Часть 13

Следующие несколько часов на вечеринке прошли для Халбранда в тумане раздражения. Он на автомате общался с разными людьми, пил виски, но его взгляд постоянно скользил по толпе, выискивая знакомую стройную фигуру в чёрном. Её нигде не было. Она словно испарилась, провалилась сквозь землю сразу после их столкновения. И в нём, вопреки всей его уверенности, начало зудеть крошечное, ядовитое сомнение. А вдруг? Вдруг она и правда не хочет этого свидания? Вдруг её ненависть — не игра, не прикрытие, а единственная правда в их общем безумии? Мысль о том, что она могла быть по-настоящему равнодушна к нему, была невыносимой. Она грозила обрушить всю хрупкую конструкцию его самоуверенности. Он отошёл в тихий угол, прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь заглушить внешний шум. Ему нужно было доказательство. Не её слова — они лживы. А что-то настоящее. И он нашёл его в памяти. Он заставил себя заново пережить те несколько минут в коридоре. Он вспомнил не её крики, не её слова. А её тело. Её реакцию. Он вспомнил, как она не отпрянула сразу, когда он прикоснулся к её губам. Та доля секунды, когда она замерла, парализованная. Он вспомнил, как её дыхание перехватило, когда он стоял так близко. Он увидел в памяти, как зрачки её глаз расширились, вобрав в себя весь окружающий свет, когда он вёл её за руку. Это были неосознанные, физиологические реакции, которые невозможно подделать. «Нет, — мысленно прошептал он, и сомнение стало отступать, сменяясь знакомым, тёплым чувством власти. — Она не безразлична. Она напугана. Напугана тем, что чувствует. А страх... — на его губах дрогнула тень улыбки, — страх так же близок к влечению, как ненависть к любви». Он открыл глаза. Вечеринка снова обрела чёткие очертания. Он знал. Она могла бежать сколько угодно, могла кричать о своей ненависти, но её тело выдавало её с головой. И этого ему было вполне достаточно. Завтрашнее свидание состоится. И он заставит её признать ту правду, что скрывалась под слоем страха и гнева.

***

Галадриэль лежала на своей кровати, уставившись в потолок, и внутри неё бушевал пожар. Не ярости — та уже выгорела, оставив после себя горький пепел стыда и самоотвращения. Самый страшный кошмар стал явью: он был прав. Он был прав в каждом слове, в каждом насмешливом взгляде. Она хотела этого свидания. Не для Мирд. Для себя. Та часть её, которую она так яростно отрицала, жаждала этого — опасности, накала, того тёмного тока, что пробегал по её жилам в его присутствии. Она ненавидела его за то, что он видел её насквозь. Но ещё сильнее она ненавидела себя за то, что он видел правду. «Почему? — билась она в отчаянии, ворочаясь на простынях. — Почему этот... этот парень такой странный? Почему его цепляет не восхищение, не обожание, а её чистейшая, кричащая ненависть?» И тут её осенило. Мысль была настолько простой и ясной, что от неё перехватило дыхание. Его никто никогда не любил по-настоящему. Никто не любил его той любовью, которая видит тебя без масок и принимает со всеми твоими демонами. Его любили за его деньги, за его статус, за его внешность. Его боготворили, им восхищались, ему завидовали. Но его не любили. И он, с его проницательным, израненным умом, это понимал. И её ненависть... она была другой. Она была честной. Она была настоящей. Она была эмоцией, направленной лично на него, на его сущность, а не на блестящую обёртку. В её ярости не было скрытого восхищения. В её отторжении не было желания обладать. Это была чистая, неразбавленная эмоция. И для человека, прожившего всю жизнь в мире фальши, эта ненависть была глотком свежего воздуха. Она доказывала ему, что он существует. Что он может вызывать в ком-то что-то столь же сильное и реальное. Он цеплялся за её ненависть, потому что это было единственное подлинное чувство, которое когда-либо испытывали к нему. И в этом была чудовищная, извращённая трагедия. И её собственная. Потому что теперь она была втянута в эту больную игру, став для него источником той самой «искренности», в которой он так отчаянно нуждался. И сбежать от этого было уже невозможно. Галадриэль ворочалась, пытаясь выбросить Халбранда из головы, но он был повсюду. В темноте за закрытыми веками она видела его насмешливый взгляд, чувствовала призрачное тепло его пальцев на своей коже. Почему? Почему он, олицетворение всего, что она презирала, не выходил из её мыслей? Она пыталась найти логичное объяснение. Вызов. Он был самой сложной головоломкой, которую она когда-либо встречала. Под маской циничного хама скрывалась ранимая, запутанная личность, и её разум, всегда стремившийся к анализу, жаждал разгадать его. Но это было слишком просто. Её интересовала не просто разгадка. Её интересовало... его внимание. Та самая опасная, сосредоточенная мощь, которую он направлял исключительно на неё. Они были похожи между собой больше, чем она способна была признать. Оба они прятали свою боль, свою уязвимость за неприступными стенами. Он видел в ней родственную душу — другого изгоя, притворяющегося «нормальным». Он был напоминанием о той части её самой, которую она пыталась похоронить, — о дикой, непокорной, жаждущей жизни девушке, которая существовала до аварии. Он будил в ней не только ненависть, но и то, что она боялась больше всего, — желание чувствовать снова. Даже если эти чувства были разрушительными. И поэтому он не уходил. Потому что, ненавидя его, она ненавидела ту часть себя, что откликалась на его вызов. А бороться с самой собой — самая безнадёжная битва из всех. Галадриэль лежала в темноте, уставившись в потолок, и чувствовала, как телефон в её руке становится поразительно тяжёлым. Глупая, тайная часть её надеялась, что экран вспыхнет. И он вспыхнул. Вибрация отозвалась эхом в её тихой комнате. Она медленно подняла его. Сообщение было от Хала. hal.brand: Я когда-нибудь говорил тебе, что ты чертовски красивая? Слова были простыми, но они ударили по девушке с неожиданной силой. Не было привычной язвительности, никакого подтекста, только странная, голая прямота. И тогда она поняла. Он пьян. Это знание пришло интуитивно — в этой внезапной, неуклюжей откровенности с его стороны. Она не ответила сразу. Она просто смотрела на эти слова, чувствуя, как в груди что-то сжимается и тает одновременно. Галадриэль смотрела на сообщение, и её пальцы сами потянулись к клавиатуре. Это было глупо, безрассудно, но та часть её, что жаждала понять его, оказалась сильнее голоса разума. galadriel_.: Ты что, пьян? Ответ пришёл почти мгновенно, словно он ждал этого вопроса. hal.brand: Ужасно пьян. Но это не значит, что я не прав. Она не могла с этим спорить. В его пьяной прямоте была жуткая доля истины. galadriel_.: Пьяные люди редко бывают правы. Они просто более громко озвучивают свои заблуждения. hal.brand: О, смотри-ка, философ в юбке. А ты когда-нибудь была так пьяна, что переставала притворяться? Вопрос застал её врасплох. Она притворялась каждый день. Притворялась сильной. Притворялась, что ей не больно. Притворялась, что он не занимает все её мысли. galadriel_.: Я не притворяюсь. hal.brand: Врёшь. Все притворяются. Я... я мастер по этой части. Но ты... ты смотришь на меня, и твои глаза кричат правду. Самую уродливую, самую прекрасную правду. Я ненавижу это. И жить, блять, без этого не могу. Гал замерла, читая его слова. Это была не игра. Это была исповедь. Пьяная, несвязная, но настоящая. galadriel_.: Зачем ты пишешь это? Чего ты хочешь, Халбранд? На этот раз пауза затянулась. Три точки пульсировали так долго, что она уже подумала, что он отключился. hal.brand: Тебя. Одно слово. Всего одно. Тебя. Оно горело на экране, ошеломив Гал до глубины души. Все его предыдущие намёки, угрозы и игры меркли перед этой пьяной, неприкрытой правдой. В нём не было желания обладать, не было стремления сломать. Было лишь сырое, неумелое признание в том, что её существование стало для него необходимостью. Гал не ответила. Она не могла. Её пальцы онемели, а разум застыл в попытке осмыслить это. Он не хотел её ненависти, не хотел её покорности. Он хотел её. Со всей её яростью, её болью, её непокорностью. Он хотел той самой сути, которую она так тщательно скрывала ото всех, включая саму себя. Она представила его — пьяного, одинокого, с телефоном в руке в каком-то пустом, роскошном помещении. Он отбросил все свои защиты, все свои маски, и остался лишь с этим одним, единственно важным словом. Телефон снова завибрировал, вырывая её из оцепенения. hal.brand: Просто... не исчезай. И в этих трёх словах она услышала не приказ, а мольбу. Мольбу того самого мальчика, которого никто никогда по-настоящему не любил, к единственному человеку, который посмел показать ему что-то настоящее, даже если это была ненависть. Галадриэль медленно выдохнула, её сердце бешено колотилось. Она всё ещё боялась его. Всё ещё ненавидела. Но теперь она понимала, что их связь — это не битва, а странный, извращённый танец двух одиноких душ, нашедших друг в друге то, чего им так отчаянно не хватало. И, закрывая глаза, она с ужасом осознавала, что уже не может, да и не хочет, из этого танца выйти. Слово «Тебя» всё ещё пылало на экране, но теперь его смысл начал проникать глубже, в самые потаённые уголки её тела. Сначала это была лишь мысль, абстрактная и пугающая. А потом... потом она почувствовала. Тёплую, тягучую волну, поднимающуюся откуда-то из глубины её живота. Лёгкую, предательскую пульсацию в самом низу. Это было возбуждение. Чистое, физиологическое, неконтролируемое. Оно смыло всю ярость, весь страх, оставив лишь оголённые нервы и странную, влажную тяжесть между ног. И тогда её разум, предательский и быстрый, набросился на это ощущение, дал ему форму. Она зажмурилась, и перед ней возникло его лицо — не насмешливое, а сосредоточенное, с тёмным, голодным блеском в глазах. Она представила его руки. Не те, что грубо хватали её за запястье, а другие — сильные, уверенные, с длинными пальцами, которые медленно скользят по её коже. Она почувствовала их призрачное прикосновение на своих бёдрах, раздвигающих её ноги. Услышала его низкий, хриплый шепот где-то у самого уха. Внизу живота что-то ёкнуло, и по телу пробежала дрожь — не от страха, а от предвкушения. Она представила его вес на себе, его губы на своей шее, его тело, входящее в неё, заполняющее ту пустоту, что грызла её изнутри. Она резко вдохнула и открыла глаза, пытаясь отогнать этот образ. Но было поздно. Тело уже проснулось, потребность уже зажглась. Она ненавидела его за это. Ненавидела себя за эту слабость. Но под слоем ненависти бушевало нечто иное — тёмное, влажное, непреодолимое желание, которое он разбудил одним-единственным словом. И она с ужасом понимала, что завтрашнее свидание будет не битвой... А капитуляцией. Оно может стать исполнением этой опасной, пьянящей фантазии. Сознание Галадриэль плыло, уносимое мутной волной нарастающего возбуждения. Мысли спутались, оставив лишь острые, чувственные образы. Его руки. Его вес. Его голос. Её собственная рука, будто жившая своей собственной волей, скользнула вниз, под край трусиков. Пальцы наткнулись на влажное, напряжённое тепло. Она резко выдохнула, когда подушечка указательного пальца коснулась набухшего, невероятно чувствительного клитора. Это было самопредательство, падение в бездну, но она уже не могла остановиться. Закрыв глаза, она позволила фантазии поглотить себя. Она представила, что это его пальцы. Не её собственные неуверенные прикосновения, а его — твёрдые, требовательные, знающие точно, чего она хочет. Она вообразила, как он прижимает её к стене, его горячее дыхание обжигает шею, а его рука властно движется между её ног. Как он смотрит на неё в этот момент — с тем самым хищным, одержимым взглядом, который одновременно пугал и сводил с ума. Её пальцы задвигались быстрее, в такт бешеному стуку сердца. Она вцепилась другой рукой в простыню, сминая ткань в отчаянной попытке удержаться в реальности. Но реальность ускользала, заменяясь жаркой, тёмной фантазией, где он был повелителем её тела. Вот он входит в неё. Медленно, неумолимо, заполняя её всю. Вот его губы приникают к её губам, заглушая её стон. Вот он шепчет ей на ухо что-то похабное, и от этого её всю выгибает в немом крике. Волна нарастала, неотвратимая, всесокрушающая. Она закусила губу до боли, пытаясь сдержать звук, рвущийся из горла. Тело напряглось в дуге, каждый мускул кричал от натяжения. Её тело пронзил спазм. Такой резкий и мощный, что у неё потемнело в глазах. Её тело вздрогнуло в немой судороге, вырывая из груди сдавленный, хриплый стон. Пальцы судорожно сжали простыню, а затем она безвольно рухнула на матрас, грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в висках. Влажность между ног и дрожь в ослабевших мышцах были безмолвным свидетельством её поражения. Она кончила. Кончила, представляя его. Того, кого она должна была ненавидеть. И в горькой, сладкой пустоте, наступившей после оргазма, она с ужасом понимала, что завтрашнее свидание уже не было игрой или долгом. Оно было неизбежностью. И её тело, предавшее её так позорно, уже ждало его.