Часть 14

На следующий день Халбранд поджидал её в университетском коридоре, прислонившись к стене. Вчерашнее пьяное откровение и её молчаливый, но красноречивый уход из переписки оставили в нём странное, непривычное чувство — нечто среднее между надеждой и нервным ожиданием. Он видел, как она идёт, опустив взгляд, и приготовил лёгкую, почти беззаботную улыбку. — Эй, призрак, — окликнул он её, шагнув навстречу. — Я... — он хотел пошутить насчёт их свидания, но не успел. Галадриэль вздрогнула, будто его голос был ударом хлыста. Она резко подняла на него голову, и в её глазах он увидел не привычный гнев, а что-то более острое и горькое — стыд. Чистый, обжигающий стыд. Прежде чем он успел что-либо понять, она грубо, с силой, оттолкнула его плечо, заставив отступить. — Отвали! — её голос прозвучал хрипло и резко, не оставляя пространства для дискуссии. Ощущения Халбранда были подобны ледяному душу. Всё его лёгкое, почти игривое настроение мгновенно испарилось, сменившись сначала шоком, а затем — волной жгучего, беспомощного гнева. Он был уверен, что вчера между ними что-то изменилось. Его пьяная исповедь, её молчание... он чувствовал тончайшую нить, протянувшуюся между ними. А сейчас она оборвала её с такой жестокостью, будто ничего и не было. Он смотрел на неё вслед, сжимая кулаки. Внутри всё кипело. Он видел, как напряжены её плечи, как она старается не встречаться с ним взглядом. И он понял. Это была не просто злость. Это была паника. Паника от той близости, которую он почувствовал, и которую она ощутила в ответ. Она не просто злилась на него — она бежала от самой себя, от той части, что откликнулась на него. И это осознание принесло с собой не триумф, а странную, горькую пустоту. Он снова стал для неё монстром, угрозой. А вчерашняя ночь, этот мимолётный проблеск чего-то настоящего, оказался всего лишь иллюзией, порождённой алкоголем и темнотой. — В чём дело, Галадриэль? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он не мог просто так отпустить её, не поняв этого внезапного ледяного отпора. Глаза Гал бегали туда-сюда. Её плечи были напряжены струной. — Всё в порядке, — её голос был плоским, металлическим. — Я приду на твоё ебаное свидание. Но это не значит, что ты можешь доставать меня здесь. Нас могут увидеть. Она произнесла это так, будто он был чем-то заразным, позорным пятном, которое нужно скрывать от людских глаз. Халбранд тяжело сглотнул. Ком в горле мешал дышать. Он видел, как дрожит её рука, сжимая ремень рюкзака. Это была не просто злость. Это был страх. Но страх чего? — Я... — он попытался найти слова, понять эту резкую перемену. Вчера она позволяла ему прикасаться к её губам, пусть и чтобы заставить замолчать. А сегодня смотрела на него, как на грязь. Как на прокажённого. — Что случилось? Вчера всё было... иначе. — Не важно, что было вчера. Я об этом не думаю, — Гал едко бросила это через плечо и зашагала прочь, оставив его одного в пустом коридоре с гудящей в ушах тишиной и горьким осадком непонимания. Он остался стоять, пытаясь собрать в голове обломки их странных, противоречивых отношений. Она боялась не его. Она боялась их. Боялась, что кто-то увидит, как он с ней говорит. Боялась, что её свяжут с ним. И этот страх был унизительнее любой её ненависти. Потому что он означал одно: несмотря на всё, что было между ними, для неё он всё ещё был позором, который нужно скрывать. Не только ради Мирдании. А потому что она боялась, что он может причинить ей боль. Боялась, что все будут знать её как очередной трофей Халбранда.

***

Халбранд провёл весь день в мучительном ожидании, каждый час казался вечностью. Когда он наконец подъехал к её дому, его руки сжимали руль от напряжения. Галадриэль, наконец, вышла — хмурая, в большом растянутом худи, намеренно скрывавшем все линии её тела. Лицо было бледным, без намёка на макияж. Она даже не хочет мне нравиться, — с горькой усмешкой подумал он, наблюдая, как она нехотя подходит к машине. Он вышел, чтобы открыть ей дверь с показной, джентльменской учтивостью, на которую она даже не взглянула. Всю дорогу до пристани царило гнетущее молчание. Он украдкой наблюдал за ней. Она смотрела в окно, словно за ним разворачивался самый захватывающий пейзаж в мире, а не промозглые коробки города. На пристани дул холодный, пронизывающий ветер с воды. Он достал из багажника тёплый плед и термос. — Чай? Облепиховый, — предложил он, протягивая ей пластиковый стаканчик. — Согреешься. — Не надо, — она резко отвернулась, скрестив руки на груди. Он ухмыльнулся, глядя, как её плечи слегка вздрагивают от холода. Упрямая дура. Но его улыбка была беззлобной. Потом он неожиданно для самого себя начал говорить. Сначала о чём-то нейтральном, а потом... потом слова потекли сами. — Знаешь, у меня был старший брат, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти задумчиво. — Мы с ним, бывало, целыми днями на великах гоняли. Он меня всему учил. Как от родителей секреты прятать, как кадрить девчонок... — он усмехнулся и замолчал, глядя на тёмную воду. Галадриэль резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь. —Зачем ты мне это рассказываешь? — прошипела она. — Я не хочу этого знать. Я не хочу узнавать тебя ближе. Он встретил её взгляд, и его губы растянулись в той самой, язвительной ухмылке, которая сводила её с ума. —А что, страшно? Боишься обнаружить, что у монстра под кроватью тоже было детство? Они сидели так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло сквозь толстый свитер. Плед лежал между ними, как хрупкое белое знамя перемирия в войне, которую никто из них не собирался заканчивать. Ветер свистел в ушах, а в воздухе висели невысказанные слова и воспоминания, которые он ей подарил, и которые она так отчаянно отталкивала. — Знаешь, Гал, — его голос приобрёл неожиданную серьёзность, нарушая тишину, — Надеюсь, мы сделали всё правильно. Она медленно повернула к нему голову, темная бровь поползла вверх в немом вопросе. —О чём ты? — её голос прозвучал настороженно, будто она ожидала очередной колкости. — Об извинениях, — пояснил он, не отводя взгляда от её лица. — Тех самых, что я принёс Мирдании. Потому что, кажется, они сработали. Я снова начал ей... нравиться. — Он намеренно сделал паузу, давая ей прочувствовать каждый слог. — А вот она мне... — он замолчал, и в его зелёных глазах вспыхнул опасный, изучающий огонёк. Он наклонился чуть ближе, и его шепот смешался с шумом ветра. — ...Нет. Он видел, как её глаза метнулись в сторону, пытаясь избежать его взгляда. Как её зубы сомкнулись на нижней губе, заставляя её побелеть от нажима. Как ей стоило титанических усилий не отвести взор, выдерживая этот безмолвный допрос. И это его забавляло. Эта внутренняя борьба, эта попытка сохранить холодную маску, в то время как всё её тело выдавало смятение, было для него лучшим развлечением. Её молчание было красноречивее любых слов. Он наслаждался этим моментом. Буквально впитывал каждое её движение, каждое изменение в её лице. Она была умной девушкой. Чёрт возьми, она была, пожалуй, единственной, кто видел его насквозь. И он был абсолютно уверен, что она уже поняла. Поняла, на что он намекает. Поняла, что та, которая ему нравится, сидит прямо сейчас напротив, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев и губами, почти закушенными до крови. И наблюдать за этой внутренней борьбой было для него самым изощрённым удовольствием. Видеть, как в её глазах молнией проносится догадка, а затем — ярость от того, что он заставляет её это осознать. Видеть, как её гордость борется с тем тёмным, запретным любопытством, которое он в ней пробудил. Она ненавидела его в эту секунду больше, чем когда-либо, и именно это делало его триумф таким сладким. Он не просто играл с ней. Он заставлял её играть с самой собой. Заставлял её признать, что его внимание, его ядовитые комплименты и даже эта жестокая игра — всё это было адресовано ей. И что где-то в глубине души она этого жаждала. Эта мысль заставляла его кровь бежать быстрее. Он был кукловодом, а она — самой прекрасной и самой интересной марионеткой, и каждый её вздрагивающий нерв был ниточкой в его руках. — Меня не волнует, кто тебе нравится, — выдавила Галадриэль, глядя куда-то в сторону, в тёмные воды залива. Её голос дрогнул ровно настолько, чтобы он это заметил. Притворство было настолько прозрачным, настолько жалким и в то же время отчаянным, что Халбранд не сдержал короткого, тихого смешка. Он рассмеялся не потому, что это было смешно, а от восхищения. Восхищения её упрямством, её попыткой сохранить лицо, когда всё в ней кричало об обратном. — Конечно, не волнует, — прошипел он, его улыбка стала шире, почти оскалом. — Абсолютно. Поэтому ты сидишь здесь, на свидании со мной, дрожишь от холода и злости, но не уходишь. Потому что тебе совершенно всё равно. Галадриэль промолчала, сжимая края пледа так, что суставы побелели. Он видел, как по её спине пробежала дрожь. Чувствовал, как её сопротивление тает как сливочное масло на солнце под его сокрушительным натиском. — Знаешь, почему я здесь? — выпалила Гал, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты меня заставил. Шантажом. Он снова рассмеялся. Этот смех был мягче прежнего, почти снисходительным. — Гал, не надо, — Халбранд покачал головой, его взгляд был тёплым и пронзительным одновременно. — Мы это уже проходили. Невозможно заставить кого-то делать то, чего он не хочет. Ты могла послать меня к чёрту. Проглотить обиду Мирдании. Но ты здесь. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро. — Ты сидишь со мной на холоде, потому что часть тебя... та самая, что кусалась в библиотеке и отвечала на мои сообщения... отчаянно хочет понять, что будет дальше. — Замолкни, — прошипела Галадриэль, её голос был резким, как удар хлыста. Она неожиданно посмотрела на часы на своей руке. — Свидание окончено. И сразу хочу уточнить кое-что... — она перевела на него тяжёлый, испытующий взгляд, в котором не осталось ничего, кроме холодной решимости. — Ты правда оставишь меня в покое после этого? Всё веселье, вся самодовольная уверенность мгновенно испарились с лица Халбранда. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым и давящим. Внутри него что-то болезненно сжалось — горячий ком протеста и горького предвкушения потери. Он видел в её глазах не просто желание уйти, а потребность отрезать всё раз и навсегда. И это было невыносимо. Он тяжело, почти нервно сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Слово, которое он должен был сказать, обжигало ему губы. — Да, — выдавил он наконец, и это прозвучало хрипло, почти как признание поражения. — Оставлю тебя в покое. Она кивнула, коротко и деловито, словно только что заключила сделку, и поднялась, чтобы уйти. — Я тебя подвезу, — быстро сказал он, вставая вслед за ней. Его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — На улице холодно. Не хочу, чтобы ты заболела. Это была последняя, жалкая попытка удержать её, продлить эти мучительные и такие желанные минуты хотя бы на несколько мгновений. Он видел, как она замерла, ощущал её внутреннюю борьбу. И с облегчением, смешанным с новой волной боли, увидел, как её плечи слегка опустились в немом согласии. Она сдалась. Сдалась на его последнее, прикрытое заботой условие. А он... он сидел за рулём и смотрел на её профиль, освещённый уличными фонарями, и отчаянно хотел, чтобы эта поездка, это свидание, эта странная, болезненная близость длилась целую вечность.