризма. Только не политического, а персонального.       Понедельник. Девять утра. Лаура вошла в офис в своей обычной одежде: чёрные брюки, белая блузка, старые кроссовки. Она прошла к столу, включила компьютер и достала телефон, чтобы проверить почту. – Зайдите ко мне.       Голос господина Сайяфа подействовал как ледяной душ в пять утра, заставляя мгновенно подобраться. Лаура обернулась и увидела его в дверном проёме. Она вошла. Он медленно закрыл дверь, обошёл стол и остановился прямо перед ней. Затем оглядел её с ног до головы. Взгляд задержался на кроссовках, затем медленно пополз вверх, по брюкам, и остановился на блузке. Она стояла, стараясь не дышать и не ёрзать. – Выглядите как бездомная. Это неприемлемо для моего офиса.       Лаура сглотнула ком в горле. – Я... я купила лучшее, что могла себе позволить. – Я не спрашивал о ваших финансовых возможностях. – Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. – Я сказал, что вы выглядите неприемлемо.       Он достал из внутреннего кармана пиджака кредитную карту и протянул ей. Лаура уставилась на черный пластик, не понимая, что происходит. В её вселенной начальники не раздают секретарям свои банковские карты. – Зачем это...? – Это моя корпоративная карта. Вы пойдёте в магазины, которые я укажу, и купите одежду, которая соответствует дресс-коду моего офиса.       Мужчина взял со стола лист бумаги и вручил ей. Лаура развернула его и пробежалась глазами по тексту. Юбки: Длина строго до колена. Цвет – чёрный, серый, тёмно-синий. Никаких принтов, узоров или декоративных элементов. Ткань – плотная, непрозрачная. Блузки: С длинным рукавом, закрытые до ключицы. Цвет – белый, бежевый, светло-серый. Никаких ярких оттенков, вырезов, кружев или прозрачных вставок. Обувь: Туфли на устойчивом каблуке (3-5 см). Цвет – чёрный. Никаких украшений, пряжек, бантов, открытых мысков или пяток. Волосы: Собраны в тугой пучок на затылке. Никаких распущенных прядей, никаких локонов. Укладка должна быть идеально гладкой. Макияж: Отсутствует. Допускается только тональный крем для выравнивания тона кожи и чёрная тушь. Никакой помады, румян или теней. Украшения: Запрещены. Никаких серёг, колец, браслетов или цепочек. Ногти: Короткие, чистые, без лака. Парфюм: Запрещён.       Лаура читала, и с каждой строчкой внутри неё что-то сжималось, как перекрученная пружина. Это были не рекомендации. Это не был корпоративный дресс-код. Это была инструкция по сборке куклы. Пошаговое руководство, как превратить живого человека в манекен, который выглядит ровно так, как желает его владелец. – Это... – она запнулась, не находя слов, потому что ни в одном языке мира не существовало определения для того, что она чувствовала. – Это очень… – Я хочу избежать недопонимания, – перебил он, глядя на неё сверху вниз, как Бог смотрит на своё неудачное творение. – Если я просто скажу «купите приличную одежду», вы пойдёте в секонд-хенд и купите юбку, которая будет выглядеть ещё хуже, чем эти брюки. Я знаю людей вроде вас. У вас нет вкуса. Для вас «прилично» – это когда одежда не пахнет и не разваливается на части. А для меня «прилично» – это соответствие моим стандартам красоты.       Он сделал паузу, давая словам осесть. – Вы купите именно то, что я указал. Я не оплачиваю ваши личные расходы и не спонсирую вашу самореализацию через моду. Я плачу за вид, который считаю приемлемым для человека, работающего на меня.       Господин Сайяф вернулся за стол и сел, скрестив пальцы в замок. – Можете идти. У вас есть сегодняшний день. Завтра хочу видеть вас в новой одежде.       Девушка стояла, сжимая карту и список, пытаясь переварить услышанное. Это было абсурдно. Это было унизительно. Это было... – Что-то не так? – спросил он, приподняв бровь. – Нет. Всё... всё в порядке. – Тогда идите.       Она потратила весь день на шопинг, который был особым кругом ада: тебя окружают красивые вещи, но ты не можешь выбрать ни одну понравившуюся, потому что твой выбор уже сделан за тебя.       К вечеру у неё были три юбки, пять блузок, две пары туфель, упаковка колготок, шпильки для волос, тональный крем и тушь. Она расплачивалась его картой, и каждый раз, когда терминал пищал «Одобрено», она чувствовала, как её независимость испаряется, словно капля воды на раскалённой сковороде.       На следующий день Лаура пришла в офис преображённой: строгая одежда и волосы, стянутые в тугой пучок. Перед выходом она посмотрела на себя в зеркало и не узнала отражение. Это была не она. Это была какая-то викторианская гувернантка, суровая монахиня, безликая секретарша из кинохроники 50-х. Господин Сайяф взглянул на неё, когда она вошла к нему в кабинет. – Так лучше.       И вернулся к работе. Никаких комплиментов. Просто «так лучше», словно она наконец исправила очередной дефект в своём существовании. Лаура села за стол, включила компьютер и попыталась сосредоточиться, чувствуя, как новая юбка впивается в талию, жёсткий воротник блузки натирает шею, а узкие туфли сдавливают пальцы.       В тот же день, около одиннадцати утра, когда Лаура разбирала почту, господин Сайяф вышел из кабинета и бросил: – Сварите мне кофе.       Простая, ежедневная просьба. Лаура направилась на кухню. В офисе стояла дорогая итальянская кофемашина, которая варила лучше, чем в половине парижских кафе. Она знала, как ею пользоваться. Знала его предпочтения: двойной эспрессо без сахара. Девушка быстро справилась с задачей и вскоре поставила перед ним дымящийся напиток. Господин Сайяф взял чашку, поднёс к губам, сделал глоток, небрежно вернул её на блюдце и посмотрел на Лауру. – Вылейте и сварите заново.       Она моргнула. – Что-то не так? – Слишком горячий. Вылейте и сварите заново.       Девушка забрала чашку, вернулась на кухню, вылила содержимое в раковину и сварила новый, на этот раз выждав пару минут, чтобы он остыл. Попробовав, он так же небрежно отставил чашку. – Вылейте. Сварите заново. – Что теперь не так? – Слишком холодный. Я не пью тёплый кофе. Я пью горячий. Но не обжигающий. Сварите заново.       Лаура вернулась на кухню. Вылила. Сварила. Третья попытка. – Слишком крепкий. Сварите слабее.       Четвёртая попытка. – Слишком слабый. Это не кофе, а подкрашенная вода. Сварите крепче.       Пятая. – Не тот вкус. Какие зёрна вы используете? – Те, что в банке. – Используйте другие. В синей упаковке.       Шестая попытка. – Попробуйте зёрна из красной упаковки.       Седьмая. – Используйте фильтрованную воду.       Восьмая. – Слишком горячая вода убивает аромат. Настройте температуру ниже.       Девятая. Лаура стояла на кухне, глядя на гудящую кофемашину, и чувствовала, как к горлу подкатывает ледяной ком тошноты от кристальной ясности происходящего абсурда.       Десятая попытка. Господин Сайяф взял чашку, попробовал, несколько секунд помолчал, глядя в никуда, затем кивнул. – Сойдёт.       Лаура стояла, сжав кулаки за спиной так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Она смотрела, как он пьёт кофе, который ничем, абсолютно ничем, не отличался от первого.       Вечером, вернувшись домой, девушка встала перед маленьким, треснувшим зеркалом с пятнами ржавчины по краям и посмотрела на своё отражение. Строгая юбка, белая блузка, волосы, стянутые в пучок. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, сжатые в линию губы. Она подняла руку и коснулась щеки, словно проверяя, принадлежит ли это лицо ей. Кожа была прохладной. Это была она? Лаура не знала ответа. Она смотрела на себя ещё несколько секунд, потом выключила свет в ванной и легла в кровать. Но сон не шёл. В темноте перед глазами снова и снова всплывало бесстрастное, почти неживое лицо господина Сайяфа. И эта маленькая белая чашка на столе. Она пыталась думать о чём-то другом: о родителях, о том, какие продукты нужен будет купить, что через три дня нужно платить за интернет, что у неё закончился шампунь. Но мысли, словно намагниченные, возвращались к тому моменту, когда он кивнул и произнёс: «Сойдёт». Это было всего лишь слово. Одно короткое, сухое слово. Но почему-то именно оно застряло в голове и крутилось там, как заезженная пластинка. Может быть, завтра она сварит кофе лучше. С первого раза. Может быть, завтра он не найдёт к чему придраться. И эта короткая мысль наконец принесла странное, болезненное успокоение.