Часть 11.

      В пятницу вечером внутренняя сторона бёдер всё ещё ныла, храня саднящую память о его недавней, бессловесной разрядке прямо на краю его стола. И сейчас она мечтала только об одном: добраться до своей норы, снять одежду и провалиться в сон. Она выключила компьютер, схватила сумку и направилась к выходу, надеясь незаметно раствориться в темноте коридора. Но внезапно дверь кабинета господина Сайяфа распахнулась и на пороге возник его силуэт, уже облачённый в безупречное кашемировое пальто. – Я отвезу тебя.       Сердце Лауры пропустило удар. – Нет, что вы, господин Сайяф... Не стоит беспокоиться, я вызову такси или доеду на метро... – Я не спрашивал, чего ты хочешь. Идём.       Мужчина развернулся и направился к лифту, даже не оглянувшись. Лауре ничего не оставалось, как покорно двинуться следом.       Всю дорогу она сидела, вжавшись в кожаное сиденье его автомобиля. В голове не укладывалось, зачем он это делает. Подвезти секретаршу до дома в дождь? Это было слишком человечно для него. Слишком нормально. Из-за этого она ожидала подвоха. Нового условия, которое он озвучит перед тем, как высадить её. Но он молчал, продолжая везти машину.       За тонированными стёклами освещённые проспекты сменились угрюмыми переулками спальных районов, пока они не подъехали к её дому. Господин Сайяф припарковал свой автомобиль у облупленного подъезда и заглушил мотор. Лаура вышла, надеясь, что на этом всё закончится. Но вместо этого услышала, как хлопнула водительская дверь. Господин Сайяф вышел следом, кивнув на тёмный подъезд. Они молча поднялись по лестнице, пропитанной густым запахом табака и, достигнув её этажа, остановились у обшарпанной двери. Из-за дрожащих рук Лаура долго не могла попасть ключом в скважину, чувствуя кожей нетерпеливое дыхание за спиной. Наконец замок щёлкнул, и они вошли. Она включила тусклый свет в прихожей и с замиранием сердца наблюдала за тем, как господин Сайяф прошёл в комнату, затем прошла следом и вдруг замерла, похолодев от ужаса. На неубранной кровати лежали её новые кружевные комплекты, которые выглядели как неуместная, почти пошлая роскошь посреди разрухи. Лаура в панике бросилась к изголовью, скомкала ткань и запихнула её под подушку, чувствуя, как уши начинают гореть огнём. Господин Сайяф заметил это движение, но лишь устало, с легкой насмешкой повёл бровью. Игнорируя её молчаливую мольбу об уходе, он подошёл к подоконнику, где рядом с полуживым цветком стояла старая, потрёпанная обувная коробка. – Не надо... – вырвалось у Лауры.       Но слова застряли в горле, стоило ему повернуть голову. Девушка отступила назад, чувствуя себя посторонней в собственной квартире. Он открыл крышку и в комнате повис тонкий, сладковатый запах сухих цветов и пыли. – Что это за гербарий? – Первым, что он извлёк из коробки, была засушенная роза с осыпающимися лепестками.       Не дождавшись ответа, господин Сайяф разжал пальцы, и цветок с сухим шелестом упал обратно в коробку. Затем он достал сложенный вчетверо листок бумаги и развернул его. – «Посетить Лувр»... «Стать независимой»... «Найти настоящую любовь»... – Это был её список «Мои цели на ближайшие 5 лет», написанный много лет назад перед отъездом в Париж. – Ты притащила этот мусор через всю страну?       Лаура стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Его слова падали на неё, как тяжёлые камни в мутную воду, поднимая со дна ил сомнения. Она смотрела на эти вещи в его руках, и вдруг магия воспоминаний рассеялась. Роза превратилась в бессмысленный кусок сухой органики, собирающий пыль. Вырезки из журналов показались верхом безвкусицы. А список целей – глупостью наивной деревенской дурочки, которая возомнила, что может чего-то добиться. Ей стало невыносимо стыдно за ту прежнюю Лауру, которая всё это собирала и хранила. Зачем она это делала? Как могла верить в эту чушь? К горлу подкатила тошнота. – Этой грязи здесь не место, – сказал он, бросив листок обратно в коробку поверх мёртвой розы. – Избавься от этого.       Она растерянно посмотрела на него. Что ей сделать? Выбросить коробку в мусорное ведро? Просто вынести на помойку? Это казалось слишком простым. Недостаточным для той силы отвращения, которую он только что продемонстрировал. Господин Сайяф сунул руку в карман пальто и достал серебряную зажигалку Zippo. Знакомый, резкий металлический щелчок откидываемой крышки прозвучал оглушительно громко в тишине её убогого жилища. Он крутанул колёсико. Вспыхнуло ровное голубовато-жёлтое пламя, которое в этой полутёмной комнате почему-то показалось единственным источником смысла. – Сожги всё это, – приказал он, протягивая ей горящую зажигалку.       Лаура протянула руку. Гладкий нагретый металл лёг в ладонь тяжёлым, обязывающим грузом. – Там. В раковине. Чтобы не спалила свою конуру.       Всё происходило будто в вязком, душном сне. Она прошла на крошечную кухню, поставила коробку на ржавое дно раковины и поднесла пляшущий огонёк к краю картона. Но рука предательски дрогнула, из-за чего пламя едва не лизнуло её собственную кожу. Лаура ниже наклонила зажигалку и наконец огонь жадно уцепился за сухой угол. Она неотрывно смотрела, как корчатся в огне глянцевые снимки Эйфелевой башни. Как чернеют и исчезают строчки из списка целей. Как вспыхнувшая сухая роза за секунду оставляет после себя лишь ломкий серый скелет.       Господин Сайяф остался в дверном проёме, небрежно прислонившись плечом к косяку. Его тёмные глаза внимательно фиксировали, как она своими же руками уничтожает то, что ещё час назад считала ценным.       Огонь продолжал разгораться, и Лаура чувствовала, как внутри неё продолжает расширяться гулкая пустота, которая, на удивление, совсем не пугала. Наоборот. Эта новая, выжженная дотла территория была готова, чтобы её заполнили чем-то другом. Или кем-то.       Через несколько минут последняя искра погасла, оставив в раковине лишь горку чёрного, жирного пепла и недогоревших обрывков. Лаура захлопнула зажигалку и включила воду. Ледяная струя ударила в обугленные остатки, мгновенно превращая их в грязную жижу, которая неохотно уходила в слив.       Господин Сайяф подошёл к ней сзади – она ощутила его жар раньше, чем он коснулся её – и забрал зажигалку из её разжавшихся пальцев. Его тяжёлое, молчаливое присутствие за спиной было лучшим подтверждением того, что ритуал был завершён правильно.       Теперь, когда мусор был уничтожен, ничтожность её жилища казалась ещё более вопиющей. Словно огонь, сжегший все воспоминания, заодно безжалостно высветил каждый изъян, каждую трещину на грязной штукатурке. Лаура всё больше начинала чувствовала себя неуютно в собственном доме. Но это тягостное ощущение прервала вибрация лежавшего на тумбочке телефона. Экран засветился в полумраке. Мама. Сердце забилось в горле паническим комком. Лаура замерла, глядя на телефон. Её первой мыслью было сбросить вызов. Спрятать этот вопящий кусок пластика, пока Он не увидел. Но было уже поздно. Господин Сайяф стоял посреди комнаты, не вынимая рук из карманов пальто, и смотрел на вибрирующий телефон с тем же выражением брезгливого интереса, с каким несколько минут назад разглядывал засушенную розу. – Ответь.       Лаура нервно сглотнула. – Я... я могу перезвонить позже... – Ответь сейчас. – Он сделал короткий жест подбородком в сторону телефона. – И поставь на громкую связь.       Лаура подошла к тумбочке. Палец дрожал так сильно, что она лишь со второй попытки попала по значку динамика. – Алло? Лаура?       Голос матери ворвался в маленькую, пропахшую гарью комнату. – Ну наконец-то! Я места себе не нахожу. Ты не звонила две недели. Я думала, что-то случилось...       Стоявший рядом господин Сайяф слушал, и его молчание давило тяжелее гранитной плиты. Она кожей чувствовала, как он оценивает каждое её слово, каждую паузу. – Всё в порядке, – её собственный голос прозвучал пугающе отстранённо. – Точно? Ты какая-то... странная. Ты не заболела? Голос такой... – Я занята, мам. – В десять вечера? Лаура, что происходит?       Господин Сайяф чуть прищурил глаза. Это был сигнал. Заканчивай. – Я сказала, что я занята.       Лаура повысила голос, вкладывая в него те самые стальные, режущие нотки, которые она так часто слышала от Сайяфа. – У меня много работы. И у меня сейчас нет времени на пустую болтовню.       На том конце провода повисла оглушительная тишина. Лаура живо представила себе растерянное, обиженное лицо матери, застывшее с телефонной трубкой в руке где-то в далёком, ненужном Лионе. – Лаура, почему ты так говоришь со мной? Что случилось?       Этот вопрос, полный неподдельной боли, вызвал у неё приступ удушливой паники. Она не могла на него ответить. Не при нём. И уж тем более не себе. – Мне пора.       Она нажала на красную кнопку отбоя, обрывая голос матери на полуслове. Лаура стояла над погасшим телефоном, с ужасом осознавая, что осталась одна. Абсолютно одна в этом жестоком мире. Голова закружилась, и ей показалось, что прямо сейчас она рухнет в чёрную бездну под ногами. Но тут господин Сайяф подошёл к ней вплотную и, ничего не сказав, положил ладонь ей на затылок и сжал собранные в пучок волосы, заземляя её. Головокружение мгновенно прошло. Пустота внутри не исчезла, но перестала быть такой пугающей. Теперь она была до краёв заполнена им. Лаура закрыла глаза и едва заметно прижалась затылком к его ладони, принимая эту замену.       После того вечера недели потекли вязкой, однообразной чередой, похожей на густую патоку. Лаура существовала в мыльном пузыре, который сама же и создала, методично отсекая всё, что не касалось Него.       Наступил день зарплаты. Лаура привычно ожидала увидеть стандартное уведомление о зачислении той скромной суммы, которой хватало на аренду, еду и проезд. Но когда телефон звякнул и она взглянула на экран, цифры заставили её замереть. Сумма была огромной. Нереальной. Она в три раза превышала её оклад. Сначала она подумала, что бухгалтерия что-то напутала. Какой-то невнимательный клерк добавил лишний ноль или перепутал счета. В голове мгновенно вспыхнула мысль: её обвинят в присвоении того, что ей не принадлежит. Сжимая телефон в ладони, она направилась к кабинету господина Сайяфа, готовая покаяться в грехе, который даже не совершала. – Господин Сайяф... – её голос предательски дрогнул. – Прошу прощения. Кажется, произошла ошибка с начислением зарплаты в этом месяце.       Мужчина дописал слово в документе, аккуратно закрыл перьевую ручку колпачком и только тогда удостоил её взглядом. – Ошибки нет.       Лаура растерянно моргнула, всё ещё протягивая ему телефон с открытым банковским приложением. – Но сумма... она в три раза больше обычной. Это... – Я знаю, какая там сумма, потому что лично её утвердил. – Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. – Считай это компенсацией. За переработки.       Лаура замерла. Он платил ей не за работу с документами. Он платил за использование её коленей на его ковре. За её абсолютную, собачью покорность. За каждый синяк, оставленный на её теле. За то, как она безжалостно оборвала разговор с матерью по одному его щелчку. Нормальный человек на её месте сгорел бы от стыда. И Лаура ждала этого. Она ждала, что почувствует себя дешёвкой. Но стыд не пришёл. Вместо него внутри начало разливаться извращённая гордость. Она посмотрела на цифры на экране ещё раз. Сумма была внушительной. И это означало одно: она не была офисной подстилкой на один раз. Она была эксклюзивным предметом роскоши, содержание которого обходилось недёшево. Господин Сайяф мог не ценить её как человека, но он определённо ценил её как свою собственность и готов был платить высокую цену за это право пользования её тела. – Спасибо, господин Сайяф.       Он коротко кивнул, принимая её благодарность как должное, и вернулся к бумагам.       В эти выходные Лаура не стала тратить свалившееся на неё состояние на улучшение быта. Не купила продуктов, не отложила ни цента на чёрный день. Вместо этого она отправилась в бутики, витрины которых раньше обходила стороной, где купила тончайшее шёлковое бельё, единственным предназначением которого было разорваться под нетерпеливыми пальцами господина Сайяфа. Затем прикупила плотные консилеры для идеального камуфляжа багровых меток на шее и дорогой косметики. Гели, лосьоны, сыворотки, обещавшие невозможное. И никакого цветочного флёра, как у Моники. Она должна была пахнуть ничем. Абсолютной чистотой. Чтобы, когда господин Сайяф касался её, на коже оставался только его запах.       В понедельник вечером, когда офисный гул стих, Лаура заканчивала архивацию данных. Она была настолько поглощена мерцанием монитора и монотонным стуком клавиш, что потеряла связь с реальностью. Но резкий звук открывшейся двери заставил её вздрогнуть. Господин Сайяф, одетый в своё пальто, вышел из кабинета и подошёл к её рабочему месту. – Твоя нора мне надоела, – произнёс он, с глухим металлическим стуком бросив на стол связку ключей с магнитной картой доступа. – От твоей одежды вечно пахнет затхлостью и чужим куревом. Меня это начинает раздражать. К тому же, я не намерен больше терпеть твои опоздания из-за проблем с метро.       Господин Сайяф кивнул на ключи. – Я снял для тебя квартиру. В новом комплексе, в сорока минутах езды отсюда. Адрес на карте. Переезжаешь послезавтра утром. Вещи собирай быстро. Старый хлам оставь там. Купишь всё новое на деньги, которые я тебе дал.       Он развернулся и пошёл к лифту, оставив её смотреть на связку ключей, холодно блестящих под офисным светом.       Утро среды прошло как в тумане. Покидая свою убогую квартиру, Лаура не испытывала ни капли ностальгии. После того как она своими руками сожгла здесь часть своего прошлого, эти обшарпанные стены окончательно стали для неё чужими. Она собрала только самое необходимое: документы, новую косметику и то шёлковое бельё, которое недавно приобрела для господина Сайяфа. Старая одежда, книги, щербатая посуда – всё осталось на своих местах, брошенное, как омертвевшая змеиная кожа. Последним движением она захватила старую тканевую сумку – ту самую, которую он так презирал. На секунду рука дрогнула, вспоминая тяжесть учебников Сорбонны и вкус дешёвых утренних круассанов, а затем Лаура скомкала её и с силой запихнула в переполненный мусорный пакет.       Девушка прибыла по новому адресу с одной спортивной сумкой. Новое жильё оказалось именно таким, каким она его себе представляла. Это была просторная студия с панорамными окнами. Дизайнерский минимализм в серых и бежевых тонах, где мебель выглядела так, будто на ней никто никогда не сидел – и не должен был.       Вечером она замерла напротив ростового зеркала в прихожей, всматриваясь в своё отражение, пока не поняла: она не узнаёт человека, смотрящего на неё. Шёлковая блузка. Неестественно прямая спина. Пустые глаза. Шея, на которой под слоем плотного консилера, была спрятана его метка. Той Лауры, которой она была ещё несколько месяцев назад, больше не существовало. Она растворилась без следа. Все невидимые нити, связывавшие её с прошлым, были перерезаны: вещи сожжены или выброшены, контакты оборваны, старые маршруты стёрты. Новый адрес, новая одежда, новый распорядок. У неё не осталось ничего своего. Она жила в его стенах. Она ела на его деньги. Она носила одежду, выбранную для его, и только его, удовольствия. Её тело, её время, даже ход её мыслей – всё принадлежало ему. Ей больше не нужно было принимать решения. Не нужно было бороться за выживание. Не нужно было даже быть личностью. От неё требовалось только одно – быть полезной, чистой и безотказной вещью, которая всегда была под рукой.       Лаура выключила свет, прошла в спальню и легла на огромную, мягкую кровать. Закрыв глаза, она мгновенно провалилась в сон без сновидений. Сон, который отделял её от четверга. От момента, когда Хозяин вернётся и снова вдохнёт в неё жизнь своим приказом.