Часть 10.

      Утром тусклый свет единственной лампочки освещал багрово-синюю метку на шее, которая за последние дни потемнела и расплылась по коже неровными краями. Лаура выдавила каплю дешёвого консилера на палец и начала аккуратно вбивать его в воспалённую кожу, морщась от пульсирующей боли. Слой за слоем девушка скрывала эту яркую печать, сверху добавив пудру, пока синяк не исчез под бежевой маской. Теперь никто не сможет догадаться о том, что скрыто под воротником блузки. Никто, кроме того, кто оставил этот след. Кто каждое утро, после того, как она ставила дымящуюся чашку кофе ему на стол, делал короткую паузу и тяжёлым взглядом цеплялся за замаскированный участок кожи под ухом, заставляя Лауру застывать, чувствуя, как под гримом кожа начинает гореть, словно от прикосновения раскалённого металла.       Секс стал самой непредсказуемой, но неизбежной переменной их рабочего расписания, которая могла разразиться в любой момент: в обеденный перерыв, когда звук поворачивающегося ключа в замке звучал как выстрел, или поздним вечером, когда город за окнами уже тонул в огнях уличных фонарей. Это всегда было быстро, сухо и пугающе функционально. Он никогда не раздевал её полностью, не тратил времени на прелюдии. Он просто использовал её с той же бесстрастной прямотой, с какой берут то, что считают своим.       Иногда он заставлял её переступать границы, казавшиеся незыблемыми. Простая подача документов могла превратиться в ритуал покорности, который нужно было делать только стоя на коленях. Но несмотря ни на что, эта, казалось бы, унизительная геометрия, где он был сверху, а она снизу, стала для Лауры нормой, физическим воплощением её истинного места в его мире, где её единственной функцией было служение его потребностям.       В среду офис жил своей обычной жизнью: звонили телефоны, гудели принтеры, кто-то приглушённо смеялся в соседних кабинетах. Лаура печатала письмо, сосредоточенно глядя в экран, когда двери лифта в коридоре разъехались с мягким, мелодичным звоном, который почему-то показался ей предвестником беды. Она подняла глаза. Из лифта вышла женщина, и Лаура сразу поняла, кто это. Ей не нужно было видеть обручальное кольцо на безымянном пальце или слышать, как она представится. Она поняла это по тому, как женщина с абсолютной, подавляющей уверенностью хозяйки, ступающей по своим владениям двигалась. Это была Моника Сайяф.       Ей было около пятидесяти пяти. Она была старше Бехрама лет на десять, и этот возраст она не скрывала, а носила как корону. В её лице не было той суетливой, жалкой моложавости, присущей женщинам, которые отчаянно пытаются удержать уходящее время с помощью пластики. Наоборот. Это была красота дорогого вина, выдержанного, сложного и недоступного простым смертным. В её безупречной укладке серебрилась благородная седина, которую она не пыталась закрасить, а вокруг глаз лежала сеть тонких морщинок. Она выглядела не как жена, которая боится, что муж уйдёт к молодой секретарше. Она выглядела как женщина, которая знает: заменить её невозможно. Ведь она помнила его тем, кем он был до власти. Она была фундаментом, на котором стояла его империя.       Лаура невольно сжалась. Сравнение было мгновенным и уничтожающим. Она сама стояла в дешёвой синтетической блузке, которая уже через час носки начинала неприятно липнуть к телу, с тугим пучком, стягивающим кожу на висках до головной боли. А напротив шла Моника, на которой был идеально скроенный жакет цвета слоновой кости. Женщина прошла через приёмную, наполнив стерильное офисное пространство ароматом сандала и жасмина. Она даже не взглянула в сторону Лауры, которая инстинктивно вскочила из-за стола и перестала дышать, боясь, что даже звук её вдоха покажется грубым нарушением тишины в присутствии этого совершенства. – Добрый день, мадам Сайяф.       Моника на секунду замедлила шаг и лишь скупым движением, адресованным не человеку, а предмету мебели, который случайно издал звук, кивнула. Затем она подошла к двери кабинета мужа и, не постучав, открыла её. В образовавшемся проёме Лаура успела заметить, как господин Сайяф поднял голову от бумаг и его холодная, непроницаемая маска, которую знала Лаура, сменилась вежливой, почти тёплой улыбкой. – Моника, какой сюрприз.       Он тут же встал из-за стола, вышел навстречу жене, галантно поцеловал воздух у её щеки и, говоря что-то любезное, жестом пригласил в гостевое кресло. Тяжёлая дверь закрылась, отрезая Лауру от этого спектакля идеальной семейной жизни. Её неожиданно начало трясти. Ревность, разливавшаяся по телу горячей волной, не имела ничего общего с романтикой. Это была тёмная, ядовитая зависть. Моника имела право входить без стука. Имела право на его улыбку, на публичное уважение, на то, чтобы он вставал при её появлении. А Лаура? Лаура была грязным секретом, запертым в нижнем ящике стола. Сломанной игрушкой, которую стыдно показать гостям.       Из-за закрытой двери глухо доносились голоса: его низкий баритон и уверенный смех Моники. Эти звуки были невыносимы. Лаура чувствовала, как волна тревоги и осознания собственной ничтожности накрывает с головой, затапливая лёгкие, словно гудрон. Стало трудно дышать. Ей срочно нужно было что-то, что заземлило бы её. Что-то реальное. Осязаемое. Девушка схватила со стола металлическую ручку. Спрятала руку под столешницу, нащупала пальцами остриё и с силой вдавила его в мякоть внутренней стороны бедра. Острая, вспыхивающая боль пронзила ногу, заставив Лауру зажмуриться и с шипением выдохнуть сквозь зубы. Это было то, что принадлежало только ей и Бехраму. Их секретный язык. Их грязная связь, которую не могла разрушить никакая идеальная жена в кашемировом жакете за десять тысяч евро.       Прошло сорок минут, которые для Лауры растянулись в вечность, заполненную непрерывной, тупой пульсацией в бедре, куда она всё ещё с силой вдавливала остриё ручки. Наконец дверь кабинета открылась. Они вышли вместе, продолжая свой безупречный спектакль. Господин Сайяф шёл чуть позади жены, вежливо, с автоматической галантностью поддерживая её под локоть. Моника улыбалась, что-то негромко рассказывая ему. Лаура провожала их взглядом, чувствуя себя пылью на их дорогой обуви. Они подошли к лифту. Господин Сайяф нажал кнопку вызова и продолжил разговор. Когда двери лифта разъехались, Моника вошла в кабину, плавно развернулась к мужу и легко кивнула на прощание. – Жду тебя дома. Не задерживайся. – До вечера.       Створки начали медленно сходиться, отрезая Монику, её шёлк, её аромат и её власть от их мира. И в тот самый момент, когда узкая щель исчезла и металл с глухим стуком сомкнулся, его вежливость исчезла. Это произошло мгновенно. Словно кто-то выдернул шнур из розетки. Галантная улыбка сменилась гримасой тяжёлого, плохо скрываемого раздражения. Плечи, до этого расправленные в идеальной осанке, опустились. Он резко, с почти физической ненавистью дёрнул узел галстука, словно срывал с шеи удавку, которая душила его последние сорок минут. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и жадно, глубоко вдохнул, как ныряльщик, вынырнувший с большой глубины, где лёгкие уже горели от нехватки кислорода. Он развернулся и пошёл обратно в сторону кабинета. В его походке исчезла светская вальяжность и вернулась та хищная, пружинистая напряжённость, которую Лаура знала слишком хорошо. Господин Сайяф прошёл мимо её стола, даже не взглянув на неё, и бросил на ходу: – Через пять минут. В моём кабинете.       Лаура смотрела на его удаляющуюся спину, на широкие плечи под тканью костюма. Её сердце забилось быстрее, но теперь это был не тот липкий, удушающий страх, что раньше. Это было предвкушение. Пьянящее, стыдное, но такое жгучее, что на долю секунды перехватило дыхание. Она подождала ровно пять минут, следя за секундной стрелкой, как за обратным отсчётом на таймере бомбы. Затем встала и прошла к его двери. В кабинете всё ещё висел аромат духов Моники. Здесь, в царстве кожи, табака и его запаха, он казался чужим и враждебным. Словно метка другой территории. – Даже не предупредила, что приедет.       Господин Сайяф стоял у открытого окна, спиной к двери. – Решила нагрянуть и проверить, чем я тут занимаюсь. Хотя ей всё равно. Старая привычка контролировать всё вокруг.       Мужчина вдавил окурок с ненужной силой, ломая фильтр, пока тот не превратился в бесформенное крошево табака и пепла. Затем медленно повернулся к Лауре. В его глаза вернулся тот знакомый мрачный, оценивающий блеск, который она знала лучше, чем своё отражение в зеркале. Это был взгляд голодного зверя, вернувшегося в дикую природу после вынужденного пребывания в клетке контактного зоопарка. Ему нужно было выветрить запах её духов. Ему нужно было подтверждение своей безграничной, абсолютной власти, которую он не мог проявить там, в мире равных ему людей. – Подойди.       Лаура сделала несколько шагов вперёд. Воздух между ними наэлектризовался, став настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом. Господин Сайяф обошёл стол, сел в своё массивное кожаное кресло, откинувшись на спинку и широко раскинув руки по подлокотникам, занимая максимум пространства. – На колени.       Лаура рефлекторно опустилась перед ним. Узкая юбка-карандаш врезалась в бёдра. Он по-хозяйски положил тяжёлую ладонь ей на затылок, впиваясь пальцами в волосы у корней, и без лишних слов одной рукой расстегнул брюки. Направив её лицо к себе, господин Сайяф до самого основания вошёл в открытый рот и начал двигаться, забивая горло резкими, глубокими толчками. Ему нужно было не просто удовольствие. Ему нужно было смыть с себя приторный вкус общепринятых приличий. Вытравить остатки присутствия Моники своим мускусным, тяжёлым запахом пота и возбуждения.       Стоя на коленях, чувствуя вкус соли и кожи, смешанный с металлическим привкусом крови от прикушенной губы, Лаура испытывала сложную смесь физического отвращения – мышцы челюсти сводило судорогой от перенапряжения – и тёмного искупления. В нормальном мире то, что происходило сейчас, было бы насилием. Но для неё это было чем-то настоящим.       Через пару минут он издал короткий, гортанный рык. Сжал её волосы и замер, ударяя в горло густой горячей струёй, заставив Лауру рефлекторно сглотнуть, чтобы не захлебнуться. Господин Сайяф удерживал её затылок ещё несколько долгих секунд, пока последние спазмы не отпустили его тело. Тяжело дыша, он выдернул бумажную салфетку из диспенсера, молча сунул её Лауре, чтобы вытереть рот, и отвернулся.       Встав со своего кресла, он застегнул пряжку ремня, достал пачку сигарет, подошёл к окну и с силой распахнул его, впуская в комнату прохладный воздух. Щёлкнула зажигалка. Он глубоко затянулся и выдохнул едкий дым в открытый проём, вглядываясь в сумерки. – Можешь идти. Доделай отчёты.       Лаура с трудом поднялась с колен. Ноги затекли, челюсть ныла. Не глядя на него, она вышла из кабинета и, оказавшись в туалете, поправила макияж и собрала рассыпавшийся пучок, пытаясь скрыть следы того, что произошло. Девушка рассматривала красные пятна на своём лице, и вдруг перед глазами всплыл образ Моники. Её идеальная, волосок к волоску, укладка. Её чистый шёлк. Её улыбка. Она никогда не будет стоять вот так, на коленях, давясь его членом. Он наверняка оберегал её от этой грязи, от этой тьмы, которая жила в нём и требовала выхода. А вот Лаура... Лаура как раз была создана для этой грязи. Она была его сточной канавой для всего, что не вписывалось в глянцевую картинку его успешной жизни. Лаура постепенно начинала понимать, что была хранительницей его секретов. Она знала его настоящего. Она была его личной шлюхой, которую нельзя заменить, потому что никто другой не выдержит эту правду. И эта мысль, сколь бы чудовищной она ни была, позволила ей выпрямить спину, выйти из туалета и вернуться к своему столу, чтобы доделать отчёты.